Лето Оливии прошло в тумане горя и отчаяния: она почти не отличала один день от другого, не замечала ни радости по поводу окончания войны, ни возвращения молодых людей домой из дальних мест службы, ни снятого затемнения и колючей проволоки, ни отвода войск. Грандиозные мировые события едва скользили по краешку ее сознания: отставка Уинстона Черчилля с поста премьер-министра после неожиданной убедительной победы лейбористов на выборах; бомбардировка Хиросимы и Нагасаки и объявление о победе над Японией. «Двадцать тысяч тонн ядерной энергии в бомбе размером с мяч для гольфа… Это положит конец войне, какой мы ее знаем сейчас», – гласила первая страница газеты «Дэйли экспресс», которую Оливия увидела в приемной врача в Пензансе. Она пришла туда однажды утром, уверенная, что умирает от какой-то загадочной болезни. Это оказалось неправдой, однако чувство надвигающейся гибели преследовало ее всю дорогу домой.
Она перестала водить Мэри в школу и из школы – та ходила сама, закутавшись в плед с узором «пейсли», под которым Оливия с Хамидом когда-то спали… и не только. Она не стирала наволочку, на которой он лежал: ткань все еще хранила его пряный мужской запах, хотя с каждым днем тот становился все слабее.
Дом стал грязным и запущенным, что вполне соответствовало настроению Оливии, как и вид Мэри – пружинистые рыжие волосы девочки вскоре стали такими же лохматыми, как шерсть бродячей кошки, охотившейся в саду. Однажды ее отправили домой с запиской от школьного секретаря: «Мы знаем, что положение у вас трудное, но просим вас внимательнее следить за чистотой и опрятностью вашего ребенка и его одеждой, иначе мы будем вынуждены обратиться в соответствующие органы».
Вашего ребенка… Оливия закрыла глаза, сама не своя от нахлынувшего горя, которое только слегка заглушала злость. Затем она затащила Мэри в буфетную, где целый час терла ее мочалкой и мылом. Процедура сопровождалась укусами и царапинами (со стороны Мэри), пощечинами и тряской (со стороны Оливии). Она сломала расческу, пытаясь продраться сквозь спутанные волосы девочки, и в конце концов, когда поняла, что колтуны ей не одолеть, отхватила целые пряди волос кухонными ножницами, которые давно нуждались в заточке.
– Ненавижу тебя! Ненавижу тебя, жирная корова! – завопила Мэри, когда Оливия наконец отпустила ее.
Мэри убежала наверх в свою комнату, и через минуту оттуда донесся пронзительный вопль: она увидела свою изуродованную прическу в зеркале на туалетном столике. Всю следующую неделю Мэри наотрез отказывалась ходить в школу, и поэтому, когда в среду днем зазвонил телефон, именно она сняла трубку.
Оливия вышла из гостиной, где кормила попугая. У того тоже был не самый бодрый вид.
– Кто это?
Мэри молча сунула ей трубку.
Оливия приложила ее к уху и услышала шум океана.
– Алло, – прошептала она в испуге. Кто это? Школа, которая будет требовать объяснений, где Мэри? Полиция, куда ее вызывают для дачи показаний? Хамид, где бы он ни был?
Или это какой-нибудь его родственник, который звонит, чтобы сообщить о смерти Хамида? Оливию затрясло.
– Ливи? Это ты, chérie?
– Мамочка! – Облегчение было таким громадным, что ей пришлось сесть на пол, чтобы колени не подкосились. – Мамочка, ты где?
– Еду домой, доченька. В субботу днем прибуду лондонским поездом. Попроси Джаго, чтобы встретил меня на вокзале с машиной.
– Мир?
Джаго сунул плитку шоколада в нагрудный карман и довольно погладил его.
– Мир.
После этой покупки сладостей Оливии по карточкам больше не полагалось до конца месяца, однако она решила, что дело того стоит.
– Никто ничего не скажет, мисс, я об этом позабочусь. Нипперу я уже все высказал, а Джем и сам знает, что не стоит болтать лишнего.
– Вообще-то я даже ничего плохого не сделала, – с вызовом сказала Оливия.
Джаго посмотрел ей в глаза – самую чуточку дольше, чем следовало, и Оливия почувствовала, как что-то шевельнулось внутри – не стыд, скорее некое понимание и смущение.
Поезд опаздывал. Вместо того чтобы сидеть и неловко молчать с Джаго, Оливия стала ждать у турникета, глядя на пыхтящий локомотив, кативший по извилистой линии рельсов, которая огибала залив Маунтс-Бэй. Она вспомнила, как в последний раз провожала здесь отца. Как он потрепал ее по волосам и подарил ей «Лейку». Казалось, это происходило в какую-то другую эпоху, до того, как все стало тусклым и серым, во времена, когда она еще была невинным ребенком. Оливия подумала, тут же ощутив укор совести, что лучше бы она сейчас встречала здесь отца. Но это была нехорошая мысль, и она попыталась прогнать ее, хоть и не совсем успешно.
Через несколько минут она заметила мать в толпе прибывших пассажиров. Та шла по перрону, и перья на ее шляпке развевались, а рядом шагал носильщик с чемоданами. Даже издали Оливия заметила, как мама похудела. Она незаметно затянула пояс своего габардинового плаща так, что едва могла дышать.
– Доченька!
Эстель Китто окутала дочь облаком духов, затем взяла ее за плечи и оглядела критическим взглядом.
– Боже мой, тебя нужно срочно вести к парикмахеру – у тебя такой вид, будто тебя за ноги по кустам тащили!
Оливия скрестила руки на груди, словно обозначая буферную зону.
– И жарко ведь сейчас в этом старом плаще! – рассмеялась Эстель. Сама она выглядела безупречно: в сшитом на заказ костюме, в туфлях на высоких каблуках, словно только что с журнальной фотосессии.
– Это единственная вещь, которая на мне сходится, – хмуро ответила Оливия. – Я потратила все свои одежные карточки на Мэри. Она все растет и растет.
Словно облачко прошло по миловидному лицу Эстель Китто.
– Ах да, Розмари… – пробормотала она, и лицо у нее стало непроницаемым.
Джаго закрепил чемоданы на выдвижном багажнике в задней части «Flying 8», и они двинулись в путь. Миссис Китто жизнерадостно болтала всю дорогу, расспрашивала управляющего фермой о новостях из жизни местных жителей – обо всех происшествиях, смертях, скандалах. Джаго был, как обычно, немногословен и не давал особых поводов для расспросов, поэтому больше рассказывала Оливия – о бомбардировке Пензанса, о крушении немецкого самолета, о смерти Мейми Робертс и о побеге военнопленных.
– Так и не нашли ни того нациста, ни того цветного парня, – заключил Джаго.
Эстель поймала взгляд дочери в зеркале заднего вида.
– Боже мой, да это целая драма! Я хочу услышать все в подробностях, когда мы приедем домой.
Оливия отвернулась.
Они проехали мимо коттеджей Рагинниса, и Джаго остановил машину у ворот, ведущих к морю, а затем, демонстрируя великолепную выдержку и недюжинную силу, втащил два тяжелых чемодана по крутым ступенькам. По пути он распихивал ногами в стороны ежевику и крапиву, заполонившие заброшенный Оливией сад за лето.
Пока они шли по тропинке, Оливия пыталась найти убедительное оправдание для присутствия в доме попугая, однако так ничего и не придумала. Но как только они подошли к входной двери, та тут же распахнулась, и за ней, бледная на фоне полутемного коридора, показалась Мэри – в белом цельнокроеном платье, с коротко стриженными волосами, что делало ее похожей на призрак какого-то беспризорника викторианских времен.
Увидев ее, Эстель застыла на месте. Затем она жестом показала Джаго, чтобы тот оставил сумки в прихожей, и велела ему отогнать машину в гараж, а ключ бросить в щель для писем. Когда он скрылся из виду и уже не мог ничего услышать, у мамы поникли плечи, и она резко спросила девочку:
– А ты почему все еще здесь?
Светлые глаза Мэри стали тревожными.
– Я… я не знаю.
– Почему твоя мать не забрала тебя, как только это стало безопасно, как мы договорились?
Мэри обхватила себя руками за плечи, словно пыталась сама себя утешить, и опустила взгляд на элегантные туфли миссис Китто.
– Не знаю, – повторила она едва слышным шепотом.
Эстель была неумолима.
– Где твоя мать? Она что же, думает, что теперь, когда Тони умер, она имеет право требовать чего-то от меня? Так пусть выбросит это из головы!
Оливия почувствовала, как в голове складываются кусочки пазла, образуя весьма неприглядную картину. Но не мог же отец… с этой ужасной Уинни? Она посмотрела на Мэри новыми глазами, заметив песчаный цвет ее волос, а потом, когда Мэри испуганно подняла взгляд, характерные светло-голубые радужки… Как же она раньше не замечала этого сходства?
– Она уехала, – кое-как выдавила из себя девочка. – Уехала и бросила меня.
– Миссис Огден сказала, что ее мать умирает, – тихо объяснила Оливия. – А потом села на поезд, и мы больше ничего о ней не слышали.
Алые губы Эстель вытянулись в твердую линию.
– Ну, здесь эта девочка оставаться не может. Я не хочу иметь с ней никакого дела.
Все эти долгие месяцы Оливия только и мечтала о том, как избавится от этой маленькой змеючки. Но когда ее мать произнесла эти жестокие слова и Оливия увидела, как задрожал у девочки подбородок, в ней что-то надломилось. Она глубоко вздохнула.
– У нее никого нет на свете. Только мы. Только наш дом.
Миссис Китто отвернулась.
– Я поговорю с полицией.
Пока мать распаковывала вещи наверху, Оливия поставила чайник и заварила чай. Она все еще не придумала подходящего оправдания для присутствия попугая и боялась, что мать в таком настроении, как сейчас, скорее всего, выставит его из дома вместе с Мэри. Но, наливая вторую чашку, она услышала длинный свист, доносившийся из гостиной. Поставив чайник на стол, Оливия бросилась по коридору и с тревогой заглянула в комнату из-за дверного косяка. Эстель Китто смотрела на клетку, где Габриэль устроился на жердочке в самой милой позе и почти что подмигивал ей, дергая верхним веком.
– Где ты раздобыла это дивное создание? – спросила мама, не оборачиваясь.
От облегчения у Оливии даже колени ослабели. К тому времени, как она закончила рассказ о спасении попугая от деревенских рыбачек, угрожавших его ощипать и съесть, мама открыла дверцу клетки, и Габриэль уселся ей на руку, тихонько квохча, будто огромная курица.
– Меси мешки! – пробормотал он. – Меси мешки!
Эстель замерла.
– Что ты сказал? – спросила она у попугая, но тот захлопнул клюв. Эстель повернулась к дочери. – Он говорит «месси муш ки» – это значит «нет проблем» по-арабски.
Миссис Китто нахмурилась.
– Где это он научился арабскому?
По телу Оливии пробежал электрический разряд: внезапное, острое, радостное и горестное воспоминание о том, как Хамид разговаривал с попугаем на своем диковинном языке, а Габриэль щелкал клювом и иногда повторял за ним.
– Я думала, он просто болтает какую-то бессмыслицу.
– Это даже не классический арабский – тогда было бы «маафи мушкиль». А это произношение больше похоже на дариджу… – задумчиво проговорила мама.
– Ничего себе, – сказала Оливия, стараясь придать разговору легкий тон и увести его в сторону от опасной темы. – Я и не знала, что ты эксперт по арабскому языку.
И тут вдруг все стало на свои места.
– Ты была с папой в Алжире? – внезапно спросила она. Это казалось безумием: мама же работала в банке на Треднидл-стрит! Но Оливия вдруг почувствовала, что открыла еще одну неудобную правду. Она вспомнила телефонные звонки, оправдания матери, что та никак не может приехать, роскошные французские подарки на день рождения, помехи на линии, интуитивное ощущение огромного расстояния, разделявшего их во время редких разговоров.
Эстель, прищурившись, бросила на Оливию выразительный взгляд.
– Не глупи. Давай-ка, сними плащ и приведи себя в порядок. Я вижу, ты тут без меня запустила дом, но пора все вернуть на круги своя. В том числе теперь ты снова будешь одеваться как юная леди, а не как мальчишка-оборванец. Я хочу видеть тебя в платье.
– У меня нет ничего подходящего по размеру, – повторила Оливия.
Эстель Китто вздохнула.
– Завтра отвезу тебя в «Симпсонс» в Пензансе. Иди наверх и постарайся сделать что сможешь.
Оливия отчаянно рылась в сундуке и шкафу и наконец остановилась на твидовой юбке и старой папиной рубашке, которую надела навыпуск. Все это она дополнила ослепительно ярким шарфом, завязанным небрежным узлом: она надеялась, что это отвлечет внимание матери от других ее недостатков, наименьшим из которых были ноги, волосатые, будто гусеницы. Однако Эстель, хоть она и не была самой заботливой матерью на свете, нельзя было отказать в наблюдательности.
– Как ты умудрилась так поправиться на карточном рационе, chérie? – Она покачала головой. – Эта рубашка выглядит ужасно. Хотя бы заправь ее в юбку, вот так…
За этим последовала короткая стычка: Эстель пыталась придать дочери более элегантный вид, а Оливия по мере сил отбивалась от сильных рук, тянувшихся к поясу ее юбки. Когда стало ясно, что без насилия тут ничего не выйдет, ситуация зашла в тупик. Оливия выпустила запястья матери и шагнула назад. Рано или поздно она все равно узнает: лучше уж сразу схватить крапиву твердой рукой.
Эстель Китто окинула взглядом фигуру дочери.
– Боже мой, Оливия, что ты наделала?
– А разве непонятно?
Звук пощечины отдался эхом от деревянных панелей. Оливия не сделала никакой попытки защититься, просто стояла с красной от удара щекой и тяжело дышала.
Мэри смотрела на них обеих через перила.
– Я видела ее голой с мужчиной в саду.
Эстель подняла на дочь своего мужа ледяной взгляд.
– Он хотел убить ее, как убил Мейми, – выпалила Мэри. – И кожа у него была черная, как у дьявола.