Как ни один из нас не сломал ногу, когда мы неслись по туннелю обратно к бухте, навсегда останется для меня загадкой. Мы не останавливаемся, пока не оказываемся на берегу и не вдыхаем полной грудью терпкий соленый воздух.

Я вся дрожу – наполовину от холода, наполовину от смертельного ужаса.

– Ты слышал это? Видел что-нибудь?

Реда, бледный в лунном свете, качает головой. Облака рассеялись: поверхность моря сверкает крошечными огоньками.

– Я кое-что слышал, – признается он.

– Я подумала, что это Габриэль, – говорю я, и это звучит как вопрос.

– Не знаю, что это было, но точно не Габриэль.

– А… – Я кое-как выдавливаю из себя это слово. – Череп? Это же был череп, правда? Мне не померещилось?

– Да, это был череп.

– Реда… я должна тебе кое-что сказать.

Он пристально смотрит на меня.

– Говори.

– Несколько недель назад я нашла в туннеле кость. Кость пальца. Я подозревала, что это человеческая кость, но так разволновалась, что не успела ничего предпринять и даже поговорить с тобой об этом. Я пыталась расспросить Оливию…

Голос у меня падает.

Реда долго размышляет, а затем говорит:

– И ты думаешь, именно поэтому она хотела, чтобы мы замуровали подвал?

Я молча киваю.

– Кому бы ни принадлежали эти останки, они пролежали там очень долго, – говорит Реда.

– Наверное, да. Но и самой Оливии уже за девяносто…

– Придется сообщить в полицию.

– Да, я знаю.

Теперь, когда Эдди тоже там, этого не избежать.

Реда качает головой.

– Посмотри на себя. Совсем застыла.

Он обнимает меня, и мы стоим, делясь теплом, пока наши сердца не возвращаются к более нормальному ритму. Не совсем нормальному, потому что теперь меня смущает еще кое-что: ощущение его близости, запах его пота – в нем нет ничего неприятного, но он вызывает у меня желание прижаться поближе к его источнику.

– Я позвоню в полицию, – говорю я наконец.

Реда кивает и протягивает мне свой телефон. Чудо, но в нем есть сигнал.

* * *

Вернувшись в дом, мы видим перья, разбросанные по всему коридору.

Я собираю их и прижимаю к груди.

– О нет…

Пока Реда отважно проверяет подвал и не находит там ничего примечательного, я прохожу по коридору, заглядывая в каждую комнату по очереди. Везде тихо. Прихожая омыта лучами золотисто-розовой утренней зари, плитка расцвечена красными, золотыми и синими отражениями от витражных дверных панелей. Но ни следа попугая не видно.

Я невольно вспоминаю тот далекий крик, перед тем как струя гнилого воздуха просвистела мимо моей головы, и сердце у меня сжимается.

– Габриэль!

Напрасно я зову его по всему коридору, в столовой, на кухне, в тихой уютной библиотеке, в новой комнате Оливии…

В гостиной все спокойно. Косые полосы солнечного света рисуют узоры на деревянном полу, отражаются от ваз и украшений, скользят по полированному кофейному столику. Дрова в камине выгорели до углей, и от них идет ароматный древесный запах. С краю на камине видна капелька птичьего помета, и вместо дрожи отвращения и раздражения я чувствую, как горло сжимается от сдерживаемых эмоций, и глаза начинает щипать.

– Ох, Габриэль… – Я знаю: он сидел на страже, пока мы спускались в подвал, и, вероятно, не покинул своего поста все то время, что мы пробирались по туннелю. Я помню, как он кричал «Бал-лак!», и трудно увидеть в этом какой-то другой смысл, кроме предостережения, попытки таким своеобразным способом защитить нас от чего-то, что он понимал лучше нашего.

Я хочу найти Реду, чтобы сообщить о своей неудаче, когда вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Я поворачиваюсь… и над полом птичьей клетки поднимается голова.

– Габриэль!

Дверца клетки закрыта, но не заперта. Видимо, он забился туда и залег на дно – в буквальном смысле. Я протягиваю руку и глажу его пальцем по голове, а он трется об этот палец, что я воспринимаю как выражение привязанности. Когда я высыпаю на пол клетки весь арахис из карманов, попугай бросает на меня саркастический взгляд, как будто эта награда выдана ему по ошибке, а затем подгребает орехи лапищами под себя, как наседка. Маленькие арахисовые яички, которые надо высиживать. Облегчение вырывается из меня неудержимым смехом.

– Реда! Реда!

Он подбегает торопливо, как будто принял эти звуки за истерику, что не так уж удивительно.

– Джибриль, Джибриль, ты чудовище, – упрекает он птицу, а затем прикладывает руку к сердцу и тихо говорит: – Альхамдуллилах.

– Альхамдуллилах, – благочестиво повторяет попугай, потом наклоняет голову, раскалывает еще один орех и с аппетитом набрасывается на его содержимое.

– С ним все в порядке, – говорит Реда, улыбаясь.

* * *

Полицейские прибывают с поразительной скоростью. Двое в форме: совсем молодой небритый парень и темноглазая женщина, явно уроженка Корнуолла, лет тридцати, которая снимает шапку с клетчатой каймой и быстро показывает мне удостоверение. Они оглядывают тихий, спокойный дом, и это спокойствие явно озадачивает после срочного звонка, разбудившего их на рассвете, и поспешного приезда в этот далекий заброшенный уголок.

Мы объясняем, кто мы такие, что делаем в чужом доме и как мой бывший явился сюда и пытался вынести ценные вещи, угрожая нам, когда мы пытались его остановить. Я показываю синяки и порез на шее, а затем веду их в подвал, где мы его заперли – к рухнувшим полкам, пыли и мусору. Реда ведет полицейского в бухту, показывает ему туннель, заваленный оползнем, и череп. Парень возвращается с круглыми глазами и с благодарностью принимает чашку кофе.

– И никаких следов вашего бывшего? – спрашивает женщина-полицейская.

– Никаких.

Она смотрит на меня.

– А не мог он выбраться еще до землетрясения?

– Не знаю. Вряд ли – во время прилива из бухты выхода нет.

Двое полицейских смотрят друг на друга, затем женщина записывает с моих слов некоторые детали и начинает говорить по рации, предварительно выйдя из кухни и из зоны слышимости.

Когда она возвращается, лицо у нее мрачное.

– Похоже, у вашего бывшего имеется судимость.

Она пристально смотрит на меня.

– У Эдди? – Это кажется абсурдным. – Не может быть!

Она заглядывает в свой блокнот.

– Ему вынесли предупреждение за хранение наркотиков класса B, признали виновным в драке и ношении ножа в общественном месте, а также дали условный срок за сбыт краденого.

– Но я прожила с ним десять лет и не знала…

Она сжимает губы, будто пытаясь удержаться и не высказать мне, как слепы бывают люди. Наверное, она такого навидалась, думаю я. Интересно, насколько сложно бывает тем, кто работает в полиции, строить здоровые отношения. Эта работа, безусловно, подрывает всякое доверие к доброму началу в человеке.

– Сюда пришлют собаку-ищейку, команду археологов и местного геодезиста, чтобы найти пропавшего человека и произвести оценку рисков, – говорит она, а затем делает паузу. – Не могли бы вы рассказать о владельцах этого дома и о том, не могли ли они быть причастны к ввозу или сбыту наркотиков?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Я рассказываю о возрасте кузины Оливии, о том, что она все эти недели пролежала в больнице, о том, как мы готовили дом к ее возвращению.

– Не забудь про крысиный яд, – напоминает Реда.

– Крысиный яд? – Полицейский поднимает глаза от своих записей.

Реда протягивает ему пакет с вещами.

– Я знаю, что все это звучит безумно, – говорю я, – но, по-моему, здесь уже очень давно что-то происходит, какая-то кампания запугивания и издевательств над пожилой леди, которая здесь живет.

Я рассказываю все, что знаю, и даже то, о чем только подозреваю. Когда я упоминаю семью Спэрроу, два сотрудника обмениваются долгим многозначительным взглядом.

– Вам нужно будет приехать в участок, чтобы дать показания и оставить отпечатки пальцев, – говорит женщина.

– В Кемборн?

Она качает головой.

– Мы позаботимся о том, чтобы в Пензансе дежурил кто-нибудь из квалифицированных сотрудников. Вы можете приехать сегодня? Чем раньше, тем лучше. – Она записывает наши имена и контактные данные, делает пару звонков, а затем дает нам обоим по визитке с логотипом полиции Девона и Корнуолла, где она указана как сержант Хефзиба Джонс. – Пожалуйста, сразу звоните мне, если произойдут еще какие-нибудь события. – Она поворачивается к молодому полицейскому и говорит: – Давайте вызовем подкрепление и наведаемся в Ньюлин, хорошо?

Мы смотрим, как они исчезают за мокрыми от дождя кустами и спускаются по лестнице из сада.

* * *

Через пару дней я захожу в магазин в Порт-Энис за хлебом и молоком. Женщина за прилавком восторженно улыбается мне, обслуживает других покупателей – пару немецких туристов – с удвоенной быстротой, а затем с заговорщическим видом наклоняется через прилавок и без всяких предисловий заявляет:

– Говорят, там нашли останки?

– Простите?

– В доме мисс Китто.

Ее любопытство настораживает меня.

– Я почти ничего не знаю. Они все еще разбирают завалы после оползня.

– Вы там будьте поосторожнее: как бы этот дом не рухнул вам на голову.

– Туда пригласили инженеров-строителей, чтобы они составили отчет. Но они считают, что сам дом безопасен.

– А в туннеле, под обвалом, кто-то был?

Женщина рада, что приперла меня к стенке, сумела пробиться к истине сквозь все местные сплетни и получить достоверную информацию из первых рук. Она вцепилась в мои покупки – хлеб и молоко, – как Габриэль в свои угощения.

– М-м-м… – тяну я неопределенно.

Они нашли под завалами Эдди – как ни удивительно, живого. Ему удалось забраться в углубление в туннеле, и большая часть оползня прошла мимо него, не причинив вреда, но заблокировала его внутри. «Я думал, что умру, – хныкал он. – Там как в гробнице! Я кричал, но никто меня не слышал, а когда я попытался прокопать себе путь, земля опять посыпалась и придавила меня». Его нытье звучало жалко.

Спасательная команда, воодушевленная реакцией собаки-ищейки, потратила несколько часов, чтобы добраться до Эдди, а после того, как инженеры укрепили туннель, осторожно выгребла обломки земли и камней. Когда они наконец нашли беглеца, он лежал, сжавшись в комок, и хныкал. Ему пришлось все это время дышать гнилым воздухом туннеля, где лежал труп. Команда извлекла из-под завалов не только Эдди, но и большую часть скелета, который увезли для дальнейшего криминалистического исследования.

Эдди, в наручниках и в сопровождении полиции, доставили на машине скорой помощи в больницу Западного Корнуолла для обследования. Я решила не выдвигать обвинений в нападении, сочтя, что уже в какой-то степени поквиталась с ним за это, но мы с Редой, каждый в отдельности, дали показания о попытке кражи, и, поскольку это было нарушением условий отсрочки наказания Эдди, теперь более чем вероятно, что ему придется отбывать тот первоначальный срок. Женщина-сержант рассказала мне, что, когда она объяснила все это Эдди, он заплакал, и пришлось дать ему платок. Но сказал только одно: он, мол, никак не может поверить, что остался жив, и тюрьма – ничто по сравнению с тем, что он только что перенес.

– Вероятно, он один из банды, – говорит владелица магазина, понимающе глядя на меня. – Я слышала, что братья Спэрроу исчезли.

– Исчезли?

– Разные слухи ходят. Будто бы они сели на паром в Роскоффе, уплыли на континент и скрываются. Или что с ними разобрались… – она проводит пальцем по горлу, – их боссы. Наркотики – опасный бизнес.

– Неужели?

– Все здесь знают, чем они занимались уже много лет. Откуда еще у них такие домищи? На честные рыбацкие заработки такие не построишь.

Я говорю, что не имею понятия, где они живут, и тогда женщина достает из-под прилавка свой айпад и в несколько нажатий открывает передо мной сначала красивое гранитное здание, окруженное прекрасным садом, – «там живут родители», – а затем фотографию гигантского архитектурного страшилища со стеклянным фасадом, которое, по ее словам, принадлежит братьям.

– Бог знает, сколько они заплатили местному отделу градостроительства, чтобы это протащить, – мрачно говорит она. – Мне так даже несчастные оконные рамы поменять не разрешили.

– Почему же никто их не сдал полиции, если это было так широко известно?

– Это местных-то? Мы здесь не доносим на своих, какими бы они ни были.

Неудачный выбор слов.

– К тому же семейка Спэрроу – страшные люди. Вы же не хотите проснуться однажды утром и увидеть свою обезглавленную кошку, висящую на двери, правда? Только к Джему это не относится – он нормальный. Жена его всю жизнь изводит.

– Рози?

– Если хотите знать мое мнение, она – настоящий мозг этой семьи. Но она не здешняя. Говорят, мать бросила ее во время войны и ее растила мисс Оливия, а потом мать мисс Оливии, пока не умерла. Такая трагедия: совсем молодая.

Вот это интересно! Я признаюсь, что ничего не знаю о матери кузины Оливии.

– Умерла вскоре после возвращения домой. Не помню, от чего – то ли упала, то ли еще что-то? В общем, несчастная судьба – умереть сразу после войны.

У меня так пересыхает во рту, что я едва могу ответить. Так вот о чем кричал Габриэль, а вовсе не о падении Оливии? Я расплачиваюсь за молоко и хлеб и спешу обратно к машине. У меня стучит в висках.

* * *

Я останавливаюсь у ворот дома Спэрроу и смотрю на него. Красивый четырехугольный гранитный дом похож на уменьшенную, более изящную копию Чайналса. Сад полон экзотических растений – тут и банановые пальмы, и древовидные папоротники, и юкка, и алоэ, и стерлиции, и эониумы, а между ними торчат нелепого вида статуи – терракотовый греческий атлет, целомудренно обнаженный, увенчанный лавровым венком; фламинго, осторожно ступающий по бетонному пруду, где на каменном листе кувшинки сидит огромная хохочущая лягушка; пара херувимов, присевших на корточки в розарии, – по их крыльям вьются лозы плюща; милый толстый дракончик смотрит вверх сквозь папоротники, будто выпрашивая еду. По обе стороны от входной двери сидят два рычащих каменных льва, которые больше подошли бы для огромного особняка.

Пробравшись через этот странный зверинец, я подхожу к входной двери. На ней нет ни звонка, ни дверного молотка, ни, насколько я могу видеть, отверстия для почты, а стекло в панелях укреплено с внутренней стороны железными решетками.

Я все еще в сомнениях по поводу того, стоило ли приходить сюда, тем более одной. Реда с братом заканчивает работу в Сент-Бьюриане, и я чувствую, что уже отняла у Реды слишком много времени, так что просить его пойти со мной было бы чересчур. Теперь я жалею, что его нет рядом. Но пришло время мне самой постоять за себя, он и так уже много для меня сделал. Он по-прежнему заходит под тем или иным предлогом – например, отдать мне свой мобильный телефон, чтобы сигнал у меня в доме ловился получше и я не чувствовала себя отрезанной от мира. Он показал старенькую «Нокию», которой собирался пока пользоваться, и ввел ее номер в «Гэлакси», который отдал мне. «Просто напиши мне, и я через десять минут буду!» Еще он угощал меня пирожными, испеченными Аминой, женой Мо, – каждое красиво оформлено и украшено глазурованным миндалем, похожим на драгоценный камень. Носил лакомства для Габриэля. Подарил мне свой хороший свитер: я не взяла с собой зимнюю одежду, а погода становится все холоднее. Нарубил гору дров, наколол щепок для растопки, повесил обратно картины, которые Эдди пытался стащить.

– Я могу остаться, – сказал он, когда я наконец вытолкала его за дверь. Остановился, сделав два шага по дорожке, и посмотрел на меня из-под густых ресниц. – С удовольствием.

В голове у меня одна за другой всплывают картины: мы вдвоем, голые, одетые, смеющиеся, серьезные… Соблазнительные картины. Пугающие картины. Но пока еще слишком рано. Слишком много всего произошло. Нужно время, чтобы у меня прояснилось в голове и в сердце.

Как бы то ни было, я теперь сплю в его свитере. В волокнах шерсти остался слабый запах его тела – чуть-чуть пряный, чуть-чуть мускусный. Последние несколько ночей я спала как убитая.

Я резко стучу в дверь и тут же делаю шаг назад, чувствуя себя непослушным ребенком. В доме нет никаких признаков жизни. Я уже собираюсь уходить, когда дверь внезапно распахивается.

Джем стоит на пороге в темноте.

– Что тебе нужно?

Он говорит грубо, но скорее с любопытством, чем с враждебностью. Я и за враждебность его не виню: в конце концов, я оказалась врагом его семьи, приехала из Лондона и вмешалась в их дела, которые шли так гладко не один десяток лет.

– Мне нужна Рози, – говорю я прямо, с напускной храбростью.

– Ее здесь нет, – коротко отвечает он. – Уехала за покупками.

Я задерживаю дыхание.

– В «Уэйтроуз», – добавляет он. – За продуктами и прочим.

– Что ж, ладно. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти. – А я и не знала, что здесь есть «Уэйтроуз».

– В Труро.

По моей спине пробегает холодок.

– Может, в Трелиск заглянет на обратном пути.

– Вашего отца навестить?

Он смотрит на меня.

– Мой отец умер тридцать лет назад.

И закрывает дверь перед моим носом.

Все мои страхи словно кристаллизуются, налетают на меня одним ледяным порывом ветра, я разворачиваюсь и бегу вниз по ступенькам, как будто за мной гонятся все каменные чудовища.

* * *

У «клио» двигатель объемом в один литр, и сама она знавала лучшие времена. Меня обгоняют одна машина за другой, даже на пятой передаче и с акселератором, вдавленным до упора. К тому времени, как я застреваю в пробке на кольцевой развязке Чивертон, воздух в салоне звенит от всех известных мне ругательств и еще нескольких сложных конструкций моего собственного изобретения.

Дальше машины по дороге в Труро еле ползут, рыча на каждом светофоре. Когда я наконец останавливаюсь на перекрестке у больницы, я уже вся в поту. Всю дорогу у меня в ушах звучат два голоса: один спокойный и рассудительный – мой обычный голос, когда я не в стрессе, а другой совершенно безумный, как крик Габриэля. Первый говорит: «Не будь смешной! Что старая женщина может сделать другой старой женщине в общественном месте, на глазах у персонала и посетителей?» Но второй голос не сдается: «На этот раз она ее убьет, и ты не сможешь ее остановить! Уже поздно…»

Стуча каблуками, я пробегаю по коридору, потом по лестнице, потом по другому коридору. Обгоняю людей, передвигающихся медленно – на костылях, в инвалидных креслах, с ходунками. Дежурные с любопытством смотрят, как я проношусь мимо, но никто ничего не говорит. Больница – это театр человеческих драм, триумфов и трагедий: место, где большая часть человечества входит в этот мир и покидает его. Люди всегда спешат, когда происходит что-то важное – кто-то умер, кто-то родился, кто-то завис в мучительной неопределенности между жизнью и смертью.

Я открываю двери палаты Оливии и лихорадочно озираюсь. Все выглядит так, как и должно выглядеть в гериатрической палате: пожилые люди тихо лежат на чистых больничных постелях, спят или смотрят в пространство, некоторые беседуют с посетителями, а медсестры заботливо ходят от кровати к кровати с папками и тонометрами. Рослая светловолосая женщина катит тележку с чайником, чашками, блюдцами и печеньем. Какая-то старушка в первой палате пытается сорвать с себя одежду, упрямо, как маленький ребенок, сопротивляясь попыткам двух студенток-медсестер остановить ее.

– Не буду, не буду! – кричит она. – Отвратительное платье! Отвратительный бюстгальтер! Отвратительные трусы! – Она ловит мой взгляд. – Они пытаются меня убить, – сообщает она деловито. – Они тут всех убивают, но, если снять одежду, они не смогут до тебя дотронуться!

Я виновато улыбаюсь ей, затем медсестрам и прохожу мимо. Оливии нет на ее обычной кровати. Я стараюсь не паниковать: иногда пациентов переводят в другую, в зависимости от того, насколько они нуждаются в постоянном наблюдении. Я обхожу все палаты по очереди, стараясь не пялиться назойливо на пациентов, но вскоре становится ясно, что в этом отделении ее нет. Если только…

Я отодвигаю занавеску, задернутую вокруг последней кровати. Там Оливия: она лежит на спине с закрытыми глазами и сложенными на груди руками. Вид у нее спокойный. Но совершенно неживой! Меня охватывает ужас. Я подбегаю к кровати и хватаю старушку за руку.

Ее глаза широко распахиваются.

– А, это ты. – Она, кажется, не очень-то рада видеть меня. Высвобождает руку и делает такой жест, будто хочет меня прогнать. – Уходи – ты все испортишь!

– Что испорчу?

– Неужели непонятно? Я должна быть мертвой.

– Кузина Оливия, о чем вы?

Лицо у нее хитрющее.

– Я задернула занавески, когда смена закончилась. Новенькие увидят меня здесь и отправят в морг – или куда там сейчас отправляют в больницах. Оттуда я сумею ускользнуть и уехать домой на автобусе. У меня в трусах спрятана пятифунтовая купюра.

– Оливия! – Я зажимаю рот обеими руками, чтобы не рассмеяться. – Я так рада, что вы живы и здоровы, я волновалась за вас. Столько всего произошло!

Как же ей рассказать об Эдди, о его попытке украсть картины, и о такой мелочи, что за братьями Спэрроу охотится полиция, пограничная служба и береговая охрана, и еще об оползне? Придется объяснять, какие строительные работы ведутся в доме, – укрепление фундамента и бетонирование туннеля. Это будет иметь финансовые последствия: ходят слухи, что совет планирует укрепить весь склон холма, но, возможно, придется подавать заявление в страховую компанию, а я нигде не могу найти страховые документы.

Но самое важное – я должна спросить о скелете в туннеле.

Я помогаю Оливии сесть, подкладываю дополнительную подушку для поддержки и уже собираюсь затронуть эту щекотливую тему, когда раздается грохот и лязг и занавески раздвигаются.

– Добрый день, миссис Китто!

– Мисс! – рычит Оливия, когда женщина с тележкой просовывает голову за занавеску.

– Чашечку чая? – спрашивает она, не обращая внимания на это замечание.

Оливия неохотно признает, что чашечку чая выпить недурно.

– А вашей гостье? Хотите тоже чашечку?

– Нет, спасибо, – отвечаю я, и голова исчезает. Я уверена, что уже видела ее где-то раньше.

– Шоколадное печенье! – рявкает Оливия.

– Ох, простите, миссис Китто, – слышится уже лишенный тела голос. – Шоколадного сегодня нет. Как насчет заварного крема или печенья гарибальди?

Оливия ворчит, но в конце концов соглашается, что заварной крем тоже ничего. Я раскладываю ее откидной столик, беру чашку, блюдце и печенье у женщины с тележкой и уже собираюсь передать все это Оливии, когда мой нос улавливает слабый запах чеснока. Я подношу чашку поближе и принюхиваюсь.

– Я слышала, вы не хотите, дорогая, – говорит женщина, – но человек всегда может передумать, правда?

Я отбрасываю чашку, облив чаем все вокруг, в том числе и женщину, которая его принесла. Та подскакивает, визжит и отряхивается. На мгновение в палате наступает тишина, как будто звон разбитой чашки ознаменовал какую-то катастрофу.

– Зачем ты это сделала? – сердито спрашивает Оливия. – Я так хотела чая.

Но я уже хватаю «женщину с тележкой» за руку. Начинается потасовка, тележка катится по палате и врезается в стойку для капельниц. Срабатывает сигнализация, и на меня, откуда ни возьмись, со всех сторон бегут люди.

– Что здесь происходит? – спрашивает старшая медсестра, помогая подняться «женщине с тележкой», которую в суматохе эта самая тележка сбила с ног. Это никак не может быть Рози – женщина лет на тридцать моложе, и волосы у нее явно свои, хоть и плохо прокрашенные. Все смотрят на меня, как на какую-то серийную убийцу.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Я уронила чашку. Я такая неловкая! Прошу прощения. Как вы? – спрашиваю я «женщину с тележкой», а та смотрит на меня сердито, непонимающе.

– Вы бросили в меня чашку! – обвинительным тоном заявляет она и поворачивается к старшей медсестре. – А я только хотела помочь бедной старушке, миссис Китто. Ее особенный чай всегда поднимает ей настроение.

– Особенный чай?

Мои подозрения снова разгораются.

– Его для нее приносит подруга. Такая милая старушка… Вот в этом маленьком термосе…

Она указывает на термос с клетчатым узором, который катается по нижней полке тележки. Я наклоняюсь и беру его, натянув на пальцы рукав свитера. Женщина с тележкой кривится.

– Да он не горячий! – презрительно говорит она. – Термосы же так устроены – чай внутри остается горячим, а сам термос снаружи холодный.

– Очень умно, – говорю я. – Чего только не придумают.

Женщина пристально смотрит на меня.

– Надеюсь, вы его не разбили. Плохо придется человеку, если он выпьет чай с осколками стекла.

Старшая медсестра наблюдает за этой пантомимой, уперев руки в бедра и сурово хмурясь.

– Можно с вами поговорить? – спрашиваю я.