В следующий вторник раздается стук в дверь. Я открываю и вижу молодую женщину в темно-синей куртке, с папкой в руках. Она приветствует меня с решительной и деловитой вежливостью профессионала, который вынужден быть приветливым, чтобы выполнить свою трудную задачу.

– Вы, наверное, Ребекка! – Она протягивает маленькую, ухоженную руку. – Я Терри Джонс из социальной службы. Пришла провести проверку для миссис Китто.

– Мисс Китто, – бурчу я себе под нос. Сотруднице социальной службы на вид можно дать лет двенадцать. Я впускаю ее.

– Какой красивый старинный дом, – говорит она, стоя в прихожей и осматриваясь, и маска любезности тает, уступая искреннему удивлению. Я вдруг вижу дом глазами мисс Джонс: блестящие деревянные панели, прекрасные старинные перила с резной колонной, аутентичные обои, высокий потолок с оригинальными лепными украшениями, плитка на полу с рисунком из лилий, свет, льющийся сквозь витражи у двери и окрашивающий пол в голубые и алые цвета.

Льется свет и из комнаты Габриэля, куда я веду посетительницу в первую очередь.

– Ой! – восклицает она, беспокойно глядя на клетку, и перебирает бумаги в своей папке. – Кажется, у нас нет отдельной графы для попугаев. Мы спрашиваем о домашних животных, но под этим обычно подразумевается собака или кошка…

Ее прерывает длинный свист неисправимого старого хулигана. Девушка вздрагивает от неожиданности, но она очарована, особенно после того, как я говорю, что заботы о птице возьму на себя.

По дороге на кухню нас встречает Реда: он высовывает голову из комнаты Оливии, явно заинтригованный женскими голосами.

– Это мисс Джонс из социальной службы, – поясняю я.

– О, зовите меня Терри, – говорит девушка, протягивая руку, что кажется немного странным при встрече с нанятым строителем. Я почти жду, что он поднесет эту руку к губам, но он улыбается, пожимает ее и говорит, что должен вернуться к работе: как раз заканчивает устранять последние недоделки. Терри ходит по комнате, ставит галочки, проверяет наличие поручней, уточняет, понадобится ли Оливии опора, чтобы вставать с унитаза… а заодно поглядывает на красивую спину Реды, обтянутую темным комбинезоном. Я замечаю, как она на него смотрит, и она улыбается мне заговорщицки.

Терри измеряет дверные проемы, проверяя, пройдет ли там инвалидное кресло, наблюдает за тем, как я управляюсь с кнопками больничной кровати, которую мы установили в комнате Оливии, и спрашивает, заметила ли я, как резко улучшилось состояние старушки за последние пару недель.

– Как только она узнала, что ее выписывают! – восклицает мисс Джонс с таким видом, как будто Оливию освобождают из тюрьмы. Хотя вряд ли за хорошее поведение.

Я заметила. Я почти каждый день ездила в Труро навещать старуху, и каждый раз она удивляла меня своей острой наблюдательностью, крепким рукопожатием, все менее заметной хромотой, когда мы с ней ходили по коридорам, чтобы она поскорее окрепла. Она категорически отказывается от любой помощи в туалете: «Я сама в состоянии натянуть трусы, большое спасибо!» – и, высунув от усердия кончик языка, всеми силами старается сосредоточиться на сложной координации пальцев, пуговиц и пуговичных петель, чтобы доказать, что способна одеться самостоятельно (еще одна галочка в списке), если дать ей немного времени и проявить терпение.

Вернувшись в прихожую, Терри Джонс говорит:

– Повезло миссис Китто, что вы оба так заботитесь о ней. Ваш муж просто чудо: вы прекрасная пара. Я вижу, что старушка будет в отличных руках.

Я ошарашенно смотрю, как работница социальной службы выходит через парадную дверь и удаляется по садовой дорожке.

Реда выходит из комнаты, вытирая руки о комбинезон.

– Муж, значит? – говорит он и улыбается мне.

– Глупая женщина, – бросаю я, но внутри у меня все так и прыгает от радости.

* * *

Оливия выписывается из больницы на следующий день, после обеда. Такая необычайная оперативность явно означает, что всем не терпится избавиться от старухи, и, когда она размахивает тростью в воздухе и ругает бедных парамедиков, с трудом поднимающих ее инвалидное кресло по ступенькам, я вполне понимаю почему.

– Осторожно, осторожно, молодой человек. Вы что, убить меня хотите? Подумайте, сколько бумаг потом придется заполнять.

Она смотрит на меня, стоящую в дверях, и ее глаза сощуриваются.

– Где мое крыльцо, мать его?

Парамедики разражаются хохотом: наконец-то не они, а кто-то другой попал под раздачу.

– Оно… э-э-э… обрушилось, – отвечаю я, ругая себя за то, что не набралась смелости подготовить ее к этой неожиданности.

– Крыльцо ни с того ни с сего обрушиться не может! – рявкает Оливия, осматривая непривычно пустое пространство, бледный камень, обнажившийся после аварии.

– Оно было довольно хлипкое…

– Я тебя просила включить снос крыльца в список дел? – вопрошает она, но уже риторически.

Я провожу ее и парамедиков внутрь. Один, молодой человек с гривой желтых волос, похожей на одуванчик, подмигивает мне, проходя мимо, и я улыбаюсь в ответ.

– Зато посмотрите, как светло стало в доме, – умасливаю я нашу подопечную.

Я не вижу выражения лица Оливии, но чувствую, как она изучает изменения, произошедшие со времени ее отъезда. Я не раз и не два вылезла вон из кожи, потратила уйму сил и сотни часов труда, чтобы каждый квадратный сантиметр сиял. В доме пахнет теперь не птичьим пометом, а лавандовым воском для полов и лимонной полиролью. Здесь, где раньше царили горечь, отчаяние и ненависть, снова поселилась любовь. Надеюсь, Оливия это чувствует.

Я предлагаю парамедикам чашку чая, но попугай кричит: «Иди на хер, говна кусок!», и я вижу, как они переглядываются, а затем смотрят на меня.

– Черт возьми, – говорит тот, что постарше, – какой-то сумасшедший дом.

Парамедик с волосами цвета одуванчика открывает поразительно белые зубы в улыбке, выражающей одновременно досаду по поводу грубости товарища и удовольствие от моего замешательства, а затем грозит Оливии пальцем.

– До свидания, мисс Китто. Ведите себя хорошо с этой милой молодой леди, ладно?

– Да катись ты… А ты, – она указывает на меня, – помоги мне выбраться из этого проклятого кресла!

Мужчины поспешно ретируются в свою тихую, безопасную гавань – машину скорой помощи, припаркованную на улице.

– Милая молодая леди, – саркастически повторяет Оливия, и ее левая бровь изгибается. Сначала я думаю, что это просто непроизвольный рефлекс, но нет: она намеренно приподняла бровь. Боже мой, за последние несколько дней она стала гораздо лучше владеть своими лицевыми мышцами!

– Наверняка он всем так говорит, – небрежно отмахиваюсь я, помогая ей встать. Пару секунд Оливия опасно пошатывается, но затем твердо опирается на трость и направляется к гостиной. Должна признать, что комплименты получать приятно: я чувствую, как щеки у меня внезапно залились румянцем. Но это ничто по сравнению с той радостью, которой озаряется лицо Оливии, когда ее взгляд падает на клетку с попугаем.

– Ах, Габриэль!

Ее темные глаза вдруг наполняются слезами, она опирается на мою руку и ставит сумочку на пол, чтобы ласково погладить Габриэля по голове свозь решетку.

Я усаживаю старуху на диван, кладу ее трость и сумочку рядом, разжигаю огонь в камине и несу Габриэля, чтобы он сел рядом с ней. Оливия удивлена тем, как хорошо попугай ведет себя со мной – сидит на руке как ангел, позволяет мне перенести его из клетки на подлокотник дивана и даже взятки в виде арахиса не требует. Я оставляю их вдвоем, поболтать, а сама иду заваривать чай и, обернувшись в дверях, вижу, как попугай прижимается головой к ласковым пальцам Оливии. Он издает звуки, которых я никогда раньше от него не слышала: что-то вроде мурлыканья, если только попугаи умеют мурлыкать. Может быть, он подражает какой-нибудь кошке из нашего сада, а может быть, в доме когда-то был кот.

Когда я возвращаюсь с чашками на подносе – новыми, заменившими прежние, с цветочным узором, – с приземистым коричневым чайником, от которого поднимается ароматный пар, маленьким молочником и сахарницей, которые я нашла в Пензансе, и пачкой шоколадного печенья, Оливия поворачивается ко мне и улыбается.

– Как мило! Я чувствую себя настоящей королевой.

– После чая я покажу вам ваши новые королевские апартаменты. Думаю, они вам очень понравятся. Надеюсь на это.

Я наливаю Оливии чашку чая, и она осторожно берет ее. Поверхность идет рябью от ее дрожащих рук, но не так заметно, как можно было бы ожидать, и ей удается поставить чашку с блюдцем на маленький столик, не пролив ни капли. Затем Оливия откидывается на спинку дивана и разглядывает комнату – отполированные поверхности, чистый ковер, свежие цветы, сияющие в свете зимнего солнца, свои картины на стенах. Ее взгляд останавливается на «Воротах к морю», которые теперь занимают почетное место – это Реда помог мне их повесить.

– Такая прекрасная картина, – говорю я. – Кузина Оливия, вы замечательная художница.

– Была когда-то, – говорит она с ностальгической грустью. – Давным-давно.

Оливия поднимается на ноги и с помощью трости подходит к картине, чтобы ее рассмотреть. Я нервно шагаю следом, на случай если она споткнется. Она протягивает руку и проводит свободной рукой по холсту.

– Кто вырезал эти узоры на другой стороне ворот? – тихо спрашиваю я. – И те, что в подвале?

Ее взгляд становится непроницаемым, и она возвращается на диван, к чаю и печенью. Я протягиваю ей влажную салфетку.

– Я не плачу, как видишь! – говорит она резко.

– Это для рук. Вы же трогали Габриэля.

Меня хорошо вышколили в социальной службе.

– Габриэль – чистое и невинное создание, правда, дорогой?

Я фыркаю над такой откровенной неправдой и пытаюсь зайти с другой стороны.

– Его настоящее имя Джибриль?

Рука Оливии с печеньем замирает на полпути ко рту.

– Почему ты задаешь мне столько вопросов? – отрезает она, внезапно разгневавшись.

Значит, сейчас не время начинать разговор о скелете. Я чувствую себя пристыженной, приношу извинения, и мы сидим и пьем чай в неловком молчании, прерываемом только веселым свистом Габриэля.

Когда Оливия допивает свой чай, ее энергия словно иссякает. Через какое-то время веки у нее опускаются, и вскоре она засыпает и начинает похрапывать с полуоткрытым ртом, как ребенок. Я убираю прядь волос с ее щеки и укладываю вокруг подушки, чтобы она могла устроиться поудобнее, а затем протягиваю руку Габриэлю. Тот прыгает на нее, как самая дрессированная птица в мире.

Вернувшись в клетку, попугай ловко щелкает орехи, которые я выдала ему в награду, и, похоже, ничуть не возражает против того, что я закрываю дверцу и снова оставляю его в неволе. Я убираю чайные принадлежности, мою их на кухне и начинаю сортировать купленные продукты, решая, что приготовить на ужин.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Оливия стоит у окна, опираясь костлявыми старческими руками на подоконник, и смотрит сквозь заросли в саду на море. Когда она оборачивается на звук моих шагов, лицо у нее мокрое от слез.

– Я уверена, вы иногда думали, что уже не вернетесь сюда, – говорю я тихо.

Она вздрагивает, затем распрямляет плечи и пронзает меня взглядом.

– Чепуха. Я всегда знала, что вернусь домой.

Мы смотрим друг на друга. Я чувствую, как все эти неотвеченные вопросы висят в воздухе между нами, но понимаю, что задавать их пока нельзя.

– Взгляните теперь на свою комнату, – говорю я ей. – Посмотрите, как Мо и Реда постарались, чтобы вам было комфортно. Надеюсь, вам понравится.

– Надеюсь.

Я медленно веду ее по коридору к новой спальне. Комната теплая, уютная. Я зажгла свечу в фонаре «летучая мышь», чтобы дополнить встроенное освещение, которое сейчас приглушено с помощью регулятора яркости, а рядом поставила небольшую чашу с благовониями, полную сложных ароматов: роза, мускус, духи, специи – это подарок от Реды. Он маскирует запах глянцевой краски – мы только вчера закончили красить деревянные части.

Я показываю Оливии ванную комнату с душевой кабиной, высоким унитазом и поручнями, объясняю, как работают краны и аварийный шнур. Строгие современные линии белой комнаты оттеняет известковый туф песчаного цвета, а над раковиной с туалетным столиком висит огромное зеркало в раме из металла и верблюжьей кости, которое Реда привез из дома. «Думаю, ей понравится, – сказал он. – С ним вид будет не такой… утилитарный». И с довольной улыбкой признался, что ему пришлось заглянуть во французско-английский словарь, чтобы найти это слово.

Я даже дар речи потеряла от такой щедрости. И Реда был прав: Оливии действительно понравилось.

– Как красиво. Столько воспоминаний навевает… – Голос у нее понижается почти до шепота. – Я помню, как ходила по базарам и видела такие же прекрасные вещи, все ручной работы. Знаешь, можно было посмотреть то, что выставлено на продажу, а потом зайти с другой стороны прилавка и увидеть людей, которые сидят на корточках прямо на земле, выбивают узоры на латуни и серебре маленькими молоточками, вырезают крошечные фигурки из черного дерева и верблюжьей кости, а потом собирают все это вместе, как пазл. Я готова была хоть целый день на них смотреть: такие они были искусные мастера, так упорно стремились к совершенству! Мне очень понравилось, как они работали, – только представь, сколько часов у них ушло на то, чтобы своими умелыми руками сотворить такое.

Она ласково поглаживает инкрустации на резной раме, и взгляд у нее отрешенный и далекий, словно она вся ушла в воспоминания. Наконец Оливия слегка покачивает головой и корчит рожу собственному отражению.

– На минуту, – говорит она, – я почувствовала себя снова молодой, но посмотри, какова я на самом деле – дряхлая развалина.

Я улыбаюсь.

– Кузина Оливия, по-моему, вы выглядите просто великолепно.

Но я вижу, что это ее не убеждает.

В главной спальне больничная кровать укрыта прекрасным старинным пледом с узором «пейсли», принесенным с верхнего этажа. Благовония заглушают легкий запах плесени, хоть я проветрила его перед камином, – а может, это просто аромат древности. Оливия проводит рукой по пледу: еще один фрагмент ее прошлого.

На светлых стенах, под новыми специальными светильниками, висят еще несколько картин Оливии – автопортрет из кухни, траулер, бороздящий сверкающее море. Смотрятся они как в настоящей картинной галерее – красивые, внушительные, задающие тон всему пространству. Я горда своим выбором и оформлением, однако Оливия, дойдя до последней картины, смотрит на нее недовольно.

– Я не хочу, чтобы этот мой старый портрет здесь висел, – говорит она наконец, глядя на черноглазую девушку. – Он будит тяжелые воспоминания.

«Оливия после предательства». Я мысленно ругаю себя – нужно было догадаться.

– Что бы вы хотели повесить вместо него? – спрашиваю я.

Ее взгляд уходит куда-то вдаль. Затем она пожимает плечами.

– Не знаю. Хоть что. Что-нибудь веселое.

– Есть еще… – начинаю я и осекаюсь, но все же заставляю себя договорить. – Я нашла наверху одну картину, которая будет здесь восхитительно смотреться.

Оливия подозрительно косится на меня, глаза у нее блестят. Затем они широко распахиваются, и я вижу: она догадалась, о какой картине речь.

– Роешься в моих вещах! – возмущается она.

– Она лежала на чердаке, а крыша протекала. Я и «Ворота к морю» оттуда унесла, чтобы они не пострадали. – Удобная полуправда. – Мне очень понравился тот портрет, который я нашла вместе с ней, – мягко добавляю я. – Краски, теплота… любовь.

Глаза Оливии сощуриваются, губы сжимаются.

– Я не знаю, какую картину ты имеешь в виду.

– Ту, с обнаженным мужчиной, – не удержавшись, поясняю я, хотя и понимаю, что ступаю на опасную почву. – На кровати, в спальне наверху… Вы расскажете мне, кто он такой… когда-нибудь?

Оливия устремляет на меня взгляд, полный боли, а затем хватает свою трость и быстро отходит в другой конец комнаты – так быстро, что я боюсь, как бы она не упала, но она останавливается у двери и, тяжело дыша, опирается на косяк.

Я перегнула палку. Я подбегаю к Оливии и беру ее за локоть. Вместе мы возвращаемся в гостиную, где она тяжело опускается на диван. Я сажусь в кресло и безуспешно пытаюсь придумать, как бы извиниться.

Тишина тянется бесконечно. Наконец Оливия спрашивает:

– Сардины у нас есть?

* * *

На следующий день я приношу Оливии чашку чая, чтобы разбудить ее. Я тщательно подготовила слова извинения и пообещала себе не мучить ее своими разглагольствованиями. Держа поднос с завтраком в одной руке, я стучу в дверь спальни, а затем открываю ее, надеясь, что кузина провела ночь с комфортом.

Когда я шагаю в ее новую комнату, Оливия как раз выходит из ванной. Волосы у нее обернуты яркой тканью, смотанной в большую луковицу-тюрбан. Вид у нее экзотичный, неземной. На мгновение я замираю в дверном проеме с подносом в руках, любуясь ею. Она улыбается – уже не так криво, как раньше. Некоторая асимметричность ее черт теперь кажется не столько признаком болезни, сколько проявлением характера.

Увидев, что я смотрю на нее, она поглаживает свой тюрбан.

– Это Хамид меня научил.

– Хамид?

– Тот мужчина с картины.

По моему телу пробегает дрожь. Я пересекаю комнату и ставлю поднос с завтраком на комод, пока не уронила. Оливия опускается в кресло, скрещивает босые ноги и смотрит на меня лукавым кошачьим взглядом. Нужно действовать осторожно: пусть она рассказывает мне то, что захочет рассказать, в своем темпе, в свое время.

– Вам идет.

– Вот и он всегда так говорил.

Я жду молча, чтобы не давить на нее.

Оливия отводит взгляд, делается задумчивой, а потом грустной. Я вижу, как она физически отдаляется от меня, словно вся уходит туда, в прошлое. Она пристально смотрит на свои руки – отекшие суставы, пигментные пятна, синие вены, извивающиеся под тонкой, как бумага, кожей, – как на чужие.

После долгого молчания она поднимает голову.

– Я очень его любила. Мы с ним создали свой маленький рай, тайный мир, как Адам и Ева до грехопадения…

– Ой, Оливия, как романтично!

– Его звали Хамид. Когда я впервые его встретила, ему было всего двадцать лет, и это был самый красивый мужчина из всех, кого я видела.

– И вы рисовали его только со спины? – улыбаюсь я.

Она цокает языком.

– Нет, конечно. Я сделала с него десятки рисунков карандашом. Были и фотографии.

Взгляд у нее задумчивый.

Я признаюсь, что в поисках ее пропавшего медальона перерыла весь дом, но этих портретов не нашла. Оливия вздергивает подбородок.

– Они все сгорели, – говорит она.

– Здесь? В доме? Тут был пожар?

– Зимой всегда что-нибудь да горит, – загадочно отвечает Оливия. – Только один я сохранила.

– А можно посмотреть?

Она отводит взгляд.

– Его уже нет.

– Можно спросить, как вы познакомились?

Я понимаю, что рискую перейти грань.

Оливия сжимает губы.

– Сначала завтрак. Что у нас есть?

Мы сходимся на яичнице-болтунье и тостах, и я иду на кухню их готовить, а заодно завариваю свежий чай, пока Оливия одевается, поскольку она категорически отказывается от любой помощи. По ее распоряжению я несу завтрак в гостиную и снимаю ткань с клетки Габриэля. Когда Оливия входит, теперь уже без тюрбана, с высушенными волосами, похожими на шелковистую белую пену, попугай прыгает вверх-вниз, блестя глазами от восторга, как будто возвращение хозяйки вдохнуло в него новую жизнь.

Я почти не могу есть от любопытства, но заставляю себя жевать и глотать, пока Оливия неспешно завтракает. Я уверена, что она нарочно тянет время: иногда она бросает на меня лукавый взгляд.

Наконец она складывает салфетку.

– Я никогда никому об этом не рассказывала, знаешь ли, – начинает она несколько воинственным тоном. – И тебе рассказываю только потому, что у тебя такой взгляд. Наш фамильный стержень. Взгляд женщины, которая никогда не сдается. Но это личное, понимаешь?

– Конечно.

Оливия откидывается на спинку кресла, держа в руке чашку с чаем, делает длинный глоток, а затем начинает свой рассказ.

– Это было во время войны.

Я не спрашиваю, какой именно: на обратной стороне картины с изображением обнаженного мужчины стоит дата: «1945».

– Хамид был интернированным и работал на ферме. Попал в плен с траулера, который подорвался на мине, – перевозил контрабанду, я думаю. Он был алжирцем, то есть не из наших врагов, но в то время достаточно было говорить с иностранным акцентом, чтобы угодить в лагерь для военнопленных. Так вот, он работал на ферме Робертсов: пленных тогда заставляли, знаешь ли. Рук не хватало, а стране требовалось столько еды, сколько удастся вырастить. На ферме работало несколько человек – без охраны, без ничего: здесь, на краю света, надобности в этом не было. Если уж ты здесь оказался, бежать некуда, разве что утопиться в море! – Она невесело смеется. – Но однажды ночью случился побег. Австрийский летчик с самолета, который разбился на поле возле одного из камней Суингейт-Стоунс… Ты когда-нибудь ходила по верхней тропе в Ламорну?

Я признаюсь, что пока не отваживалась забредать в ту сторону, если не считать прогулки до скамейки с видом на море чуть дальше смотровой площадки – тихого местечка, где так хорошо было сидеть и смотреть, как солнце окрашивает море в золотистый цвет.

– Мне всегда казалось невероятным, что такое зло может твориться на фоне настолько чарующего пейзажа, – рассказывает Оливия. – И что оно может выглядеть так… привлекательно. Девушки из Земледельческой армии, которые жили у нас, считали его настоящим красавцем: светлые волосы, голубые глаза. Он очень гордился своим арийским происхождением. И на парней с фермы он тоже имел влияние. Люди такие легковерные, правда? Клюют на внешность, на дешевое обаяние, а поглубже заглянуть соображения не хватает. В общем, этот дьявол напал на одну девушку и убил ее.

Глаза Оливии наполняются слезами.

Я едва смею дышать.

– Кто она была?

– Мейми? Милая девчушка, дочь фермера, моя ровесница, а умом куда младше. Тогда про таких говорили «простоватая» – думаю, сейчас нашелся бы более политкорректный термин. Но для него-то она была вообще почти не человек – просто беззащитная зверушка, которой можно попользоваться и выкинуть. А Хамид… Хамид пытался ему помешать, но не успел, она уже умерла. Имей в виду, если ты упомянешь об этом здесь, то услышишь совсем другую историю. Люди всегда готовы судить других, исходя из своих предрассудков, особенно те, кто нигде не бывал. Его прозвали Смугляком, и даже я, к стыду своему, про себя называла его Черным человеком. Но он вовсе не был черным, если не считать волос: у него был очень красивый смугло-каштановый оттенок кожи. Настоящих-то негров в этих краях никогда не видели, хотя дальше на востоке стояли и чернокожие американские солдаты… – Оливия вздыхает. – Это было вот на этом самом месте. – Она тычет пальцем в центр ковра. – Я думала, мне конец. Тот нацистский летчик схватил меня за горло, я уже начала терять сознание, и тут появился Хамид. Как джинн из «Арабских ночей». Если бы он не подоспел так вовремя, я бы отправилась следом за Мейми. Мой ангел-хранитель, вот кто он был. Поэтому мы и попугая назвали Габриэлем – или Джибрилем, так это имя звучит по-арабски. Милый мой Габриэль…

Взгляд у нее становится отрешенным, и я вижу, что ее мысли снова блуждают где-то далеко.

– Кузина Оливия… – говорю я вкрадчиво. Я не могу больше сдерживаться: мне нужно знать. – В туннеле произошел обвал, и там нашли кости. Практически целый скелет. Полиция забрала его для экспертизы, но по их первоначальной оценке он довольно давний, хотя и не из древних времен. Это тот самый австрийский летчик?

Глаза у Оливии широко распахиваются, будто она медленно просыпается.

– О… О нет. Все эти годы я хранила эту тайну. Все эти годы жила рядом с трупом в туннеле. Почти не осмеливалась уезжать из дома, чтобы кто-нибудь его не нашел. Его призрак тут бродил, знаешь ли. Пройти мимо символов, вырезанных Хамидом, не мог, но я уверена, что бродил. Поэтому мне и нужно было, чтобы ты замуровала подвал. Чтобы никто никогда не узнал.

Я беру ее руки в свои.

– О, Оливия! Сколько же вы пережили. Простите, я не знала. Но я не думаю, что, если бы подвал замуровали, то это что-то изменило бы. Тайны всегда выходят наружу, правда?

– Это была самооборона. Он убил бы нас всех.

Оливия замолкает, смотрит задумчиво, взвешивая слова. Но как только она снова открывает рот, в дверь стучат. Мы переглядываемся.

– Давай притворимся, что нас нет, – говорит Оливия.

Это кажется заманчивым, но через мгновение в окне появляется лицо. Это Рози, и она стучит в стекло.

Оливия сердито смотрит на нее, потом на меня. На ее лице появляется странная улыбка.

– От дурного человека не отвяжешься, да?

– Вы не обязаны больше иметь с ней дело, если не хотите, – говорю я вполне серьезно. – Она злобная старуха, и я не позволю ей вас расстраивать.

– Да ладно, не ной – иди впусти ее. Пора нам выяснить все раз и навсегда – тогда и мне будет покой, и призраки угомонятся.

На шкафчике в прихожей стоит новый телефонный аппарат, блестящий, стильный: стационарный телефон установили в выходные.

Я быстро отправляю голосовое сообщение на мобильный Реды, на случай если мне понадобится подкрепление, но беспокоиться не о чем: Рози Спэрроу пришла одна. Она кажется меньше ростом, чем я помню. Может, потому что теперь я знаю о ней гораздо больше? Больше, чем она думает? И боюсь я ее меньше, зная, насколько она продажная. Жадность и ненависть – самые подлые мотивы: они делают ничтожествами тех, кто ими движим, высасывают из них всю душу. Я открываю дверь.

Рози взмахивает букетом цветов.

– Вот, принесла ей.

Интересно, можно ли отравить цветы? Я не беру их из рук Рози, а вглядываюсь в бледные глубины ее глаз, стараясь принять максимально суровый и неприветливый вид.

– Тогда вам лучше войти.

Я веду ее в гостиную.

Габриэль бросает взгляд на Рози, открывает дверцу клетки (он что, замок взломал?), прыгает на порожек и начинает лаять по-собачьи. Никогда раньше не слышала от него такого. Я делаю движение, чтобы вернуть попугая в клетку, но он ловко уворачивается от меня и взмывает в воздух.

– Я не войду, пока этот дьявол на воле! – провозглашает Рози.

– Так уходи, никто не держит.

Оливия невозмутимо машет рукой в сторону двери.

Не спуская глаз с «дьявола», уже занявшего свое любимое местечко на книжном шкафу, Рози входит в комнату и протягивает Оливии букет. Я замечаю, что она без перчаток – значит, ее цветы, скорее всего, не смертельны.

– В знак примирения.

Две пожилые женщины стоят лицом к лицу. Как странно, думаю я, что к старости время стирает физические различия. Глядя на них сейчас, трудно определить, кто из них старше: обе маленькие, плотные, полные энергии, только у одной глаза черные, а у другой светлые. И, конечно, у Оливии зубы плохие, но свои, а у Рози – дорогостоящая реконструкция.

– Ты же знаешь, что я не терпеть не могу хризантемы, – безжалостно говорит Оливия.

– Это георгины.

– Неважно.

Они сердито смотрят друг на друга.

– Ты пыталась меня убить!

– Ты сама запуталась в собственных ногах.

– Ты меня толкнула!

– Ничего подобного.

Я закрываю дверь гостиной, чтобы Габриэль не сбежал.

– Я правда думаю, что вам здесь не место, – говорю я Рози. – После всего, что вы натворили.

Она выпячивает острый маленький подбородок в мою сторону.

– Я уверена, что у меня больше прав быть здесь, чем у какой-то маленькой лондонской авантюристки, которая приехала к старухе искать чем бы поживиться.

Люди всегда выдают себя, когда обвиняют других. Я перехожу на будничный тон.

– Почему вы все эти годы обворовывали Оливию?

– Ты ничего не знаешь! – кричит Рози.

– Я говорила с управляющим банком. Неудивительно, что у вас такая шикарная машина, дорогие зубы и красивый дом.

Ее глаза вспыхивают бледным огнем.

– Как ты смеешь шпионить за мной!

Оливия поднимает руки, как судья на матче.

– Замолчите обе. Мэри, садись сюда, чтобы я тебя видела. А ты, Ребекка, вон туда.

Мэри? Кажется, Оливия все-таки еще не совсем в себе.

Рози сжимает губы.

– Меня так давно никто не называет. Я ненавижу это имя. Теперь меня все зовут Рози, и я буду благодарна, если ты это запомнишь.

– Я рада, что ты пришла. Потому что наконец-то могу сказать тебе то, на что у меня не хватало смелости все это время, – говорит Оливия. – У тебя больше нет секретов, которыми ты можешь меня шантажировать.

– Шантажировать? Так ты об этом рассказываешь людям, да?

– А как еще можно назвать эти три тысячи фунтов в месяц? За небольшую помощь по дому? – спрашиваю я, чувствуя, что готова любой ценой защищать свою кузину.

Рози сердито смотрит на меня.

– Ты ничего не знаешь. Она выполняет свое обещание. – Она тычет пальцем в Оливию. – Торжественную клятву.

Я смотрю на Рози, потом на кузину Оливию. В эту минуту они кажутся удивительно похожими друг на друга: очертания нижней челюсти, строение костей вокруг глаз… Здесь есть что-то, что я не до конца понимаю.

– Иди-ка ты домой, Розмари Спэрроу, – устало говорит Оливия. – Довольно ты меня мучила. Ты и твои никчемные сыновья.

– Ты моих сыновей сюда не впутывай.

– Они прятали контрабанду в подвале и в туннеле, – делюсь я своим предположением.

Оливия только плечами пожимает.

– Ну да, наверное.

Я опускаюсь в кресло, чувствуя, что ступила на опасную территорию.

– Вы знали, что братья Спэрроу пользуются вашим подвалом?

– У нас было что-то вроде уговора.

– Но контрабанда?..

– Мы здесь это так не называем, – твердо говорит Рози. – Так, пустяки… просто торговля. Так заведено уже сотни лет.

– Контрабанда наркотиков – это не пустяки, – возражаю я.

Оливия выпрямляется.

– Наркотиков?

Рози сжимает губы.

– Не удивляйся так. Помнишь, как мы с тобой пытались выращивать травку на чердаке?

– Марихуану?

– Вот возни-то с ней было!

– А счета за электричество?

Они смеются. Оливия поворачивается ко мне.

– В конце концов мы вырастили ее на утесе у фермы Робертсов. Там дела шли гораздо лучше, пока полицейский вертолет не засек нашу плантацию.

Две старушки теперь ухмыляются друг другу, как парочка криминальных авторитетов, связанных противозаконным заговором.

Во что же я влипла? Наркоторговля, отмывание денег, кража произведений искусства, попытка отравления и нацист, захороненный в туннеле! Меня охватывает паника. Завтра полиция придет «побеседовать» с Оливией. Из этого выйдет куча неприятностей. Представляю, как моя древняя кузина начнет рассказывать им о десятилетиях своей преступной деятельности – без тени стыда, даже с оттенком хвастовства. При таком раскладе роскошная комната с ванной ей уже не понадобится: она отправится прямиком за решетку. Все это вихрем проносится у меня в голове: газеты, телевидение, юмористические фильмы о старушках – криминальных авторитетах, водивших за нос местные правоохранительные органы. Дом, в который мы вложили столько труда, и все прекрасные картины Оливии будут конфискованы согласно закону о доходах от преступной деятельности…

Рози вперяет в меня свои маленькие глазки.

– И вообще, кто тебе сказал, что мои мальчики занимаются контрабандой наркотиков?

– В подвале были пакеты.

– И ты их открывала?

Я вынуждена признаться, что нет.

– Полиция забрала то, что нашла.

– И они сказали, что там были наркотики?

– Нет…

Рози снова смотрит на Оливию.

– Это не наркотики.

– А что же это тогда? – не отступаю я.

– Если вам так интересно, мисс Длинный Нос, это табак. Они продают его пачками, чтобы заработать немного на карманные расходы. Ничего дурного в этом нет. – Она смотрит на меня с вызовом. – Люди здесь так делают столетиями. Это давняя традиция.

– Но это все равно незаконно – уклонение от уплаты налога на импорт, – тихо говорю я. – Как и то, что вы систематически травили Оливию.

Рози быстро моргает.

– Травила?

– Крысиный яд. Я нашла его на кухне.

Оливия слегка выпрямляется. Рози пожимает плечами.

– Чертовы крысы, житья от них нет. Шныряют повсюду. – Она смотрит на Оливию. – Тебе же нравится, как я завариваю чай, правда?

– Вы подсыпали яд в чай Оливии? – спрашиваю я напрямик.

– Нет. – Рози скрещивает руки на груди. – Конечно нет!

Оливия подается вперед.

– Яд?

Я рассказываю о том, как нашла банку в шкафу с чайными принадлежностями, о странном запахе в чашке, и вдруг умолкаю, когда меня осеняет. Одна из чашек украшена незабудками, другая – розами и розмарином. Мэри, Рози… Розмари. Розмарин. Чтобы не перепутать чашки. Чтобы отравительница не отравилась сама.

– Этот запах был в чае из термоса, который Рози принесла вам в больницу. Врачи сказали, что ваши анализы крови указывают на поражение печени.

Рози смотрит на меня с каменным лицом.

– Чушь собачья. Как ты это докажешь, а?

– Чай передали в лабораторию для анализа.

Оливия пристально смотрит на свою экономку, сжав кулаки.

– Что это ты такое творила? Лучше скажи мне. У меня ведь были подозрения. – Она бросает взгляд на меня. – Я даже оставила письмо своему адвокату. Там написано: «В случае моей смерти от необъяснимых причин, – хотя в моем возрасте уже вряд ли что-то можно считать необъяснимым, – прошу исследовать мое тело на наличие яда, а затем арестовать Розмари Спэрроу». Так что или выкладывай все как есть, или…

Рози сжимает себя за плечи так, что на коже остаются следы пальцев.

– Ну, – бормочет она наконец, – ты ведь иногда бываешь просто невыносимой. Сначала это было своего рода наказание. Ты обращалась со мной как с прислугой, только потому что тебе достался дом, деньги и все остальное, хотя мне по праву причиталась половина. Это несправедливо. Со временем такие вещи начинают выводить из себя.

– Так вы действительно ее травили?

– Но это же не настоящее отравление, правда? – пытается оправдаться Рози. – В смысле, вот же она. Она же не умерла? Столько времени прошло, а она живехонька.

Рози смотрит на меня, и глаза у нее злые и сухие – в них нет ни капли света.

Оливия предсказуемо приходит в ужас.

– Ты подсыпала мне крысиный яд? – слабым голосом произносит она. – В чай?

– И в пастуший пирог тоже. И в спагетти болоньезе. Томатный соус лучше всего маскирует вкус.

– Ты говорила мне, что чеснок – это тонизирующее средство! Я даже посмотрела в своей книге по травам, и там было написано – полезен для печени, при инфекциях и тому подобном. Я помню, как мы собирали весь дикий чеснок в округе во время войны – для Комитета по сбору лекарственных растений…

– Ты не собирала, ты меня посылала собирать. Чтобы выставить меня из дома. Чтобы остаться с ним вдвоем!

– Замолчи. Замолчи сейчас же!

Рози трет рукой лицо, вспоминая.

– Это Джем подсказал мне идею. Они этим «Родином» по всей ферме крыс травили, у них его тонны были. Они и в водосточные трубы его подкладывали, ловушки там делали с зерном, чтобы приучить этих тварей забираться туда за едой. Он-то мне и сказал, что крысиный яд пахнет чесноком. – Она пожимает плечами и обращается ко мне: – Я подсыпала совсем понемножку, изредка. Не так, чтобы убить. Просто чтобы проучить ее, когда она обращалась со мной по-свински, а это частенько случалось. Ты всегда считала себя лучше меня, да ведь? – бросает она Оливии, а та сидит, сжав губы, и молчит. – Ну, это и вошло у меня в привычку, когда она меня выводила из себя. Это же ей серьезно не повредило, правда? Да он уже и выдохся, наверное, за столько лет. Она здорова как бык! Правда, Ливи? Как бык!

– Я знала, что не сошла с ума, – говорит Оливия после долгого молчания. – Каждый раз, когда мы ссорились. Каждый раз, стоило нам поругаться, и я заболевала. Наверное… в глубине души я понимала, что происходит, или думала, что заслуживаю наказания после всего, что произошло. Видимо, пришла пора рассказать все до конца.