– Она была настоящей маленькой змеючкой, – вздыхает Оливия. – Вечно шпионила и подглядывала, доставляла мне кучу неприятностей. Наверное, она думала таким образом завоевать расположение моей матери, но та-то была не дура.

Мы сидим втроем в гостиной, и я смотрю то на Оливию, то на Рози – Розмари. Сводные сестры, запутавшиеся в паутине лжи и секретов, – две рыбы, которых вытащили из моря одной сетью.

– Ты сама искала неприятностей на свою голову! – возмущается Рози. – Я думала, он хочет убить тебя, как убил бедную Мейми.

– Он не убивал Мейми и не хотел убить меня, тупица ты!

– Я же была еще маленькой, – фыркает Рози. – Я не понимала, что происходит на самом деле. Просто увидела, как этот цветной парень на тебе лежит. Мне и в голову не могло прийти, что ты сама этого хотела. Это было отвратительно. – Она косится на меня и тут же отводит глаза. – Грязь. Быть не со своим, а с чужаком.

Оливия выпрямляет спину.

– Ты невежественная старая жаба. Хамид был хорошим человеком, лучшим из всех, кого я знала, и цвет его кожи не имел никакого значения.

– Это был скандал, – упрямо бурчит Рози. – И тогда был скандал, и всегда так будет.

– Но она любила его, что же тут скандального? – не выдерживаю я.

– Теперь это уже неважно, – грустно говорит Оливия. – Это было так давно.

– Скандалы никогда не умирают. – Рози складывает руки в притворно благочестивом жесте. – Я могла бы найти себе мужа получше, если бы не ты. Все эти годы мне нельзя было даже в церкви показаться, вся деревня о тебе шепталась, дети в школе говорили всякие гадости.

– По-твоему, ты могла бы найти кого-то получше бедного Джема? Да кто еще согласился бы взвалить на себя такое бремя? Не знаю, как он-то тебя столько лет терпит.

– По крайней мере, я не прожила всю жизнь старой девой, убиваясь по мужчине, черному, как дьявол, который еще и бросил меня беременной!

Я пропускаю мимо ушей ядовитые обличения Рози.

– Кузина Оливия, вы были беременны?

Она медленно кивает.

– Я узнала об этом сразу после того, как Хамид уехал. Все то время, когда мы спали вместе, я думала, что мы заговоренные или что я не могу забеременеть. К тому времени, когда вернулась мама, скрывать было уже невозможно.

«Кто это с тобой сделал? – спросила она. – Солдат? Или какой-нибудь парень с фермы?» Я не хотела ей рассказывать, но Розмари, конечно, не удержалась и все раззвонила: о Хамиде, о том, что я прятала в доме убийцу, а потом каким-то образом помогла ему бежать. – Оливия поворачивается к Рози. – Неловко же тебе, наверное, было, когда ты притащила в дом сержанта Ричардса и мистера Уайта, а там никаких следов подозреваемого? Они, скорее всего, решили, что ты просто глупая сплетница.

Но мама-то, конечно, все это выслушала, особенно когда Розмари – милая Розмари – показала ей мои рисунки, портреты Хамида в альбомах, которые она украла. Решила использовать свой шанс – показать ей, кто из нас хорошая дочь, да? Оливия, мол, шлюха, зато я – пай-девочка. – При этом воспоминании руки у старухи сжимаются в кулаки. – Мама взяла все рисунки и сожгла их, не говоря ни слова.

Когда она узнала, что я беременна, я думала, она меня убьет, – такой у нее был дикий взгляд. Она пригласила миссис Такер, чтобы та позаботилась о Розмари и доме, и повезла меня в Лондон на «Flying 8», всю дорогу не снимая ноги с педали газа. Сказала, что на поезде ехать нельзя, чтобы никто меня не увидел. Потом оставила меня там со своими знакомыми, и я жила у них с полгода, до самых родов. Но ребенок родился мертвым.

Ее темные глаза делаются тоскливыми.

– Спустя какое-то время, когда я уже достаточно окрепла, меня посадили на поезд и отправили обратно в Пензанс. К тому времени, как я приехала домой, мать была уже больна. Она вернулась с войны с каким-то легочным заболеванием, а потом подхватила еще и грипп, и с каждым днем ее состояние ухудшалось. Она умирала несколько месяцев. Вот тогда, когда она совсем ослабела, правда и вышла наружу. Я была безжалостна и не давала ей увильнуть от моих вопросов. У отца был роман не с самой Уинни, а с ее сестрой Имоджен, но та умерла в родах, и Уинни осталась с ребенком на руках. Наверное, поэтому она никогда не была по-настоящему привязана к этой девочке. Папа устроил так, чтобы после бомбежек Эксетера они обе приехали в Корнуолл, в безопасное место, но мама так и не смогла это принять, поэтому, когда Уинни привезла Розмари, это стало для нее поводом бросить все и сбежать. Не думаю, что мама когда-нибудь по-настоящему хотела детей – избытка материнских чувств у нее определенно не было. Она любила папу и острые ощущения. Поэтому она и пошла добровольцем в Службу специальных операций и добилась направления в Алжир, чтобы служить рядом с ним. Но потом его отправили на Сицилию во время вторжения союзников, и там он погиб в бою. После этого маме уже нечего было терять. Она уехала во Францию, участвовала в Сопротивлении, стала одним из самых дерзких агентов и получила награду. Но вернулась она совсем другим человеком. В ней не осталось ни капли любви, и, наверное, поэтому она была так жестока к нам обеим.

Когда мама умерла, то оставила мне и дом, и все, что в нем было, а Розмари ничего. Я пыталась поступать с ней и Джемом по справедливости, но ведь счастливых семей на свете не бывает, так?

Она улыбается мне короткой грустной улыбкой.

– Это было очень странное время. Чего только вокруг не творилось: общество перевернулось с ног на голову. Люди слегка повредились умом – от страха, от свободы, от бунтарства. Покопайся в истории любой семьи, и найдешь глубоко зарытые тайны: внебрачных детей, романы с заезжими военными, двоеженство, людей, живущих вместе под вымышленными именами, криминальные аборты, детей, усыновленных собственными бабушками и дедушками и выданных за своих. Чего только не происходило под прикрытием войны. Время было отчаянное, и люди вели себя так, будто могут умереть в любую минуту. Но они не умерли, наступил мир, и обществу пришлось как-то возвращаться к порядку, к нормальной жизни. Все эти неприглядные истории заметались под ковер, о них не принято было говорить.

Я просто хотела бы… – По лицу Оливии проходит дрожь. – Я просто хотела бы увидеть своего ребенка, просто подержать его на руках. Или ее. Мне даже не сказали, какого пола был мой ребенок. Я даже не успела придумать ему имя. Мне дали только прядку его волос – странное суеверие, но я их сохранила. Спрятала в медальон. Просто старинная вещица из корнуолльского олова, не очень ценная, по крайней мере для других, но вот она пропала, и у меня больше ничего не осталось.

Она выглядит совершенно подавленной.

Рози неловко ерзает в кресле. Опускает голову, производит какие-то сложные манипуляции со своим шарфом и свитером, а затем протягивает Оливии массивный овальный кулон на серебряной цепочке.

– Забирай уж обратно, раз так, – говорит она грубоватым тоном. – Но там ничего нет – он не открывается.

Оливия берет кулон и начинает с ним возиться. Какой-то скрытый механизм довольно громко щелкает, и кулон открывается. Я вытягиваю шею. Внутри кулона лежит прядь тонких темных волос, перевязанная белым атласным бантиком, а за ней – что-то похожее на крошечную фотографию. Оливия бережно вынимает волосы и прижимает их к щеке, устремив взгляд куда-то внутрь себя. И теперь я вижу, что это не фотография, а миниатюрный рисунок – портрет, выполненный с любовью и вниманием к деталям. Черные волосы, смуглая кожа, карие глаза, изогнутые озорными полумесяцами, длинный прямой нос, полные губы, острые скулы. Портрет такой живой, что словно излучает доброжелательность. Сердце у меня замирает, а потом начинает биться быстро-быстро.

Звонок в дверь заставляет меня вскочить от неожиданности, а старушки сидят, уставившись друг на друга. Я бегу к окну. Там стоит Реда, как будто его вызвали по волшебству, открыв медальон. Но к тому моменту, когда я успеваю объяснить, кто пришел, и впустить его в дом, мой мозг уже сделал выводы.

Реда проходит за мной в гостиную, его взгляд скользит по комнате, останавливается на Рози, а затем возвращается ко мне. Я слегка качаю головой.

– Я сказал своей невестке, что вы уже дома, – говорит он Оливии, – и она сделала для вас подарок!

Та же доброжелательность, та же яркая любовь к жизни, горящая в его глазах… но черты лица другие, и даты никак не сходятся. Я просто романтичная идиотка, делающая поспешные и абсурдные выводы.

Оливия тем временем оживляется, глядя на коробку.

– Подарок?

Реда подмигивает мне.

– Мы с Бекки заварим чай, а потом посмотрите.

Я выхожу за ним в прихожую, закрываю за собой дверь. На кухне, пока мы кипятим чайник и собираем поднос для чая, я ввожу Реду в курс дела.

– Нацист! – присвистывает он. – Какая удивительная история. И алжирский возлюбленный…

Он улыбается мне, и я чувствую, как у меня подгибаются колени.

Затем он говорит:

– А не опасно оставлять Оливию и Рози Спэрроу наедине?

– Честно? Понятия не имею.

Но когда мы, заварив чай и собрав поднос, возвращаемся к двери гостиной, Оливия с Рози сидят, склонившись над медальоном, а Габриэль на книжном шкафу чистит расправленное крыло с таким довольным видом, как будто ничего лучше компании двух без конца препирающихся друг с другом сестер на свете и быть не может.

Реда ставит поднос на стол, и обе старухи смотрят на него, а затем друг на друга. Происходит что-то странное, но я не совсем понимаю, что именно. Вероятно, это просто приятное оживление, которое всегда вызывает появление красивого мужчины в женском обществе, – и Рози, надо сказать, не проявляет никаких признаков того отвращения, с каким она говорила о темной коже Хамида.

Я разливаю всем чай, а затем Реда снимает ткань, которой он накрыл центральную часть подноса, и мы видим тарелку с изысканными пирожными в форме полумесяцев, посыпанными сахарной пудрой. На каждом ряд крошечных знаков: маленькие треугольники и кружки, линии и точки, в точности как узоры на воротах к морю.

Оливия берет одно пирожное и подносит к лицу.

– О! – восклицает она. – Большое спасибо.

– Je vous en prie, madame, – Реда прикладывает руку к сердцу в знак учтивости.

– Шокран безеф! – отзывается Оливия, и они улыбаются друг другу, радуясь этой маленькой космополитичной беседе. Оливия пробует маленький кусочек, откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Наконец она тихонько спрашивает:

– Как вы сказали, откуда они у вас?

– Их испекла жена моего брата, Амина. Она научилась этому рецепту от нашей матери.

– Хамид тоже пек такие пирожные, хотя во время войны миндаль достать было негде. Приходилось собирать лесные орехи с кустов, обжаривать и толочь: ужас, сколько возни! Но я ела точно такие же, когда ездила в Марокко.

– Вы были в моей стране!

Реда восклицает это с восторгом: у них двоих, оказывается, есть общее волшебное место.

Оливия улыбается своим воспоминаниям.

– Это было так давно. Хамид прислал мне письмо, но оно шло очень долго. В день, когда я его получила, я отправила ему телеграмму, и мы договорились встретиться в Касабланке. Чудесная была поездка. Куда он меня только не возил – к своим сестрам в Уджду, на юг в горы, далеко в пустыню. Я ездила на верблюде по Сахаре – можете себе представить? Мы лежали рядом под звездным небом, под мириадами звезд, и мне хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Но, конечно, закончилось – я и оглянуться не успела, как уже плыла на корабле обратно в Англию. Всю дорогу до дома проплакала.

– А вы никак не могли остаться? – спрашиваю я. – Выйти за него замуж, поселиться в Северной Африке, строить там совместную жизнь?

Я разочарована тем, что Оливия вернулась домой: ведь любовь должна побеждать все, разве нет?

– Хамид сказал, что для меня там небезопасно, особенно в Алжире. Повсюду были беспорядки. Французские власти принимали жесткие меры, поэтому к европейцам многие относились неприязненно. Официально война за независимость еще не началась, но Хамид уже знал, что ее не избежать. Я пыталась уговорить его уехать со мной в Корнуолл, но он сказал, что не может оставить свою семью без поддержки.

А потом он прислал мне вот это.

Она роется в сумочке, достает конверт и вынимает из него сложенный листок бумаги с официальной печатью красными чернилами и буквами МККК.