Снег падал крупными хлопьями, мгновенно покрывая землю. Оливия стояла, положив руки на морские ворота, и смотрела, как эти хлопья кружат в тихом, плавном вихре. На горизонте, на фоне тяжелых серых туч, скользили далекие темные очертания судов: конвой, плывущий по Атлантике. Все выглядело так мирно – невозможно было даже представить, что неделю назад немецкая подводная лодка проникла в залив Маунтс-Бэй и установила мины – на одной из них подорвался траулер, выходивший в море ранним утром, хотя на рассвете море прочесывал тральщик. Невозможно было представить и то, что за этими водами, на континенте, в каких-то двадцати шести милях отсюда, идет война, что люди берут друг друга на прицел и одним нажатием спускового крючка обрывают человеческую жизнь.
Оливия вздрогнула, вспомнив сначала об отце, а потом о той жизни, которая оборвалась в ее собственном доме. Теперь, через несколько недель, это казалось эпизодом из какого-то мрачного романа или отголосками ночного кошмара. Она дотронулась до верхней перекладины ворот – на счастье, вспомнив строгое правило своей бабушки: никогда не трогать дерево с ножками, чтобы не отпугнуть удачу. Таковы корнуолльцы: их суеверия всегда сложны и запутаны до невозможности. Бабушка была кладезем подобных правил: не ставь обувь на стол; не проходи мимо кого-то на лестнице; не складывай ножи крест-накрест; всегда оставляй немного еды на тарелке – для гномов; всегда помешивай чай только по часовой стрелке и ни в коем случае не против; никогда не выметай пыль в понедельник утром. Шагу нельзя было ступить, не нарушив какой-нибудь древний закон. Однако ничего связанного со снегом Оливия припомнить не могла. В Корнуолле это было редкое явление: снег здесь всегда сразу таял. А на этот раз остался лежать. Оливия изумленно смотрела, как он оседает на куст ежевики – потихоньку, слой за слоем, пока ветки не начинают прогибаться. Снежинки уже блестели на ее джемпере, на ресницах, на челке.
Оливия тряхнула головой, подняла бидон с молоком и побежала по ступенькам к дому, чувствуя на себе взгляд из окна спальни.
И тем не менее она вздрогнула от испуга, когда входная дверь открылась.
– Стой на месте…
Щелчок, жужжание, и Хамид, смеясь, махнул ей фотоаппаратом.
– Попалась! Сказочная принцесса, дикое создание в снегу…
– Иди в дом, увидит кто-нибудь! – Оливия втолкнула его внутрь, с грохотом закрыла входную дверь и отняла у него «Лейку». – Что ты такой неосторожный? Если тебя кто-то заметит…
Он прервал ее слова поцелуем, и Оливия почувствовала, как знакомая волна жара поднимается внутри, не оставляя места ни для каких мыслей.
Молочный бидон глухо звякнул, когда она поставила его на плитку в прихожей, а затем они побежали наверх, смеясь, как дети.
Потом, лежа на спине, растворяясь в текучем ощущении счастья, Оливия смотрела на снег, идущий за окном. Он опускался огромными, витыми белыми занавесями. «Так, пожалуй, все дороги к нам засыплет», – подумала она в полудреме. Это была чудесная мысль – побыть дома совсем одним, не боясь, что их потревожат или обнаружат. Можно часами лежать так, будто они последние люди на земле.
Какие странные вещи случаются в жизни, думала она. Она лишилась девственности с мужчиной из Африки, с которым никогда не встретилась бы, если бы не война, которого никогда бы не интернировали и уж тем более не прислали работать на соседнюю ферму, если бы не предрассудки и ксенофобия. И, однако же, вот они – мужчина и женщина, смуглый и белая, настолько различные, насколько это возможно, сливаются в единое целое в блаженном тепле.
Она лежала, купаясь в этом удивительном чувстве, пока не поняла, что на самом деле ей не так уж и тепло и что Хамид, несмотря на его тихое, ровное дыхание, свидетельствующее о том, что он крепко спит, покрылся гусиной кожей. Как жаль, что она не затопила камин. Но хотя для растопки в случае необходимости у нее все было готово, она все же колебалась: уголь трудно достать, а за дровами, которых тоже оставалось мало, пришлось бы идти вниз. Чтобы не беспокоить Хамида, она соскользнула с кровати, открыла нижний ящик комода (запах старых нафталиновых шариков едва не свалил ее с ног) и вытащила одеяло. Это было то самое одеяло, которое мама всегда клала на ее кровать зимними ночами. Прижав его к голому телу, она сразу вспомнила, как в детстве ее всегда ошеломлял этот контраст ощущений – грубая колючая шерсть и прохладная, скользкая атласная кромка. Выпрямившись, Оливия взглянула в окно на кружащийся снег, затем вниз на преображенный сад, где все детали стали неразличимы под снежным покровом. И тут вдруг что-то бросилось ей в глаза на фоне этой белизны.
Сердце у Оливии замерло, а затем быстро забилось.
– Хамид! Хамид!
Она встряхнула его за плечо, и он проснулся мгновенно, как кот, дремавший с полуоткрытыми глазами.
– Les autorités![31]
Хамид резко сел.
– Куда мне…
– Под кровать, быстро!
Он прихватил с собой свою одежду, а Оливия свернула розовое одеяло, запихнула туда же, натянула платье, поправила постель, а затем бросилась вниз, где на мгновение остановилась перед зеркалом в прихожей, тяжело дыша и приглаживая пальцами растрепанные волосы. Глаза блестели слишком ярко, щеки раскраснелись. «Я бы по такому лицу сразу догадалась, чем этот человек только что занимался», – подумала она и покраснела еще сильнее.
Дверной звонок отвлек ее от зеркала, и она побежала открывать.
– Добрый день, мисс Китто.
Это были сержант Ричардс и мужчина в фетровой шляпе. На шлеме полицейского торчал белый гребень, на шляпе его спутника и на плечах его габардинового плаща тоже лежал снег.
– Извините за беспокойство, мисс. Вы помните мистера… Уайта?
В сочетании с белым снегом это имя казалось особенно неудачной выдумкой.
Оливия попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышла какая-то кривая гримаса.
– Не хотите зайти? Я поставлю чайник.
– Очень любезно с вашей стороны, – сказал сержант, входя в дом. Он снял шлем и стряхнул с него снег на крыльцо. Мужчина в фетровой шляпе последовал за ним, не снимая головного убора. Несмотря на то что они вытерли ноги, в прихожей после них остались мокрые следы.
На пороге кухни Оливия застыла, вспомнив кое-что. Вот черт…
– Это вам не нужно?
Мистер Уайт держал в руках бидон с молоком, который Оливия оставила в прихожей.
– О, какая же я бестолковая! – воскликнула она. – Скоро собственную голову где-нибудь забуду! – Она взяла бидон, поставила на кухонный стол, набрала воды в чайник и поставила его на плиту, а затем налила немного молока в кувшин. К счастью, день был холодный. Даже стоя спиной к полицейским, Оливия чувствовала, как их глаза блуждают по неприбранной комнате в тусклом отсвете снега, ища… что?
– Мы снова обходим окрестности, – пояснил сержант Ричардс, – поскольку сбежавших заключенных все еще не поймали и у нас до сих пор нет свидетелей их исчезновения. Скажите, мисс, ваша машина все так же стоит в сарае?
Он указал подбородком на дорогу, ведущую через лес.
– Да-да, стоит, – подтвердила Оливия, чувствуя себя виноватой за свое поведение перед их приходом. – Хотите взглянуть?
– Мы будем проезжать мимо гаража по дороге на ферму, – сказал мистер Уайт. – Если вы дали бы нам ключи, мы бы сами проверили, а потом вернули их вам, после того как снова поговорим с мистером Робертсом?
– Конечно, – сказала Оливия. Чайник засвистел, и она повернулась к плите.
– А вы за последние две недели не видели никаких незнакомцев? Никого подозрительного?
– Никого, – ответила Оливия, заливая горячей водой редкие чайные листья на дне чайника.
– Не нравится мне, что вы здесь, в этом большом доме, совсем одна, – сказал сержант.
– Ну, наверное, мама уже вот-вот вернется, – беззаботно ответила Оливия.
Мужчины переглянулись.
– Не думаю, что она вернется, – возразил сержант Ричардс, а мистер Уайт нахмурился, как будто он сказал что-то неуместное.
Оливия осторожно поставила чайник.
– Что это значит?
Сержант покраснел.
– Простите, мисс, я неудачно выразился. Не волнуйтесь, с ней ничего не случилось.
Человек в фетровой шляпе сурово посмотрел на него, а затем перевел жесткий взгляд на Оливию.
– Мы подумываем о том, чтобы разместить у вас кого-нибудь из офицеров, – сказал он. – Чтобы обеспечить вам защиту.
У Оливии сжалось сердце.
– Это совсем ни к чему. Мы с Мэри прекрасно справляемся сами.
– Пусть так, но дом у вас большой, и мы все должны идти на какие-то жертвы, если хотим выиграть эту войну.
– Спасибо, я уже потеряла отца, – отрезала Оливия и отвернулась, чтобы налить чай, прежде чем этот человек успел заметить ее волнение. – Мэри очень переживает из-за того, что ее бросили, и мне совсем не кажется, что присутствие в доме незнакомых людей пойдет ей на пользу.
– Бросили?
– Ее мать уехала ухаживать за своей больной матерью, и с тех пор мы ничего о ней не слышали.
Если бы мистер Уайт был собакой, он навострил бы уши.
– А когда это произошло… две недели назад?
– Гораздо раньше – еще летом, – ответила Оливия и с удовольствием увидела, как вытянулось у него лицо.
– Вы знаете, куда она уехала? – спросил сержант Ричардс.
– В Бристоль, по-моему.
– А как ее зовут?
Он достал блокнот и что-то записал.
– Уинни Огден. Имени и адреса ее матери я, к сожалению, не знаю, но миссис Огден была эвакуирована сюда из Эксетера вместе с маленькой дочерью, когда их дом разбомбили. – Оливия замялась. – По крайней мере, так она сказала.
Мистер Уайт поглядывал на нее с подозрением. Она не знала, откуда это недоверие, – может, у него просто натура такая. Если да, то он, пожалуй, очень неприятный человек. Интересно, женат он или, может, у него есть возлюбленная? Оливии не очень-то в это верилось. Кто же захочет спать с таким холодным человеком… Она отбросила эту неуместную мысль. С тех пор, как она начала заниматься любовью с Хамидом (это случилось всего шесть дней назад… но, боже мой, сколько же раз в день? она потеряла счет), она без конца думала о сексе. Какая же она распутная, оказывается…
– А эта миссис Огден, вы не замечали в ней чего-нибудь… иностранного? Каких-нибудь писем из-за границы, акцента или еще чего-нибудь?
Оливия едва не рассмеялась вслух при мысли, что Уинни – нацистская коллаборационистка или шпионка.
– Нет, ничего такого.
– Она бывала на ферме? Знала беглецов?
– Она видела их в церкви. Только в Сент-Поль-де-Леон, а не в часовне.
Сержант Ричардс записал ее слова.
– Мы это выясним, – сказал мистер Уайт. – Никогда нельзя знать наверняка. Люди бывают очень… хитрыми. Не стоит нам допросить ее дочь?
Сержант потрясенно уставился на него.
– Она же еще маленькая, – пробормотал он, вспомнив хмурую девочку, которую они подвозили до школы.
– Нельзя упускать ни одной зацепки, – ответил Уайт, и по его тону было ясно, что он повторяет указание вышестоящего начальства. Он взял чашку из рук Оливии и стал бесстрастно разглядывать ее почти бесцветное содержимое. – А как миссис Огден добиралась до Бристоля – у нее была машина?
Оливия покачала головой.
– Она поехала на поезде: Джаго отвез ее на вокзал. Джаго Спэрроу – можете его спросить.
Мистер Уайт глубоко вздохнул. Сержант Ричардс записал слова Оливии, затем глотнул чая и поморщился.
– Прости за такой вопрос, пташка, а сахара у тебя нет?
Оливия объяснила, что по карточкам ей сахара не полагается, и сержант удрученно вздохнул.
– Скорее бы закончилась эта война. – Он снова взглянул на свой блокнот, хмуря брови. – Не понимаю, как в таком маленьком местечке могли исчезнуть два иностранных военнопленных. Что-то тут неладно. Они не украли машину или лодку, не уехали на поезде. Значит, либо ночуют под открытым небом, либо пытались бежать вплавь и утонули.
– Или кто-то прячет их у себя.
Мистер Уайт пристально посмотрел на Оливию.
– А может, у них крылья выросли! – хохотнул сержант, однако его напарник не улыбнулся.
Оливия задрожала.
– Боже, как холодно, правда? Боюсь, у меня заканчивается уголь.
– Если бы вы согласились разместить в доме военных, вам не пришлось бы беспокоиться о таких вещах, – нелюбезно сказал мистер Уайт.
Оливия улыбнулась через силу.
– Мы будем ждать ответа… зайдем к вам еще.
Это прозвучало как угроза.
Двое мужчин быстро допили чай (сущие помои на вкус) и вышли в прихожую, все так же рыская глазами по сторонам. Оливия понимала, что они ищут улики: мужскую шляпу на вешалке, слишком большие сапоги, две чашки, оставленные на столе… К счастью, ничего такого не было. Но, когда они проходили мимо двери гостиной, мистер Уайт внезапно остановился, а затем шагнул в комнату. Заглянул под диван.
– Кажется, в прошлый раз здесь лежал свернутый ковер?
У Оливии перехватило дыхание. Ковер теперь переместился в подвал, чтобы в жилище Хамида было хоть чуть-чуть поуютнее. Он сумел отчистить самые заметные пятна крови – с помощью щетки и ведра с холодной водой, но, если приглядеться внимательно, их все-таки можно было разглядеть.
– Ой, от него стало очень плохо пахнуть – из-за попугая, понимаете, – вот я и вытащила его во двор, чтобы почистить. Оставила сушиться, а потом выпал снег… – Она развела руками. – Я просто не ожидала такого.
Сержант Ричардс рассмеялся.
– Теперь сушить его придется долго, но, по крайней мере, запаха от него больше не будет!
Они еще раз оглядели все вокруг, а затем направились к двери. Попугай перепрыгнул со своей жердочки на решетку клетки, чтобы лучше разглядеть их, когда они проходили мимо, и его когти звякнули о металл.
– Пошли на хер, суки! – крикнул он им вслед.
Мистер Уайт остановился как вкопанный, и сержанту пришлось ловко вильнуть, чтобы не налететь на него. Оливия зажала рот рукой.
– Какие непристойные выражения. Идет война: ни у кого нет лишних продуктов, чтобы переводить их на животных и птиц! Я должен подать рапорт.
– Ой, нет! Он же мой единственный друг! – жалобно воскликнула Оливия и обернулась к сержанту Ричардсу, надеясь на поддержку.
Тот похлопал ее по плечу.
– Я уверен, что птица питается только отходами, правда ведь?
– Да-да, он вообще почти ничего не ест. Наверное, поэтому такой вредный. Но я его очень люблю.
У крыльца сержант Ричардс остановился, пропустил своего спутника вперед и повернулся к Оливии.
– Не беспокойтесь из-за попугая, – мягко сказал он и приподнял перед ней шлем.
– Мы должны быть осторожнее! – заявила Оливия. – От этого зависит твоя жизнь!
Хамид печально кивнул.
– Это я виноват. Потерял голову из-за снега.
– Надеюсь, не только из-за снега, – сказала Оливия, делая притворно сердитое лицо.
Они поцеловались. Оливия обхватила его голову руками: такую круглую, тяжелую, с упругими жесткими волосами, так не похожими на ее собственные. И все же она чувствовала, что знает его, как никого другого на свете. Они часами разговаривали в подвале, где Оливия установила маленькую походную плитку, работающую на метиловом спирте, и кипятила воду в старом жестяном чайнике. Она оставляла для Хамида весь чай и сахар, какие только могла оставить, – он любил сладкий чай и пил его все время. Здесь, при свечах, было довольно уютно, даже романтично, если забыть, что прямо за дверью зарыт труп.
Взгляд Оливии случайно скользнул через плечо Хамида к двери.
– Ой! – Она выскользнула из его объятий, встала и провела ладонью по краю двери в туннель. – Это… чудесно.
Хамид лежал среди подушек, и свет свечи озарял тонкие черты его лица. Он загадочно улыбнулся.
Резьба, как показалось Оливии, напоминала алфавит: формы явно продуманные и осмысленные. Она чувствовала в них какую-то силу. Казалось, пальцы покалывает. Она вспомнила тот день у Веселых дев, тот неожиданный удар тока, когда коснулась камня. Но здесь-то было дерево, и, как ни плохо Оливия учила физику в школе, даже она знала, что дерево не проводит электричество.
– Это что-то значит там, откуда… откуда ты родом?
Хамид поднял на нее свои темные, как ночь, глаза.
– Можно и так сказать. Там, откуда я родом, узоры обладают силой, и я вырезал их по обеим сторонам двери. Углы треугольников – для защиты от сглаза. Черный цвет защищает от джиннов и… от мертвецов.
Оливия быстро, с дрожью отвращения, отошла от двери и нервно рассмеялась.
– Но это же просто суеверие, правда? Что мертвецы могут ходить?
Улыбка Хамида стала натянутой.
– Конечно суеверие. Но когда он так близко…
– Знаю, знаю. Но это правда единственное безопасное место в доме. Понимаешь, если они придут с обыском… По крайней мере, если будут настаивать на том, чтобы заглянуть сюда, можно будет сказать, что я решила навести тут кое-какой уют для нас с Мэри на случай воздушных налетов…
– Понимаю. Но иногда очень тяжело быть так далеко от тебя. Я все думаю о том, как ты лежишь в постели наверху, когда мне хочется тебя обнять.
В глазах Оливии заблестели слезы.
– Я думаю об этом каждую ночь. Когда засыпаю, представляю, что мы вместе – я лежу на боку, а ты обнимаешь меня.
– Если бы мы были в моей стране, мы бы поженились, и ты носила бы серебряную корону.
– Корону?
– Усыпанную красными и зелеными драгоценными камешками.
Оливия рассмеялась.
– Короны не совсем в моем стиле, – сказала она, указывая на свои рабочие брюки – отцовские, довольно грубо и криво укороченные, потому что даже нужда не смогла сделать из нее аккуратную швею, – и старый шерстяной джемпер.
– Для меня ты всегда красива. Но иногда я вижу тебя в длинном шелковом кафтане с серебряной вышивкой и свадебной короной на голове, а глаза у тебя… – он провел пальцами по своим глазам, – подведены сурьмой, и я молюсь, чтобы это когда-нибудь случилось в нашей жизни.
Такая картина взбудоражила воображение Оливии. К ней присоединились облака ладана, дворцы с лесами мраморных колонн, освещенные звездами бассейны с золотыми рыбками, плавающими в их темно-зеленых глубинах, злобные визири и джинны, запертые в лампах. Она улыбнулась с легкой грустью. Конечно, реальная жизнь совсем другая. Она не видела будущего для них двоих, ни здесь, ни где-нибудь еще, а потому старалась об этом будущем вовсе не думать.
– Может, когда-нибудь. Когда война закончится, – сказала она, гладя его по щеке.
К облегчению Оливии, вопрос о размещении военных в Западном Пенвите отпал. Сержант Ричардс остановил ее на улице, когда она шла на урок рисования.
– Маневры будут в другом месте, – сказал он, постучав себя пальцем по носу. – И насчет попугая тоже не беспокойтесь, мисс.
Оливия улыбнулась ему.
– Вам удалось уговорить мистера Уайта не подавать рапорт?
– Ну нет, он его написал и передал мне. Но листок, кажется, завалился не в тот ящик, – загадочно ответил сержант. – Все-таки постарайтесь, чтобы этот паразит помалкивал, не то влипну я из-за него в историю.
Почти весь день Оливия ломала голову над тем, что значит «завалился не в тот ящик», а когда поняла, рассмеялась. Ох уж этот старина Ричардс, какой же он миляга.
Дни пролетали незаметно. Пришла весна с золотыми раструбами нарциссов, с фиалками и примулами, обрамляющими придорожные кусты. Когда Хамид начинал сходить с ума от скуки, он, пробормотав молитвы на мисбахе, спускался по туннелю к пляжу, чтобы встретиться там с Оливией. Она научила его плавать и задерживать дыхание под водой – на всякий случай, – хотя сначала он сопротивлялся, памятуя тот ужасный день, когда взорвалась рыбацкая лодка. Здесь кругом были камни, за которыми легко спрятаться, сама бухта была укромная и не просматривалась сверху, а большую часть рыбацких лодок реквизировали для военно-морского флота, поэтому если какие-то посудины и маячили, то далеко на горизонте, в конвоях.
Однажды, в конце лета 1944 года, когда Мэри ушла на маленький деревенский пляж со своими подружками, Оливия с Хамидом наблюдали в бухте за стаей дельфинов: те весело прыгали в волнах, и солнечный свет отражался на их белых брюшках.
Вдруг они увидели, как два огромных треугольных плавника скользнули мимо внешних рукавов бухты – один большой, а футах в десяти-пятнадцати позади – другой, поменьше. Хамид вскочил на камень.
– Акулы!
Оливия рассмеялась над его испугом.
– Всего одна акула, – поправила она, и, едва она это сказала, как акула всплыла, показав на мгновение громадное длинное, серое, будто маленькая подводная лодка, тело, а затем снова ушла под воду, и в бирюзовом море осталась видна только ее тень.
– Это китовая акула, – сказала Оливия. – В это время года они приплывают сюда – охотятся за косяками мелкой рыбешки у берега. Они совершенно безобидные.
– Она огромная, – сказал Хамид, широко раскрыв глаза. – Кажется, я не хочу больше плавать.
Он окинул взглядом бухту – не скрываются ли там еще какие-нибудь невидимые чудовища.
Они занимались любовью под крики чаек, а потом Оливия легла на гальку, чувствуя, как тепло нагретых солнцем камешков проникает в ее тело. Она смотрела в широкое голубое небо, когда над головой пролетел голубь. Перья его крыльев сверкали на солнце, и Оливия вздохнула.
– Хотела бы я, чтобы каждый день был таким.
Хамид взял ее руку в свою и начал тихонько напевать. Его голос удивил ее – нежный тенор, уверенный и мелодичный. Когда звуки наконец затихли, она повернулась к нему.
– Это было прекрасно.
– Это амазигская песня, она называется «Голубь и охотник». Мы никогда не говорим прямо о любви: это притягивает сглаз. Ты – мой голубь.
– А ты – охотник? – поддела его Оливия.
Он усмехнулся.
– Из меня вышел бы плохой охотник, – сказал он. – Один твой взгляд убивал бы меня каждый раз.
– Ты что, правда веришь во все это – в джиннов, в сглаз?
На самом деле ей хотелось спросить: «Ты веришь в Бога?» Но это был слишком серьезный вопрос, способный обнажить громадную пропасть между ними. С тех пор, как погибла Мейми – или как она узнала о гибели отца? – Оливия начала сомневаться в вере, в которой была воспитана. Она даже перестала ходить в церковь, несмотря на истерики Мэри. Девчонка оказалась страшно узколобой. «Ты попадешь в ад!» – твердила она и все воскресенья напролет читала Библию и молилась, чтобы спасти собственную душу. На самом деле Оливия избегала церкви в основном потому, что не могла видеть фермера Робертса и остальных. Конечно, ничто не мешало ей пойти в другую церковь, сменить приход, но внутри росло упорное сопротивление самой фальшивой идее религии.
Хамид сжал ее пальцы и сказал:
– Конечно. Возможно, физически джиннов – как вы их тут называете, маленький народец? – и не существует…
– Пикси – это те, что добрые, а спригганы – не очень добрые, – пояснила Оливия.
– Но зло окружает нас повсюду. Я предпочитаю отвести ему глаза, чтобы не сталкиваться с ним лицом к лицу.
– Но ты уже столкнулся с ним лицом к лицу, – сказала Оливия, вспомнив ту ужасную ночь.
– Я пришел предупредить тебя, а не убить его, – сказал Хамид. – Я не воин, не герой из сказки, я просто… Не знаю, кто я. Просто человек.
Он долго молчал.
– О чем ты думаешь? – спросила наконец Оливия, подстрекаемая извечным женским любопытством.
– О своих родных, которые остались дома. Особенно о Самире.
Оливия почувствовала, как у нее сжалось сердце. Она жаждала внимания Хамида, ей хотелось владеть им безраздельно. Он рассказывал ей о своей семье, перечислял имена всех девятерых братьев и сестер, как будто читал заклинание. Ибрагим, Ясин, Амир, Назим, Карим, Омар, Мехди, Самира и Ясмин. Семь братьев, две сестры. Он скучал по ним. Он был средним по возрасту, после брата Омара и сестры Самиры. Произнеся имя Самиры, он всякий раз умолкал и делался печальным. Оливия однажды спросила, не умерла ли она, но он ответил, что ее судьба еще хуже: она теряла всех своих детей из-за выкидышей или они рождались мертвыми. Она чувствовала, что Бог проклял ее.
– Я боюсь, как бы ее муж, Касем, не ушел от нее или не взял другую жену.
Оливия никогда не слышала о таком.
– А так можно?
– В исламе мужчина может иметь четырех жен.
Оливия возмущенно вскочила:
– Четырех?
Хамид рассмеялся.
– Представь себе. Как будто с одной мало хлопот.
Несколько обескураженная, Оливия подошла к краю прибоя и опустилась на колени, чтобы смыть с бедра сперму, уже затвердевшую, как высохший яичный белок. Они всегда были предельно осторожны, и до сих пор им везло. Но, может, она просто бесплодна, как бедная Самира? Отчасти она даже надеялась на это: воспитывать Мэри было сущим мучением, и одному Богу известно, что произойдет, если она, Оливия, когда-нибудь забеременеет. Она вспомнила осуждающие слова Уинни в адрес девушки с фермы в Перранутно и ее «коричневого младенца», и что-то у нее внутри сжалось от страха. Они не должны больше заниматься сексом, не должны! Есть много всего другого, что делать можно и почти так же приятно: многое они уже пробовали. Оливия подумала, уж не научился ли Хамид кое-чему из этого у мадам Дюшан, и похолодела от ревности. Но она знала, что у нее не хватит силы воли, чтобы прекратить это: она была рабыней этого ощущения, когда он входил в нее – твердый, мужественный, чужой и в то же время такой желанный. Она была зависима от него даже больше, чем он сам был зависим от сахара.
– Пора домой, – сказала она, подбирая свою сбившуюся в комок одежду.
– Ты тиранша.
Хамид улыбался, лежа голышом – руки закинуты за голову, кожа коричневая, как каштан. Под взглядом Оливии его член дернулся, будто живое существо.
– Идем, – твердо сказала она, затягивая ремень потуже.
По хрустящему песку они вернулись к задней части бухты и поцеловались у входа в туннель.
– Ненавижу заходить сюда, – сказал он. – Как будто ступаешь в царство джиннов.
Отчасти он поддразнивал ее, а отчасти говорил всерьез. Оливия приложила палец к его губам.
– Я знаю.
Он уставился на темную пасть между гранитными скалами.
– Когда я добираюсь до верха, сердце у меня колотится, как у кролика. Успокаивается, только когда я оказываюсь за дверью, хотя, по-моему, духи ходят по земле во мраке. Надо бы вырезать знаки и на другой двери. – Он вздернул подбородок, указывая на морские ворота. – Чтобы ты была в безопасности.
– Тебя может кто-нибудь увидеть.
Он сжал кулак.
– Я сделаю это ночью. Когда опять будет полная луна.