– Кто-то испортил наши ворота! – громогласно объявила Мэри. Она стояла посреди кухни, уперев руки в бедра, и от этого вид у нее был еще более воинственный, чем обычно. Юбка задралась, лиф туго натянулся. Оливия поняла, что школьная форма стала девчонке тесна, и, вероятно, уже давно. Такие детали часто ускользали от ее внимания, особенно теперь, когда Мэри стала одеваться сама. Новую форму Оливия купить не могла: одежные карточки она обменяла на продукты у миссис Клемо с фермы возле школы, – но надо будет хотя бы на этой расставить швы и отпустить подол. Мысль о том, столько возни будет с этим перешиванием, испортила Оливии настроение: из всех предметов в школе домоводство у нее было самым нелюбимым. Сколько раз мисс Эппльярд заставляла ее перешивать подол на том клетчатом фартуке? «Десять стежков на дюйм, Оливия. Сколько раз тебе повторять? Ну в самом деле, как посмотришь – подумаешь, что обезьяна шила…» Весь класс покатывался со смеху. Оливия ненавидела всех, а особенно мисс Эппльярд.
– Что там такое с воротами? – спросила она. Только сегодня утром она бегала в бухту купаться, и вроде бы все было в порядке.
– Кто-то изрезал их ножом! – возмущенно заявила Мэри. – Кресты, треугольники и еще что-то. Вид ужасный.
Девочка имела в виду защитную резьбу Хамида. Оливия едва не рассмеялась, но ни к чему было дразнить Мэри: между ними и так царило в лучшем случае шаткое перемирие.
– Но эта резьба там уже давно. Если бы ты ходила со мной плавать, то заметила бы. – И тут демоническая сторона ее натуры взяла верх. – Тебе было бы полезно заняться спортом, знаешь ли, – ты немного растолстела.
– Неправда!
Мэри скрестила руки на груди, чтобы скрыть свою фигуру.
Несмотря на скудный рацион, она была довольно упитанной, чем выделялась среди местных ребятишек, тощих и юрких. Вероятно, причина крылась в кулинарных талантах Хамида: он мог приготовить вкусную и сытную еду из любых остатков и консервов, какие только хранились в доме, из бульона, сваренного из костей, из кроликов, которых ловил ночью на побережье, из диких растений и трав, из картофеля, цветной капусты и яблок – Оливия собирала их на окраинах полей Робертсов. Он готовил, пока Мэри была в школе, а Оливия прятала его творения в кладовой или в кастрюле с крышкой. Мэри, приходя домой, заставала ее у плиты, помешивающей вкусное рагу, приправленное черемшой и горчичным семенем. Хамид даже ульи в саду поставил и ухаживал за пчелами, пока Оливия с Мэри ужинали на кухне: теперь они ели мед каждый день.
– Я ненавижу море, – с яростью сказала Мэри. – К тому же, если я пойду с тобой купаться, ты меня, чего доброго, утопишь. Ты с радостью от меня избавилась бы. Ты хотела бы, чтобы я тоже исчезла, как мама!
Это было так близко к правде, что Оливия едва не признала это вслух. Она уже научилась ловить себя на недобрых мыслях и сдерживать слова, которые рвались с языка. Не всегда, но хоть иногда. Хамид не раз упрекал ее за плохое обращение с девочкой.
– Неужели ты не можешь быть с ней помягче? У нее же нет родителей, только ты. Неудивительно, что она такая сердитая и озлобленная. В ее мире так мало любви – ты же видишь, как ей не хватает человеческого тепла.
Хамид был прав. Он всегда был прав. Хотя он никогда не оставался с ними в одной комнате, у него был слух летучей мыши и терпение святого. Он пек для девочки маленькое печенье – масло и муку для него Оливия выменивала в деревне на мед из их ульев и лесные орехи, собранные в придорожных зарослях. Мэри уплетала это печенье горстями, не подозревая о его происхождении.
«Дома, – задумчиво вспоминал Хамид, – моя мама пекла печенье из миндаля и масла, в форме рогов газели и звездочек, – оно так и таяло во рту. И пирожные, посыпанные семенами фенхеля и приправленные водой с ароматом цветов апельсина. В детстве я готовил вместе с ней – лепил звезды и полумесяцы, потому что у меня пальцы были потоньше. Как бы мне хотелось испечь такое для тебя и Мэри!»
– И вообще, – заявила Мэри, – не я одна тут толстая.
И, довольная этим тонким оскорблением, убежала наверх.
В отместку Оливия открыла к чаю банку мясных консервов.
В ту ночь она лежала в объятиях Хамида в задней спальне, которая была дальше всего от комнаты Мэри на верхнем этаже. Они всегда запирали ее на ключ. Свою комнату Оливия тоже запирала – отчасти для того, чтобы Мэри не открыла дверь и не обнаружила, что ее нет в кровати, отчасти для того, чтобы девчонка не таскала у нее заколки, карандаши и монеты. Пару месяцев назад у них вышла особенно неприятная ссора: Оливия поймала Мэри, когда та крадучись выскользнула из комнаты родителей с шелковым шарфом, который, как Оливия помнила, отец купил маме в подарок на день рождения. Когда она гневно спросила девочку, зачем та взяла шарф, это вылилось в потасовку. Оливия выхватила шарф из рук Мэри, и вместе с ним выпало мамино жемчужное ожерелье – то самое, в три ряда, в котором мама была на свадебных фотографиях. Нить порвалась, драгоценные жемчужные бусины раскатились по полу и по лестнице. Когда Мэри отказалась их собирать, Оливия дала ей крепкую затрещину – наутро девчонка пошла в школу с синяком на щеке, даже холодные компрессы не помогли.
На следующий день Оливия стала убирать комнату Мэри и обнаружила сокровища, спрятанные на дне ее шкафа: украшения и флаконы с духами, коробки из-под сигарет, цветные карандаши, чулки, ленты, серебряный свисток, рыболовные блесны, которые отец делал своими руками, старые фотографии каких-то незнакомых людей, сувенирные полкроны, иностранные марки, коробки спичек и ее любимый мастихин. Оливия унесла все это вниз и разложила на обеденном столе. Вещи заняли его почти целиком. Когда Мэри вернулась из школы, Оливия поманила ее в дом.
– Думаю, я должна позвонить сержанту Ричардсу, – мрачно сказала она, пока девчонка пыталась вырваться из ее рук. Тут уже были и слезы, и показное раскаяние. Но в те же выходные у Оливии пропало несколько альбомов. Мэри вернулась домой только к ночи. Оливия услышала шаги на скрипучей лестнице, а потом дверь ее комнаты тихонько открылась и закрылась. К тому времени ярость Оливии уже улеглась, однако она испытала некоторое удовлетворение при мысли о том, что девчонка, очевидно, легла спать голодной.
С тех пор они жили в состоянии постоянной войны, ожидая друг от друга худшего. Оливия знала, что Мэри за ней шпионит, пытается найти какую-то зацепку в противовес ее угрозе поговорить с сержантом Ричардсом. Поэтому они всегда держали дверь в запасной комнате запертой, а любви предавались, когда Мэри была в школе, или глубокой ночью, прикрывая друг другу рты руками (глаза Хамида сияли темными полумесяцами над бледными пальцами Оливии). Но все равно пружины кровати скрипели, и им часто приходилось прерываться. Тогда они лежали на спине и беззвучно смеялись в темноте, а потом доводили друг друга до удовлетворения с помощью пальцев и языка.
– Что ты будешь делать после войны? – прошептала Оливия, и ее слова повисли в ночном воздухе. Она слышала по радио, что союзные войска продвигаются вглубь Германии, осаждают Берлин. То время, когда вокруг шла нормальная жизнь, уже вспоминалось с трудом, – когда началась война, Оливия была еще ребенком, и воспоминания о мирных годах складывались из каких-то разрозненных картинок. Вот пикник на пляже с родителями – они лежат на прогретом солнцем мелководье в Порткерноу, слушая плеск и шум воды; вот отец мчится по узким улочкам с опущенным верхом в той машине, которая у них была до «Flying 8», и мама сжимает в руке шелковый платок; вот она, Оливия, субботним утром идет в кинотеатр «Савой» в Пензансе – смотреть мультфильмы со школьными приятелями; вот покупает мороженое в «Джелбертс» по дороге домой. Эти воспоминания уже окрасились в оттенки сепии, как на старых фотографиях. Они были из другого мира.
Хамид долго молчал, а потом вздохнул.
– Уеду домой, в Алжир.
Это был тот самый ответ, которого Оливия боялась. Она знала, что он так скажет, что он должен так сказать – и сделать, – но вытесняла эту мысль на задворки сознания. Война была как остров в потоке времени, а они на нем – счастливые робинзоны.
– А ты не можешь остаться здесь? Когда опять начнется нормальная жизнь, все будет иначе.
– Они думают, что я убил эту девушку.
– Но ты же не убивал!
– А как мы докажем мою невиновность? Тут еще Михаэль…
Оба подумали о теле, захороненном в туннеле.
– Это была самооборона, – сказала Оливия. – Вернее, ты спас меня от него.
– Кому скорее поверят – девятнадцатилетней девушке и беглому заключенному или фермеру и всем его работникам? Мне придется уехать, Оливия. Выбора нет.
– Я хочу поехать с тобой, – прошептала она.
Он рассмеялся.
– Коз пасти?
– Ты же работал в городе. Мы могли бы пожениться, и я бы тоже работала в городе. Может, мадам Дюшан захотелось бы иметь английскую компаньонку?
Она отчаянно пыталась построить для них альтернативное будущее, несмотря на ревность к француженке, которая грызла ее сердце.
– Давай не будем сейчас об этом говорить. – Хамид повернулся к ней лицом и погладил ее по щеке. – Не пытайся жить завтрашним днем, chérie.
Бывали моменты, когда его философская натура приводила Оливию в ярость, моменты, когда становилось слишком очевидно, что они из разных миров. Она отстранилась, а затем перевернулась на бок, спиной к нему. Горячие слезы сочились в хлопковую наволочку, а она боролась с желанием завыть в темноте во весь голос. Когда боль немного отступила, Оливия почувствовала потребность уткнуться лицом в грудь Хамида, чтобы ощущение его близости и запах его тела стерли надвигающийся ужас потери. Но она чувствовала его напряжение даже на расстоянии: тело Хамида стало жестким, неподатливым, как будто он так выражал свое недовольство ее выплеснувшейся страстью и своей беспомощностью в этой невозможной ситуации.
В тот вторник Оливия сидела в столовой с включенным радио и в полном отчаянии пыталась залатать пару носков, когда раздался знакомый голос Уинстона Черчилля. Оливия не вслушивалась, пока он перечислял бесконечные иностранные имена генералов и маршалов авиации из высшего командования и экспедиционных войск. И только когда он произнес: «Боевые действия официально прекратятся через минуту после полночи сегодня», начала понимать, что это значит. Деревянный гриб, на котором она штопала, выскользнул из рук и покатился по полу. Премьер-министр продолжал: объявил о безоговорочной капитуляции Германии и победе союзников в Европе. «В конце концов, – заявил Черчилль, – практически весь мир объединился для борьбы со злодеями, которые сейчас повержены… Война с Германией, таким образом, подходит к концу».
Оливия долго смотрела на свои руки. Затем она бросила носок и босиком выскочила на улицу. Над головой висели тучи, трава была влажной от недавнего ливня, после которого небо даже еще не прояснилось. Оливия побежала через сад к Хамиду, который чинил улей. В ней боролись противоположные чувства. В груди поднималась и нарастала радость – они победили! – и одновременно тяжелым грузом оседал страх.
Хамид выпрямился, услышав ее гулкие стремительные шаги, и поднял инструменты, словно готовясь к атаке. Увидев, что это Оливия, опустил плечи и улыбнулся.
– Куда так спешишь? – крикнул он, но, когда она подбежала ближе, разглядел выражение ее лица. – Что случилось? В чем дело?
– Война! – крикнула она. – Война кончилась. Германия капитулировала.
Хамид прижал ее к себе, чувствуя, как все ее тело сотрясают рыдания.
– Но это же хорошо, разве нет? – спросил он, уткнувшись лицом в облако ее волос. – Это хорошо, chérie.
– Я знаю! – прорыдала Оливия, но слезы по-прежнему лились ручьем.
По всей Европе будут ликовать и праздновать, подумала она, только не здесь, где они застыли вдвоем неподвижной точкой в водовороте. Оливии казалось, что ее мир рухнул.
Она вот-вот потеряет его, и с этим невозможно смириться! Не думая о приличиях, Оливия принялась срывать с него одежду: выдернула рубашку из брюк, потянула за ремень. Она целовала его так горячо, покрывая их обоих солью и слизью, что он рассмеялся и придержал ее на некотором расстоянии от себя.
– Ах ты, маленькая волчица, – с шутливым упреком сказал он. – Львица – ты же готова съесть меня заживо!
Однако он расстегнул брюки и стянул их. Когда они лежали в высокой траве, пчелы лениво жужжали вокруг, перелетая с колокольчиков на дикие гиацинты, с яблоневых цветов, украсивших деревья в саду, на жимолость, переплетавшуюся с ежевикой, сновали туда-сюда в воздухе над их полуголыми телами, будто хотели соткать своими неугомонными крыльями защитное заклинание.
Там Мэри и нашла их через час: сегодня детей отпустили из школы пораньше, чтобы они могли отпраздновать дома радостную новость. Мэри пронзительно взвизгнула, и этот визг разбудил задремавших влюбленных. Даже пчелы словно замерли.
Когда Оливия с Хамидом разорвали объятия, Мэри закричала:
– Это же черный! Тот, который убил Мейми! Я скажу мистеру Уайту! – И бросилась бежать.
Оливия вскочила на ноги и кинулась за ней, но девочка оказалась быстрее: она была обута, и к тому же ее подгонял страх. Мэри сбежала по ступенькам и, с грохотом захлопнув садовую калитку, понеслась по дорожке.
Хамид догнал Оливию.
– Я побегу за ней.
– Нет… тебя увидят. Она же рванет вниз по холму, к казармам и информационному пункту.
Оливия не знала, там ли еще зловещий мистер Уайт, – она не видела его уже несколько недель. Поверят ли там истеричной девчонке? Дошли ли до них какие-нибудь слухи? Рисковать нельзя. Она еще догонит Мэри, наверняка догонит.
– Нет, я сама побегу.
Хамид схватил ее за руку.
– Прямо так?
Оливия наконец заметила, что на ней только расстегнутая рубашка и бюстгальтер, болтающийся на груди. Юбка и трусы лежали разбросанные среди деревьев в саду, словно обозначая место преступления. Но рубашка была длинная, и Оливия начала застегивать ее одеревеневшими пальцами.
– Не все ли равно? Если она все расскажет и за тобой придут, они тебя убьют!
– Пусть они меня сначала поймают! Я умею бегать быстро и далеко, если надо.
Он указал рукой на побережье.
– Там повсюду люди – нигде не спрячешься. – Оливия велела своему мозгу прекратить панику. – Назад, к дому, быстро!
Она схватила Хамида за руку и потащила за собой. Десять минут спустя она сидела, одетая и совершенно запыхавшаяся, на переднем сиденье «Flying 8». Хамид повернул рукоятку запуска, и двигатель заурчал. Он открыл пассажирскую дверь и хотел сесть рядом с Оливией, но она покачала головой.
– Ложись сзади на пол и накройся одеялом!
Она промчалась по узким улочкам, с трудом вписываясь в повороты, потом через маленькие деревушки на гребнях холмов, потом вниз по Чайвун-Хилл, где навстречу Оливии выкатил грузовик с углем, так что пришлось ударить по тормозам и резко свернуть на обочину, чтобы не столкнуться с ним. Остановившись у старой пристани в Ньюлине, она оставила Хамида в машине, наказав ему ни в коем случае не шевелиться, схватила сумку и побежала по огромным камням старой булыжной мостовой туда, где выстроились в ряд пришвартованные рыболовецкие траулеры в ожидании прилива. Мимо первых двух она прошла, а у третьего остановилась, прислушиваясь. Мужчины на борту посмотрели на нее.
– Excusez-moi, – крикнула она. – Vous êtes belges?[32]
Бельгийские траулеры всю войну простояли в Ньюлине, выходя на рыбалку вместе с местными, когда минный тральщик заканчивал свою работу. Оливия видела эти суденышки, встречала их экипажи на улице, иногда обмениваясь с моряками застенчивым «bonjour», на что они всегда улыбались от уха до уха. Она быстро выяснила, что они действительно бельгийцы и празднуют объявление победы в Европе. Они все сияли, были счастливы и слегка пьяны. Кто-то открыл бутылку, и она пошла по рукам.
Оливия сказала, что ей нужно кое о чем поговорить. Капитан подошел к железному трапу и поднялся к ней. Худой мужчина с глубокими морщинами вокруг глаз и большими серыми усами взял ее за руку и склонил голову – старомодная воспитанность.
– Вы собираетесь уходить? – спросила она по-французски.
– Когда остальные члены моей команды вернутся из бара «Рыба-меч», – усмехнулся он. – Я послал Денниса, чтобы он их поторопил.
Оливия раскрыла сумку и наклонила так, чтобы капитану было видно, что внутри. Он заглянул в нее, и его брови взлетели к самому козырьку фуражки.
– Плата за рейс, – объяснила она. – Это все, что у меня есть.
– Почему вы хотите уплыть с нами?
– Не я. Мой друг. Он… э-э-э… француз.
Мужчина сплюнул.
– Мы ненавидим французов. Коллаборационисты!
– Он говорит по-французски, – быстро поправилась Оливия. – А сам он из Алжира. Из Орана. Его схватили и так и не разобрались, что он не враг.
Капитан строго посмотрел на нее.
– Ваши люди не очень-то любят les étrangers.
Иностранцев.
– Я знаю. Надеюсь, с вами и вашей командой здесь хорошо обходились.
– Великолепно, несмотря на некоторые местные трудности. – Он пожал плечами. – А еда!.. Но зачем вам так нужно, чтобы я взял его с собой? Война закончилась. Он может вернуться домой, когда и как захочет.
– У него мать умирает. В… – Оливия попыталась припомнить название какого-нибудь бельгийского города. – В Антверпене.
По лицу капитана Оливия поняла: он знает, что она врет. Но в конце концов он улыбнулся и взял у нее сумку. Повернулся к своей команде.
– Реми, Мишель, сюда!
Он быстро отдал несколько приказов, а затем повернулся к ней.
– Они пойдут с вами. Люди скорее не обратят внимания на трех мужчин с бутылкой бренди, чем на одного алжирца, верно?
Чуть позже, уже в каюте траулера, Оливия так крепко обняла Хамида, что он рассмеялся и попросил, чтобы она не ломала ему ребра.
– Я тебя найду, – прошептала она. – Где бы ты ни был, я приеду к тебе. Напиши мне потом, где ты.
– Я даже адреса твоего не знаю.
За столько времени… хотя ему ведь и незачем было это знать. Оливия назвала адрес, и Хамид повторил его несколько раз подряд, как мантру. Затем достал из кармана четки и надел их ей на руку.
– Сохрани их для меня.
Они поцеловались еще раз, а затем капитан вернулся в каюту.
– Моряки говорят, что женщина на борту – к несчастью, – сообщил он, – но я сказал им, что вы еще девочка. Лучше не давайте им понять, что я неправ. Вам пора!
Оливия стояла на пристани, смотрела, как маленькое суденышко выходит в залив, и ее сердце как будто тянуло за нитку – она натягивалась все туже и туже по мере того, как траулер удалялся. Хамид уплыл.
Когда она возвращалась к машине, из открытого окна одного из домиков с видом на пристань до нее донеслись звуки популярной песни Веры Линн: «В какой-нибудь солнечный день…»
Веселая мелодия должна была поднимать настроение, вселять надежду и бодрость, но Оливии она показалась безвкусной и фальшивой. Она была уверена, что никогда больше не увидит Хамида.