Я потираю ушибленную руку. Насилие – не выход, но я никогда не чувствовала такой странной эйфории. Костяшки у меня красные и уже начинают опухать, но даже если я больше никогда не смогу держать в руке кисть, это того стоило. Наверное, позже я взгляну на свой поступок иначе, но сейчас я чертовски рада.

Реда смотрит на меня с удивлением и вскидывает руки, будто сдается.

– Не бей, – улыбается он.

Мы оба смотрим на лежащего без сознания Эдди, и я ничего не чувствую. Ни сожаления, ни ненависти, ни даже отвращения. Совсем ничего. Кажется, все эмоции выплеснулись в этом единственном ударе. Я представляю, как они стекаются мне в руку, будто волшебная сила шпината в мультике про моряка Попая, надуваются пузырем и взрываются: бабах!

– Что будем с ним делать?

– Вызывай полицию, – без колебаний говорит Реда.

– Серьезно? А нельзя просто посадить его в машину, и пусть катится?

– После того, что он сделал с тобой? После того, как он приехал сюда, чтобы ограбить старушку? Если ты его отпустишь, что помешает ему вернуться и снова на тебя напасть?

– Не знаю…

Все так сложно. Я потираю горло: голос сел.

Реда подходит ближе, отводит мою руку и наклоняется ко мне.

– Посмотри, что он с тобой сделал, – говорит он, и в его голосе столько нежности, что у меня слабеют колени.

Я отступаю. Хочу шагнуть к нему, а шагаю назад. Страх, растерянность, смущение… Мне снова четырнадцать лет.

Эдди не шевелится, но я вижу, что грудь у него поднимается и опускается – значит, жив. Тем не менее я становлюсь на одно колено и прикладываю руку к его безжизненному рту, чтобы ощутить ритмичные толчки теплого воздуха. Тут его веки поднимаются, он смотрит прямо на меня и стонет.

– Вставай, – говорит Реда, поднимая его на ноги. Эдди стоит неуверенно, пошатываясь.

– Может, надо проверить, нет ли у него сотрясения мозга? – спрашиваю я.

Реда пожимает плечами и поднимает руку перед лицом Эдди, согнув мизинец и большой палец.

– Сколько пальцев?

– Иди ты на хер! – говорит Эдди.

– Нет у него сотрясения. – Реда поворачивается ко мне. – Позвонить в полицию?

Он роется в кармане, достает мобильный, набирает код и передает его мне.

– Сигнала нет, – показываю я ему экран. – Что делать?

– Иди открой дверь в подвал, – говорит мне Реда.

Я колеблюсь. С тех пор, как я нашла кость и сделала одну-единственную попытку проверить, не найдется ли там еще что-нибудь, я стараюсь держаться подальше и от подвала, и от туннеля, ведущего к бухте.

– Можно оставить его там, пока не приедет полиция, – добавляет Реда.

Эдди смотрит на него недоверчиво.

– Ты, должно быть, шутишь.

Но он все еще не пришел в себя и слишком заторможен, чтобы сопротивляться. Реда хватает его за руку и выкручивает ее за спину, пока он не взвизгивает.

Я вспоминаю братьев Спэрроу в том подвале – еще одно, о чем я не рассказала Реде. Интересно, остались ли там какие-нибудь следы их гнусных делишек? Что, если Эдди найдет наркотики? Что, если он воспользуется этой находкой? Все это кажется каким-то нереальным. Я едва не начинаю истерически хихикать, но бегу к подвалу, открываю дверь, и нам вдвоем удается без особых происшествий стащить сопротивляющегося Эдди по лестнице. Внизу он оглядывается, ошарашенный.

– Не оставляйте меня здесь! – кричит он нам вслед, когда мы взбегаем по ступенькам обратно. – Здесь холодно до чертиков! Ну ладно тебе, Бекс, я тебя обидел, ты меня ударила – ну и квиты. Давай просто покончим на этом, а? Отпусти меня. Я уеду, и ты меня больше никогда не увидишь, клянусь!

Я оборачиваюсь в нерешительности, но Реда выволакивает меня за дверь, с суровым видом запирает ее и направляется на кухню.

– Тебе нужна чашка крепкого чая. И печенье тоже рекомендую.

Я усаживаюсь за кухонный стол под портретом Оливии. Мне кажется, сегодня она смотрит довольно мрачно, словно глубоко разочарована людскими пороками. Под этим взглядом я рассказываю Реде о своих подозрениях относительно братьев Спэрроу. О крысе тоже рассказываю. Он перестает возиться с тарелками и печеньем и смотрит на меня.

– Они засунули дохлую крысу в отверстие для писем?

– Надеюсь, она была уже дохлой к тому времени. Бедняжка! Я похоронила ее в саду.

Я делаю глоток чая, приготовленного Редой. Он такой сладкий, что пить почти невозможно, но я все равно пью. Реда зачем-то достал лучшие фарфоровые чашки и блюдца: на моей красивый узор из маленьких голубых цветочков, на его – из роз и розмарина. Чашечка выглядит до нелепости изящно в его сильных рабочих руках.

Реда делает глоток из своей чашки, слегка морщит нос и ставит ее на стол. Она звякает о крошечное блюдце.

– Сахар кончился, – говорит он. – Без него вкус не тот.

Он берет печенье и глотает целиком.

– Отличный трюк!

Я пытаюсь повторить его и тут же давлюсь. Он приходит в восторг от моей глупости, это поднимает нам обоим настроение, и вскоре мы уже хихикаем, как дети.

Когда мы наконец перестаем смеяться, я говорю:

– Я хочу объяснить. Про сегодняшнее утро.

Неужели я спала с Эдди еще сегодня утром? Кажется, что это было полвека назад, и объяснить это ничем невозможно.

Реда качает головой.

– Тебе правда не нужно ничего объяснять. Правда. Это не мое дело.

– Я чувствую, что должна, и… – Я нерешительно умолкаю. Я чуть не сказала: «И мне бы очень хотелось, чтобы это было твоим делом», но не могу это выговорить. – Ну прости, – бормочу я наконец. – Это была ошибка. Чудовищная, дурацкая ошибка.

Он пристально смотрит на меня, и я чувствую, что краснею. Чтобы скрыть смущение, я встаю, подхожу к шкафчику и достаю одну из кружек, из которых обычно пью. Наливаю в нее свежий чай, но сахарница пуста. В шкафчике над чайником я нахожу старую баночку, и, когда я ее встряхиваю, она издает мягкий звук сыпучего сахарного песка. Я высыпаю его в сахарницу и уже собираюсь поставить банку обратно на полку, когда замечаю еще одну банку, задвинутую в самый дальний угол. Достаю ее.

Она очень старая на вид, этикетка стерлась и выцвела, но все же мне удается разобрать слова «Томас Харли, Перт» и «от жуков смешать с мягким сахаром» – ума не приложу, что это может означать. Ниже идут слова: «…низкое содержание фосфора» и потом заглавными буквами – «РОДИН» и «Я…». Меня осеняет ужасная догадка, и банка выскальзывает из рук. Падает на пол, катится по сланцевой плитке, ударяется о ботинок Реды, и с нее слетает крышка. Реда наклоняется, чтобы поднять банку и крышку, нюхает содержимое, отшатывается и с некоторым усилием закрывает банку.

– По-моему, – медленно говорит он, ставя банку на стол и отодвигая ее подальше, – это крысиный яд. У нас тоже что-то подобное используют.

– Как он оказался в кухонном шкафу? – хмурюсь я.

Мы смотрим друг на друга. Я чувствую на себе взгляд женщины с портрета. Реда встает, осматривает банку из-под сахара и коробочку из-под чая. Качает головой.

– Тут все в порядке. Но все-таки странное место для хранения крысиного яда.

Я вспоминаю кое-что. И еще кое-что… Прикрываю рот рукой. Все сразу начинает складываться в крайне неприятную картину.

– Я нашла наверху мамины письма к кузине Оливии, какие-то из них были написаны много лет назад. Старушка, похоже, писала, что была больна, потому что мама отвечала – мол, она надеется, что Оливии уже лучше.

– Она старая женщина, – медленно говорит Реда.

– Да, ей уже за девяносто, я знаю, но это продолжалось из года в год: мама каждый раз выражала сожаление, что Оливия так плохо себя чувствует. «Надеюсь, ты поправилась после этой ужасной кишечной инфекции», «надеюсь, тебе уже лучше»… А Оливия ведь не из тех, кто любит жаловаться: она старушка крепкая. А когда я навещала ее в больнице, медсестра сказала, что у нее проблемы с печенью, что результаты анализов странные…

Реда качает головой.

– Я не…

– Все это время… А та штука – она на вид довольно старая. Как ты думаешь, крысиный яд со временем теряет свою силу? И можно ли к нему выработать иммунитет? Если кто-то пытался ее отравить, то почему она не умерла?

Реда медленно выдыхает через нос.

– Наверное, тот, кто это делает, не хочет ее смерти. Может, это какое-то наказание?

– Это ужасно.

Он кивает.

– Но кто мог сделать такое?

Я чувствую на себе взгляд девушки с портрета – теперь насмешливый. Смотрю на изящные фарфоровые чашки, и на меня накатывает волна отвращения. Я в отчаянии поднимаю глаза на Реду.

– Никто мне не поверит.

Я даже не рассказала ему о выкриках попугая и о своем подозрении, что кузину Оливию столкнули с лестницы.

Реда кладет банку с крысиным ядом в пластиковый пакет и завязывает его. Потом развязывает и складывает туда же чашки.

– Жадность, – твердо говорит он. – Все дело в ней, правда? Дом, картины… Все из-за денег. – Он качает головой. – Люди до обидного предсказуемы, когда речь идет о деньгах.

Как будто в ответ на это небеса вновь разверзаются, и дождь начинает барабанить по окну. Становится темно. Реда проверяет свой телефон, но сигнала по-прежнему нет.

– Я сбегаю на холм и попробую позвонить в полицию оттуда, – говорит он.

– Не надо, пожалуйста. – Я кладу руку ему на плечо. – Я очень напугана всем этим. Не хочу сейчас оставаться здесь одна, когда Эдди в подвале. Ты не против?

Я дрожу: мне определенно холодно, хотя в печи горит огонь.

Реда кивает.

– Идем. Разожжем камин у попугая в комнате и посмотрим, сумею ли я научить его еще каким-нибудь неприличным словам на даридже.

Габриэль любит Реду. Он всегда оживляется, когда тот входит в комнату, шумно прыгает по клетке, пытаясь привлечь его внимание ласковыми трелями и свистом. Сегодняшний день не исключение.

– Мне нужно выпустить его ненадолго, – говорю я, чувствуя себя виноватой за то, что попугай уже несколько дней не покидал клетку. – Я читала – ему нужно иногда давать размять крылья, тогда он лучше себя чувствует. И телом, и душой. Логично – кому же понравится в клетке сидеть?

«Как я сидела все последние годы», – тут же приходит мне в голову. Страх запер меня в клетке, сделал неподвижной и бессильной: страх потерять Эдди, страх перед раком, да и вообще перед всем. Я забыла, что у меня есть крылья, не говоря уже об умении летать.

– Думаешь, у попугаев есть душа? – спрашивает Реда, косо поглядывая на птицу.

– Уверена, у Габриэля есть.

– Правда, Джибриль?

Птица наклоняет голову в сторону Реды, затем подпрыгивает, как бы в знак согласия, и издает пронзительный свист.

– Джибриль!

– Как он так быстро научился? – изумляюсь я. – Он гений.

– Это же его имя.

– Его зовут Габриэль.

– А это то же самое, только по-арабски.

– Но…

В голове у меня все окончательно запутывается. Не зная, что и думать, я сосредоточенно вожусь с дверцей клетки. Габриэль – Джибриль – внимательно наблюдает за мной. Я принесла из кухни горсть нечищенного арахиса и теперь даю ему один орешек. Он вежливо берет его своим крючковатым клювом, зажимает в когтях и ловко раскалывает.

– Этот клюв – настоящее оружие, – смеюсь я, пока Габриэль выедает зерна.

Съев арахис, попугай требует еще.

– Ну нет, так не пойдет! – смеюсь я и прячу остальные орехи. – Чем же я потом тебя подкуплю, чтобы ты вернулся в клетку?

Он таращится на меня блестящими, как глазированная керамика, глазами, выскакивает из клетки мне на руку, без церемоний карабкается на плечо, а затем отталкивается от моей головы, как от трамплина, холодными чешуйчатыми лапами и летит через всю комнату, демонстрируя нам свои великолепные алые подкрылья.

Едва он приземляется на книжный шкаф, как за окном раздается грозный раскат грома, и дождь начинает лить с удвоенной силой.

– У-ух! – говорит Реда. – Дедушка ничего не говорил о том, что здесь бывает такая погодка. – Он улыбается мне. – Я затоплю камин.

Я собираюсь ответить, когда раздается громкий вой ветра, а за ним низкий гул, похожий на звук, какой бывает, когда дуешь в горлышко бутылки. Звучит жутко. Я вижу, что Габриэля это беспокоит: перья у него топорщатся, хохолок на голове встает дыбом. Реда ни на что не обращает внимания: он строит в камине пирамидку из хвороста, аккуратно раскладывает вокруг нее поленья. Потом берет из стопки несколько газет, которыми я выстилаю клетку, рвет их на полоски, скручивает крендельками, достает из кармана зажигалку и разжигает огонь с магической быстротой.

– Здорово у тебя получается, – замечаю я.

– В горах, откуда родом моя семья, огонь горит всю зиму – если не умеешь разжигать огонь, то не выживешь!

– Я думала, Марокко – жаркая страна, пустыни и все такое.

– В Марокко есть все и для всех, от беднейшего крестьянина до самого богатого лорда. Есть современные города, а есть деревни, где нет электричества; есть сверхбыстрый интернет, а есть повозки, запряженные мулами; есть горы, покрытые снегом круглый год, и, конечно же, пустыни. В некоторых местах температура летом может доходить до пятидесяти градусов, а зимой опускается до минус десяти. Приходится учиться приспосабливаться. Это нелегко, если ты беден, – поэтому мы все посылаем деньги домой, своим старикам. Вот почему я здесь.

Он еще что-то говорит, но его слова заглушает особенно громкий раскат грома, а затем все начинает трястись – как будто земля, на которой стоит дом, содрогается, как будто весь мир потерял устойчивость. Я хватаюсь за дверной косяк и чувствую, как дерево дрожит под пальцами, будто живое. Слышен отдаленный вой, приглушенный, но отчетливый. Откуда он доносится?

Я знаю: он доносится из подвала.

Габриэль с испуганным криком вылетает мимо моего уха в коридор: ко всему прочему еще и дверь открылась.

– Габриэль! – Я бегу за ним – в страхе за него и за себя: я боюсь его потерять. Не хватало только, чтобы он покалечился от страха.

В коридоре холодно. Жутко холодно. И тихо. Не слышно шума бури, не видно ни следа попугая.

Реда выходит следом за мной.

– Что это было? Землетрясение? Удар молнии?

– Не знаю, – признаюсь я.

– Возможно, там внизу случился какой-то оползень. Надо бы проверить, как он там.

Я замечаю, что он не называет Эдди по имени.

– Я только хочу найти Габриэля и убедиться, что с ним все в порядке.

Реда кивает и идет по коридору к входной двери, цокая языком и тихо приговаривая:

– Джибриль, Джибриль!

Первой попугая нахожу я – впрочем, он и не прячется. Он сидит на высоких напольных часах и пристально смотрит на дверь подвала. Как раз когда я собираюсь заговорить, часы издают громкий звон – в первый раз за все эти недели. Я думала, что они неисправны: просто красивая и бесполезная антикварная вещица. Но теперь они тикают, довольно отчетливо, маятник отсчитывает секунды, длинная стрелка перескакивает с одного деления на другое, и тиканье звучит раздражающе громко в гулком пространстве прихожей, когда дождь и ветер утихли.

– Я нашла Габриэля! – кричу я Реде. Он подходит ко мне и смотрит, как я роюсь в кармане и кладу арахис на ладонь, чтобы приманить попугая. На этот раз птица не проявляет к арахису ни малейшего интереса, даже не шевелится. Когти у него растопырены на крышке часов, как будто он хочет вцепиться в них намертво, и белые кольца вокруг темных зрачков кажутся шире, чем обычно.

– Бал-лак! – кричит он. «Назад!»

– Иди сюда, Джибриль, – говорит Реда и протягивает руку, чтобы птица могла на нее спрыгнуть, однако Габриэль сидит все так же неподвижно, не мигая. Реда что-то бормочет на даридже – похоже на уговоры, но попугай остается непреклонен.

– Бал-лак!

– Кажется, с ним все в порядке, – говорит Реда, отступая.

– Но посмотри на его перья – все взъерошены. Он чего-то боится.

– Думаю, это из-за шума. Идем – нужно проверить, как там этот.

Второй раз за день я напрягаю слух у двери подвала. Там тихо, как в могиле, и я не вижу, чтобы свет пробивался из-под двери. Беру ключ, смотрю на Реду, и тот кивает: он приготовился к схватке на тот случай, если Эдди попытается выскочить по лестнице. Я поворачиваю ключ в замке и быстро открываю дверь. За ней темно, как в могиле, и, когда я щелкаю выключателем, ничего не происходит. Наверное, лампочка перегорела – может, вода попала. Или от удара молнии произошел скачок напряжения. Может быть, поэтому Эдди и кричал. Трудно его винить.

– Эдди? – зову я.

В ответ в воздухе раздается внезапный шорох, а затем у меня над головой, яростно махая крыльями, проносится Габриэль. На мгновение я думаю, что он собирается спикировать в подвал, но он усаживается на дверь, прижимает крылья к телу, вцепляется когтями в деревянную раму и сидит неподвижно, как часовой. Мы с Редой переглядываемся. Попугай словно чего-то ждет.

Реда достает из своего рабочего ящика большой фонарь в прорезиненном корпусе, включает его и светит вниз, на лестницу. Вихри пыли кружатся в серебристо-белом луче света, словно в каком-то сложном танце.

Но Эдди нигде не видно.

Придется идти вниз, ничего не поделаешь. Под пристальным взглядом Габриэля мы спускаемся, стуча каблуками по камню.

– Эдди? – снова зову я, но мой крик тонет во тьме.

Мы доходим до нижней части лестницы, и Реда шарит лучом фонаря по подвалу. Стеллаж рухнул, его содержимое разлетелось повсюду: может, вот и причина шума? На мгновение у меня мелькает мысль, не упал ли он на Эдди, но вроде лежит ровно, под ним никого нет. За стеллажом, в задней стене, видна приоткрытая дверь, уходящая в еще более непроглядную темноту туннеля.

– Удрал!

Клянусь, я вижу, как мое дыхание облачком висит в воздухе. Атмосфера здесь, внизу, жуткая: меня не отпускает ощущение, что не только я, но и что-то еще совершенно не хочет находиться здесь. Что наше присутствие нарушает давно установившееся равновесие между домом и его фундаментом. Мне кажется, я чувствую запах чего-то чужого, непривычного – старого дыма от сигарет без фильтра. Эдди снова закурил после многих лет воздержания? Нашел контрабанду братьев Спэрроу? Но запах слабый, несвежий – будто отголосок чего-то давно ушедшего.

Внезапно я чувствую потребность в человеческом тепле и беру Реду за руку. Его пальцы сжимают мои, и я ощущаю биение пульса: его сердце, похоже, колотится так же быстро, как и мое.

Реда светит фонариком на дверь туннеля. Узоры по краям в направленном на них белом свете вырисовываются четче, чем обычно, острые углы и треугольники выглядят так, будто их только что вырезали.

– Кто это сделал?

– Что? Прости, что?

– Эту резьбу.

– Не знаю. Интересно, правда?

– Не просто интересно – это обереги. Они здесь не просто так.

– Не знаю. Оливия?..

– Я знаю, кто это сделал. Я уже видел раньше точно такие же.

Реда делает шаг вперед, набирает в грудь воздуха и пытается открыть дверь пошире. Слышится скрежет, шорох. «Будто крысы бегают», – думаю я, но, когда Реда освещает фонариком хаос, творящийся за дверью, я понимаю, что это рыхлая земля и что туннель заблокирован обвалом камней.

– Оползень, – подтверждает Реда, тянет дверь на себя и плотно закрывает ее. Пробегает лучом фонарика по потолку, по стыкам стен. – Трещин нет. Похоже, обвал не очень большой.

– А Эдди?

Реда бросает на меня быстрый взгляд, но в темноте трудно разглядеть выражение его лица.

– Не знаю. Куда ведет туннель?

– Вниз, в бухту.

– А другой путь туда есть?

– Через ворота и по ступеням с другой стороны переулка.

– Тогда идем, – мрачно говорит он.

* * *

Луна – серебряная полоска среди бегущих облаков, ее мерцающий свет – капризный, переменчивый. Сад под ним, временами погружающийся в полную темноту, выглядит каким-то инопланетным. В деревьях за домом шелестит ветер, словно холм дышит в ночи.

Я включаю фонарик в телефоне, чтобы освещать себе путь, хотя Реда водит лучом фонаря по лестнице, чтобы мне было легче спускаться. Мы выходим на дорожку, где воздух почти неподвижен; море простирается до самого горизонта. Проходим через ворота, и, когда Реда у меня за спиной протягивает руку, чтобы закрыть их, фонарик освещает резьбу на той стороне, которая смотрит на море.

Реда втягивает воздух сквозь зубы.

– Лучше бы нам отложить это до утра.

Я смотрю на него. Его лицо кажется вырезанным из дерева и, освещенное снизу, выглядит жутковато: глаза ярко блестят в глубоких глазницах.

– Нельзя. Что, если Эдди завалило? Он может умереть. Я не хочу, чтобы это лежало на моей совести.

– Ты все еще переживаешь за него.

Это не вопрос.

– Нет… то есть да, но не в том смысле. Я бы никого там не оставила, – неубедительно оправдываюсь я. – Если, конечно, мы можем ему помочь.

– Тогда оставайся здесь, – говорит Реда, но я уже прошла тот этап, когда позволяла мужчинам указывать мне, что делать.

– Нет, если ты пойдешь вниз, я пойду с тобой, а если ты останешься здесь, пойду одна.

Он качает головой, а затем бормочет что-то. Я слышу несколько раз повторенное имя Аллаха. Молитва. Мысль о том, что Реда – большой, сильный, рассудительный мужчина – молится перед тем, как спуститься в бухту, нервирует меня гораздо больше, чем шторм, изменчивая луна и суеверный страх темноты. Но мы должны спуститься: это наш человеческий долг.

– В некоторых местах будет трудновато, – говорю я. Не остается ничего другого, как спускаться на четвереньках, неизбежно пачкаясь в грязи. Я слышу, как Реда у меня за спиной шаркает ногами и оскальзывается на камнях. Когда мы добираемся до бухты, я слышу шелест накатывающих и уходящих волн, шорох гальки, когда ее засасывает море, но этот успокаивающий звук прерывается периодическим звоном, чужеродным и зловещим, словно гудение далекого треснувшего колокола.

Прилив (или отлив) как раз на середине пути, но, когда мы идем, хрустя галькой, луч от моего телефона освещает камни, и я вижу, что с какого-то момента они становятся тусклее, как будто подсыхают, поэтому я думаю – и надеюсь, – что прилив уходит.

В дальней части пещеры мы находим источник звона – железные ворота в туннель остались незапертыми, и порывами ветра их бьет о камни. Интересно, кто их так оставил – Эзра и Сол Спэрроу, когда удирали? Или Эдди?

За дверью открывается туннель – тонкогубая саркастическая улыбка в скале. Идти туда совсем не хочется, но я должна. Я и так долго бежала от обстоятельств, пыталась игнорировать их в надежде, что они исчезнут. «Это всего лишь небольшой оползень, – говорю я себе. – Стихийная авария». Недавние дожди просочились в этот мягкий слой земли, благодаря которому и удалось пробить здесь туннель. Как мне тогда сказал Спэрроу? «Скалы тут опасные. Вода подмывает грунт, они и ползут». Звучит разумно и убедительно, и в то же время до жути пугающе.

Я поднимаюсь по туннелю, и Реда идет за мной. В одной руке я держу телефон, испускающий белый свет, а другой опираюсь на каменную стенку, которая кажется очень холодной. Никогда я не трогала ничего холоднее, разве что лед. Пальцы начинают неметь, кости ломит. Я чувствую, как влажный, соленый воздух оседает на коже, лицо и шея делаются липкими. Когда мы пробираемся через самое узкое место, появляются первые признаки обвала – земля и осыпающиеся камни под ногами. Затем, ближе к ступенькам, ведущим в подвал, мы натыкаемся на более крупные и опасные обломки. Я поднимаюсь осторожно, но все равно умудряюсь столкнуть камень – он катится мимо Реды, колотясь о стены туннеля, и звук необычно громко разносится в глухой тишине.

– Эдди? – зову я. Эха здесь нет: голос тонет в осевшей земле. Я кричу снова, громче, и мы стоим неподвижно, напрягая все органы чувств, напротив невидимой двери в подвал. Если Эдди не успел спуститься в туннель до обвала, он должен быть где-то метрах в пяти от нас.

– Это место… – начинает Реда. – Я…

Голос у него дрожит: ему страшно. Я помню, что чувствовала, когда впервые оказалась здесь, войдя из света и воздуха в холодную тьму, где камень давит со всех сторон.

– Я знаю.

Я поворачиваюсь к Реде, провожу пальцами по его щеке, и он вздрагивает. Рука у меня холодная, но, несмотря на это, я чувствую между нами тепло, жизнь, надежду и все, что они хранят. Потом Реда улыбается, свет фонаря отражается в полумесяцах его глаз, и я тоже улыбаюсь. Взгляд глаза в глаза – паутинка, связывающая нас в темноте, хрупкая нить, говорящая о симпатии и влечении, а еще о доверии; крупица света во мраке. Наконец я отвожу взгляд, и мы продолжаем путь.

Последние несколько метров туннеля завалены мусором от пола до потолка – камни, земля, перекрученные бледные корни и ветки. Дальше пробиваться будет трудно.

– Эдди?

Выжить, попав под все это? Немыслимо. А если он выбрался, то как? Ни на пляже, ни среди скал бухты нам не попалось никаких следов его присутствия, а плавать он не умеет, я знаю.

Слышится слабый шум. Я не знаю, как его описать. Не движение и не голос, но в то же время и то и другое. Все волоски у меня на спине встают дыбом.

Реда трогает меня за плечо, и я едва не выскакиваю из собственной кожи.

– Отойди. Я буду пробивать путь мотыгой – не хочу, чтобы тебя задело падающими камнями. Если все-таки посыплются, просто беги как можно быстрее обратно на пляж. Поднимись на холм или спустись в деревню и позови кого-нибудь на помощь.

– А как же ты?

Он слегка пожимает плечами.

– Надеюсь, Аллах услышит мои молитвы. Отойди, Ребекка, я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – здесь опасно.

Я отхожу в сторону, он втыкает конец мотыги в осыпавшуюся землю, тянет, преодолевая сопротивление, и делает шаг назад, чтобы слой почвы осыпался на пол, не задев его. Потом осторожно повторяет это действие. Я отступаю подальше, но так, чтобы его видеть: уйти я не могу. Земля осыпается снова, но никаких следов Эдди не видно.

Становится еще холоднее, если такое вообще возможно. Я обхватываю себя руками, и телефон теперь светит в меня. Только фонарик, стоящий на земле и направленный вверх, пробивает стену полной темноты.

Где-то далеко – как будто в другом мире – я слышу что-то похожее на крик попугая.

Еще удар, и на этот раз камни разлетаются во все стороны, и мне приходится уворачиваться от них. Один с грохотом катится вниз по туннелю. Другой ударяется о мою ногу. Я хочу посмотреть вниз, как вдруг что-то проносится мимо моей головы – быстрое движение, будто воздух разрезают взмахи крыльев. Я думаю: «Как Габриэль попал сюда?», но неопознанное нечто уже пролетело мимо, оставив после себя ужасный запах. Воздух наполняет гнилостное зловоние: застарелые отбросы с легким едким привкусом старого табака. В ушах звенит от громкого звука – высокого, что-то между воем и свистом.

Потом он затихает.

Я стою, и сердце готово вырваться у меня из груди.

– Что это было? – шепчу я. Реда оглядывается на меня, его глаза широко распахнуты. Потом мы оба смотрим вниз.

У моих ног, еле различимый в темноте, словно на грани между двумя мирами, лежит человеческий череп.