Я нахожу Эдди в комнате Габриэля, – правда, он держится на расстоянии от попугая, а тот внимательно наблюдает за ним, вцепившись когтями и клювом в решетку клетки. Эдди рассматривает картину, висящую между книжным шкафом и окном, с изображением маленькой рыбацкой лодки, одиноко плывущей по заливу. Он стоит, засунув руки в карманы и почти уткнувшись лицом в холст.

– Чудесно, правда? – говорю я и вижу, как Эдди вздрагивает: он был настолько погружен в свои мысли, что не услышал, как я вошла.

– Не совсем в моем вкусе, – лениво тянет он, отступая.

Я знаю, что это не тот стиль живописи, который ценит Эдди, и мне любопытно, почему же тогда он проявил к этой картине такой пристальный интерес. И я, кажется, догадываюсь.

– Интересно, кто художник, – небрежно замечаю я.

Если он и знает, то хорошо это скрывает. Пожимает плечами.

– Здесь много художников, которые рисуют такие полуабстрактные пейзажи. Тут все дело в свете.

– По-моему, это прекрасно. Текстура придает волнам настоящую глубину и объем, а слои цвета просто потрясающие.

– Честно говоря, на мой вкус, это скучновато.

Он проводит рукой по волосам, смахивая челку на глаза, чтобы скрыть выражение лица. Жест мне знаком, и я вдруг понимаю, что это: маскировка лжи. В моей памяти мелькают другие случаи. Да-да, и в тот раз, и в тот… Подсознательно я всегда понимала, когда Эдди мне лгал, но мне никогда не хватало уверенности в себе, чтобы сказать ему об этом напрямую.

Он откидывает челку назад и снова улыбается мне с открытым лицом.

– Корнуолл пошел тебе на пользу. Ты… изменилась.

– Чистый воздух и солнце, – говорю я. – И отдых от Лондона.

– Отдых от меня, ты хочешь сказать.

Он смеется. Это должно действовать обезоруживающе. Я должна возразить: «О нет, как ты мог такое подумать?» Я ничего не говорю. Вижу, что его это смущает. Он переминается с ноги на ногу.

Наверное, я действительно изменилась внешне. Лицо посвежело, мышцы подтянулись. Я стала двигаться больше, чем в Лондоне: уборка, ходьба по холмам и лестницам, плавание. Я чувствую себя здоровой и активной. Это непривычно. Слишком много времени я провела в шоке от болезни, больниц, лечения, бесконечных анализов, обследований и рентгенов. Я была куском мяса на операционном столе, предметом медицинских дискуссий и исследований, больной, пациенткой. И никогда – полноценным человеком, самостоятельным и независимым.

В последние несколько недель я почти не думала о своем раке, разве что когда разглядывала в зеркале исчезающие шрамы. Не то чтобы я совсем не вспоминала об этом – грустные мысли приходили в неожиданные моменты, будили меня по ночам, заставляли задумываться, а стоит ли покупать новую баночку увлажняющего крема, – и все же отпуск пошел мне на пользу: у меня появилась цель, появилась необходимость думать и заботиться о ком-то, кроме меня самой. Как ни странно, одиночество вернуло меня к самой себе, сделало меня сильнее – пожалуй, сильнее, чем когда-либо. Вероятно, когда-нибудь мне придется пройти обследование, но сейчас я прислушиваюсь к своему телу, а оно говорит мне то же самое, что и врач-консультант: без паники.

– Знаешь, Эдди, – отвечаю я, – я и правда думаю, что разлука с тобой пошла мне на пользу.

Он смотрит на меня ошеломленно, а затем нервно смеется.

– Ха-ха! Молодчина, Бекс. Ты меня напугала.

– Если честно, – продолжаю я, – разлука с тобой стала для меня подарком судьбы, как сказала бы мама.

Улыбка Эдди линяет, и он пытается призвать на помощь последние остатки своего былого шарма.

– Ну слушай, давай не будем ворошить старое, а, Бекс? Сегодняшнее утро было замечательным, правда? Совсем как раньше.

– Сегодняшнее утро, – четко выговариваю я, – было большой ошибкой. Не знаю, почему я это допустила, но я не должна была этого делать. Я больше не хочу оставаться с тобой, Эдди, вот и все. Мы друг другу не подходим.

У него дергается левый глаз – такое с ним иногда бывает от стресса.

– Ты меня разыгрываешь? Правда? Да ладно, Бекс, это не похоже на тебя. Совсем не похоже.

– Наверное, это потому, что я изменилась. Я больше не коврик у тебя под дверью, как раньше. Не та, об которую ты каждый день вытирал ноги, даже не замечая.

Он смотрит на меня с изумлением.

– Ты с ума сошла! Лекарства сменила, что ли?

– То есть я никак не могла бы устоять перед твоим шармом, если бы не изменила сознание таблетками? Не смеши.

– Но утром…

– Утром это произошло, потому что мне хотелось секса, а тут ты подвернулся, ясно?

Кровь бросается ему в лицо.

– Сука! Чертова сука! Нарыла свою маленькую золотую жилу – большой дом, полный ценных картин, старуха на смертном одре – и не хочешь делиться. Я-то удивился, почему ты не носишь кольцо. Да еще, конечно, из наследства матери денежки получишь, вот и решила, – он изображает карикатурный женский голос: – «Теперь я финансово независима, никакой Эдди мне больше не нужен».

– А, теперь вспомнил про мою мать, да? Про ту, которая купила тебе студию? Про ту, на похороны которой ты даже не удосужился прийти? Давай посмотрим правде в глаза, Эдди: ты мерзкий тип. Ты из тех, кто умеет только брать и никогда ничего не дает взамен. Мы были вместе десять лет, и за это время ты изменял мне по меньшей мере четыре раза…

– Ну так можно ли меня в этом винить? Ты была такой кисейной барышней, такой… безжизненной. Просто лежала и принимала все – милая, пассивная, изо всех сил старающаяся угодить. Иногда мужчине хочется немного вызова, хочется женщину, которая хоть немножко сопротивляется в постели, в которой есть хоть что-то сексуальное.

В начале наших отношений Эдди иногда шлепал меня во время секса, обычно легонько – по щеке, по ягодице, по ноге, но иногда так, что оставались следы. Это меня смущало и расстраивало, и эффект получался противоположный тому, которого он добивался. От растерянности я замирала, теряла контакт с телом и замыкалась в собственной голове. В конце концов он перестал пытаться меня подзадорить и, очевидно, пошел искать чего-нибудь позажигательнее в других местах. Тогда я чувствовала стыд и унижение, теперь же это приводит меня в ярость.

– Трудно быть «сексуальной», когда тебе отрезали грудь и травят лекарствами. Где ты был, когда я, чувствуя себя выжатой тряпкой после четырех часов химиотерапии, приехала на такси в пустой дом и могла только гадать, где же ты? Попробуй быть сексуальным, когда тебя весь день тошнит и ты думаешь, что вот-вот умрешь. И все это время я знала, что что-то происходит. Я заметила, что ты вдруг заинтересовался своей внешностью: гантели в студии, таинственное исчезновение седины – я-то прекрасно знаю, что это не я выбрасывала флаконы из-под краски для волос в мусорное ведро! Это была та шлюшка-официантка из кубинского ресторана, в который ты меня водил, да? Лола, или Лулу, или как ее там. Сколько ей было, восемнадцать? Ты приходил домой, когда тебе вздумается, и от тебя разило дешевым вином и сексом. Да, я была больна и вымотана, но нюх у меня на химиотерапии обострился как никогда. Ты решил, что моя болезнь дает тебе полную свободу действий? Или считал, что мне, такой «безжизненной», должно быть все равно? Как назвать мужчину, который так поступает со своей партнершей в самое трудное время в ее жизни?

– Плохой человек. Слабый человек… – слышится голос у меня за спиной. Реда входит в комнату.

– Да еще и вор.

У него под мышкой зажат какой-то предмет – большой, прямоугольный, завернутый в мусорный пакет, мокрый от дождя. Я сразу догадываюсь, что это.

– Я видел, как он засунул это в багажник своей машины, – буднично говорит Реда.

Эдди смотрит на него злобным взглядом.

– А ты еще кто такой? И по какому праву роешься в моей машине? – Затем он ядовито улыбается мне. – Я так и знал, что ты сбежала с каким-нибудь… – он презрительно смотрит на Реду, – с каким-нибудь чернозадым. В кебабной подцепила, да?

Реда осторожно ставит «Ворота к морю» у двери и подходит ко мне. Лицо у него непроницаемое, он сдерживает эмоции, но я чувствую, как от него веет жаром.

– Все в порядке, – говорю я, кладя руку ему на плечо. – Я с этим разберусь.

В конце концов, разобралась же я с братьями Спэрроу. Сейчас я чувствую себя в силах врезать Эдди так, что он на ногах не удержится. Странное чувство для человека, который всю жизнь был таким робким.

– Я думала, что знаю о тебе все самое худшее, – говорю я очень холодно. – Но вижу, в тебе есть глубины, о которых я и не подозревала. Тебе лучше уйти. Пока я не вызвала полицию.

Эдди смеется.

– Попробуй вызови: сигнал-то ни хрена не ловится! А с твоим любовничком я, думаю, справлюсь.

– Этот добрый человек не мой любовник: он сантехник, помогает мне подготовить дом к возвращению кузины Оливии. – Я гневно смотрю на человека, на которого потратила десять лет жизни. – Скажи, Эдди, тебе Джеймс рассказал о ее картинах? Ну конечно, рассказал, и ты сложил два и два. Зачем бы еще ты явился сюда?

Он соображает, как бы отпереться, подыскивает какие-то оправдания для своих действий – взял в аренду автомобиль, проделал долгий путь за рулем, явился без предупреждения, украл картину, – затем его взгляд снова падает на Реду, и он усмехается.

– Здесь больше нечего ловить, да? – говорит он с обидой. – Ты ясно дала мне это понять. Десять лет, а? Одним махом, как не было. – Он щелкает пальцами. – Почему бы тебе не отдать мне эту картину? В качестве жеста доброй воли при разводе? Расстанемся по-хорошему? Я заберу свои вещи из квартиры, можешь оставить ее себе. – Он облизывает губы. – Ну правда, Бекс. Времена тяжелые. Выставка прошла не так хорошо, как я ожидал.

Какой же он жалкий. Теперь, когда я вижу, как сползает с него маска, понять, как я могла когда-то находить его привлекательным, не говоря уже о том, чтобы до такой степени полагаться на него, отдать ему власть над собой – над моими решениями, моей манерой одеваться, моими эмоциями, – уже не получается. Я смотрю на него, а он стоит с хитрыми глазами, готовясь использовать против меня каждое мое слово.

– Ты ничтожество, Эдди. Ты мошенник и мерзавец. Нет, никакой картины ты не получишь. Даже если бы она была моей, – а она не моя, – я бы сделала все, чтобы она не попала в твои руки! Тебя волнует только одно – деньги и репутация крупной величины в мире искусства. Ты никогда не заботился ни о ком, кроме себя, и меньше всего обо мне. Ты пустой человек, совершенно пустой, и хуже всего – думаешь, что и все остальные такие же, как ты. А теперь убирайся, пока мы тебя сами не арестовали! Я больше не хочу тебя видеть!

Я чувствую улыбку Реды: она витает в воздухе между нами.

Эдди еще раз бросает отчаянный взгляд на «Ворота к морю», будто прикидывая свои шансы удрать вместе с ней, а затем качает головой.

– Да, я дерьмо, я знаю. – Он пожимает плечами и вздергивает подбородок. – Но тебе понадобилось десять лет, чтобы это понять, правда? На свете сколько угодно других таких же легковерных. – Он протягивает руку. – Пожмешь на прощание?

Я хмурю брови. Ничего не скажешь, хороший итог после десяти лет, после нескончаемой череды разочарований и предательств! И все же я протягиваю руку – просто для того, чтобы подвести черту. Он берет мою ладонь в свою, и его большой палец поглаживает ее – последняя короткая ласка. И тут его повадка резко меняется: он вдруг обхватывает мою шею, сильно сдавливая гортань, свободной рукой выхватывает из кармана нож, нажимает на кнопку в рукоятке, и из нее выскакивает лезвие. Эдди подбрасывает нож в воздух и ловит – жест хладнокровного убийцы.

– А ну, с дороги, хороший парень, – говорит он Реде. – Сантехник, значит? Наверняка ты был бы не прочь хорошенько прочистить ей трубы. Жаль, не судьба. – Он делает паузу. – А к чему был этот треп про краску для волос? Мерзко же, согласись? Я и не знал, что ты на такое способна, дорогая.

Реда делает шаг к нему, и Эдди тут же приставляет лезвие к моему горлу. Кончик больно вдавливается, и я не могу издать ни звука.

– Ой, не советую. Она тебе нужна живой, иначе своих денег не получишь. Никто не станет делать такую работу по доброте душевной. Хотя я догадываюсь, что она в тебя влюбилась, по глазам видно. Наверное, рассчитывала расплатиться с тобой натурой – что-то же возбудило ее так сегодня утром. Готов поспорить, ты хочешь британский паспорт, да? По твоему акценту сразу понятно. Жаль, что ты не успел с ней сойтись. Мог бы прибрать к рукам картины, выручить за них кругленькую сумму и устроить себе хорошую жизнь. Посмотри на себя, – он усмехается, – у тебя в глазах отчаяние светится. Пытаешься просчитать, какие у тебя шансы сбить меня с ног, чтобы я не успел воткнуть в нее эту штуку. Видишь, в этом и разница между нами: мне на нее плевать, а тебе нет – и это дает мне преимущество. А теперь ты поможешь мне отнести эту картину в мою машину, как послушный маленький мул – я уверен, что там, откуда ты родом, мулов полно, – а я пойду за тобой вместе с Ребеккой, чтобы ты не сделал ничего, что может повредить ее здоровью – тому, что от него осталось, во всяком случае. Ты же знаешь, что она уже не самый лакомый кусочек, а, старина? Сисек нет, старая куриная тушка вся в шрамах. Это только вопрос времени: она уже ходячий труп…

– Заткнись, сука, – тихо, угрожающе говорит Реда. – Каждое твое слово раскрывает всю твою гнилую душонку. Эта женщина – прекрасная женщина. В ней есть сила и сострадание, честность и решимость. Она стоит десяти тысяч таких, как ты. Не могу представить, что она только в тебе нашла.

– Мой член, приятель. Она его очень любила. Даже сегодня утром, когда я в последний раз сделал ей одолжение, она наслаждалась каждым мгновением.

По тому, как слегка напрягаются у него мускулы, я понимаю, что этим откровением он надеется шокировать Реду, вывести из себя. Но Эдди спал, когда Реда заглянул в комнату и увидел нас, так что даже этого маленького удовольствия на его долю не выпадает. Реда просто смотрит на него своими темными глазами, похожими на агаты.

Нож Эдди описывает в воздухе лихую восьмерку.

– Ну ладно. Хватит время терять. Мне предстоит чертовски долгая поездка – пять часов до Лондона из этой вонючей дыры. Вот уж подходящее местечко для неудачников. – Он делает паузу. – Можешь и эту снять заодно, – говорит он, указывая на картину с залитой солнцем бухтой и маленькой лодочкой в сияющем облаке.

Я кашляю и пытаюсь заговорить, но Эдди усиливает свой удушающий захват, и я начинаю задыхаться.

Рот Реды – твердая прямая линия. Он проходит через всю комнату и снимает картину со стены. За ней открывается прямоугольник ярких обоев в их первозданном довоенном состоянии, и я вдруг ясно представляю себе эту комнату такой, какой она была когда-то: элегантной, солнечной, яркой и красочной, сердцем чудесного семейного дома. Ее нынешняя ветхость, несмотря на все мои попытки вернуть ей прежнюю жизнь, так больно отзывается в душе, что слезы наворачиваются мне на глаза и капают Эдди на руку.

Один миг, когда Эдди отвлекается и в недоумении опускает взгляд, – как раз то, что нужно Реде. Одним четким движением с разворота он впечатывает угол картины между челюстью и ухом Эдди. Эдди вскрикивает и выпускает меня. Вместо того чтобы бежать, я разворачиваюсь и с размаху бью ему кулаком в лицо. Удар приходится в цель с поразительной силой.

Эдди без звука падает на пол.