Я просыпаюсь с колотящимся сердцем, каждый волосок на теле стоит дыбом. Я не просто проснулась: я вся внимание и бдительность. Лежу, неподвижная, как труп, и задействую свои органы чувств, чтобы они исследовали дом и доложили обстановку. Дождь стучит в окно, – может, это меня и разбудило? По крайней мере, на этот раз он не льется через крышу, хотя, чтобы убедиться в этом, приходится включить свет и внимательно осмотреть потолок.

В несколько приемов я делаю глубокий вдох и чувствую, как пульс начинает успокаиваться.

«Держи себя в руках, дорогая!» Мамин голос, добрый, но с ноткой раздражения.

В детстве меня часто мучили кошмары – такие страшные, что мама вскакивала с кровати и бежала меня успокаивать. Обычно она меня будила, а потом держала в объятиях, пока я не прекращала реветь и не позволяла себя убедить, что никакие чудовища, злодеи и далеки[18] мне не грозят.

Я смотрю на телефон: четыре утра. Пытаться снова заснуть, как я понимаю, бесполезно, поэтому я спускаюсь вниз, делаю себе кружку какао и начинаю возиться на кухне. Работы здесь еще не начинались. Я уже привыкла к капризам старой плиты и решила, что с установкой новой можно подождать. Я беру печенье для улучшения пищеварения, кружку какао и возвращаюсь наверх. Почитаю в постели, пока снова не потянет в сон.

Поднявшись на первую ступеньку, я слышу шум и напрягаю слух. Дождь барабанит по дорожке за дверью, но сквозь этот звук пробивается что-то еще. В доме, определенно в доме. Звонкий удар чего-то твердого – металлического? – по камню, а потом что-то похожее на шарканье ног по шершавому полу.

В доме кто-то есть.

В нерешительности я замираю на лестнице. Можно ретироваться в спальню, просунуть ножку стула в дверную ручку, забраться под одеяло, слушать дождь и ждать, когда все плохое уйдет. А там, внизу, – пугающая реальность, чреватая столкновением, даже насилием.

«Смелее, Бекки!»

Я поворачиваюсь и снова спускаюсь в прихожую. Мои ноги мягко шлепают по голой плитке. Как кто-то мог попасть в дом? Неужели дверь взломали? Но дверь выглядит нетронутой: ни одно стекло не разбито, и я помню, что заперла ее, прежде чем идти в спальню. Затаив дыхание, я вслушиваюсь. Ничего, кроме стука дождя по стеклу. Неужели почудилось? Я тихонько крадусь обратно на кухню, обратившись в слух. Может, это просто Габриэль шумит? Но я уверена, что вчера вечером накрыла его клетку тряпкой и он уснул, или, по крайней мере, затих.

Я уже собираюсь пойти взглянуть, как там попугай, и тут снова слышу шум.

Сердце у меня бешено колотится. Словно в подтверждение моих подозрений, по коридору скользит луч света, а затем исчезает. Я уверена, что он пробился из-за подвальной двери.

Там, внизу, кто-то есть.

Боже мой, что же делать? И почему я не поверила Оливии и не попросила Реду и Мо заложить проход кирпичом, прежде чем приступать к остальным работам?

Я стою, словно парализованная, все нервы натянуты от страха. И тут снова раздается что-то похожее на тихое ворчание: мужчины негромко переговариваются, приглушенно, но без нервозности. Они что, хотят подняться по лестнице из подвала и пройти в дом через подвальную дверь? Они пришли за мной? Но дверь заперта. Ведь правда? Я на цыпочках подхожу к ней, провожу рукой по перемычке. Да, ключ тут. Вот он, у меня в руке. Очень, очень тихо я вставляю его в замок. Если у них есть дубликат, они все равно не смогут открыть дверь с другой стороны. Это даст мне немного времени. Сердце все колотится и колотится.

Разумнее всего было бы потихоньку уйти обратно наверх, одеться, взять ключи и бежать. Именно так мне и следует поступить.

Но вместо этого, к моему собственному изумлению, я поворачиваю ключ, открываю дверь и щелкаю выключателем.

Внизу стоят Эзра и Сол Спэрроу.

Они замирают на месте, моргая от света. Я вижу мокрые следы, бочку с маслом, лежащую на боку. В руках у Эзры большой сверток, а у Сола черный фонарь – он бесполезен теперь, когда подвал освещает стоваттная лампочка без абажура, зато выглядит достаточно прочным, чтобы использовать его в качестве оружия.

За спиной Сола я вижу приоткрытую дверь туннеля: судя по всему, они влезли сюда из бухты. Выходит, у них есть ключ? Или я оставила железные воротца открытыми? Я вспоминаю тот день, когда плавала с тюленем, маленькую лодку, которая явно собиралась причалить к берегу, но ей помешало мое присутствие. Что они там делают? Что-то прячут? Что-то незаконное – иначе с чего бы им так скрытничать?

Время словно застывает. Я, все еще держась рукой за дверь подвала, смотрю на них; они, застигнутые врасплох, таращатся на меня. Я думаю: сейчас может произойти все что угодно. Им ничего не стоит броситься на меня, ранить, запереть в подвале, утопить в море… что угодно. Как глупо было выйти им навстречу, выдать себя! О чем я только думала? В голове всплывает картинка: крыса с судорожно сжатой пастью, с выдавленными кишками…

Я захлопываю дверь подвала и поворачиваю ключ в замке.

– Я звоню в полицию! – кричу я сквозь толстое дерево.

Слышатся тяжелые шаги по каменным ступеням, а затем кто-то из них колотит в дверь.

– Никому ты не позвонишь, у тебя сигнала нет!

Эзра Спэрроу, кажется. Тот, толстый.

Меня начинает трясти. А что, если дверь не выдержит?

Дверь дребезжит и грохочет, когда Эзра лупит в нее ногой, но она прочная и, кажется, не собирается сдаваться. Снова ругань, снова удары. Затем звук удаляющихся шагов.

Наверное, имеет смысл выскочить через парадную дверь, добежать по дорожке до ближайшего места, где ловится сигнал, и вызвать полицию. Но если я уйду из дома, не удерут ли они по туннелю, не выйдут ли через морские ворота и не погонятся ли за мной, как те чудовища из моих снов? А если они поднимутся по тропинке и выломают входную дверь? Теперь, когда они знают, что я видела, они меня из своих лап уже не выпустят.

Нужно пробежать через лес и сесть в машину. Я бросаюсь в другой конец коридора. Ключи, где ключи? В чаше на тумбе в прихожей их нет. Где же они? О господи, они же у меня в сумочке, наверху. А я босиком, в пижаме…

В сером сумраке раздается оглушительное:

– Ба-лак! Ба-лак!

Через дверь гостиной я вижу, что тряпка, которой я накрываю клетку Габриэля на ночь, сползла и он бодро скачет с одного насеста на другой – вверх-вниз, вверх-вниз.

– Что ты делаешь? Не трогай меня! – кричит он, а затем: – Сдохни, полоумная старая сука!

Я застываю на месте, а сердце у меня в груди так и прыгает, все быстрее и быстрее. Первую фразу попугай произнес с узнаваемыми аристократическими интонациями Оливии Китто, а вторую – идеально копируя Рози Спэрроу. Неужели Рози пыталась как-то навредить кузине Оливии? Может, именно тогда Оливия и сломала ногу? От этой мысли меня бросает в дрожь.

Ну и жуткая же семейка. Опасная. Жестокая. Мне нельзя здесь оставаться!

Я взбегаю по лестнице – проворно, как заяц, хватаю сумочку, вытряхиваю ее: да, ключи, слава богу, тут. Мобильный телефон, хотя толку-то от него… Я выхватываю из-под кровати мраморную скалку – пригодится в качестве оружия. Сую ноги в кроссовки, снова спускаюсь по лестнице, стараясь не наступить на шнурки, хватаю плащ и накидываю его (на улице настоящий ливень). Я уже стою у входной двери, перебирая ключи, чтобы отпереть ее, с сумочкой, норовящей соскользнуть с плеча, стараясь не выронить скалку, зажатую под мышкой, – и тут дождь внезапно прекращается.

Тишина действует угнетающе. Мой мозг пытается чем-то заполнить ее, напрягается в поисках звуков, но ничего не слышно. Небо за окном сереет. Я прижимаюсь носом к стеклу и смотрю на брезжащий рассвет: солнце медленно поднимается над горизонтом, окрашивая облака в насыщенные, глубокие золотые тона и разливая красные полосы по восточному краю неба.

«Красное небо с утра – перед бурей», – вспоминаю я.

Все вокруг неподвижно. Даже чайки, которые в это время суток обычно орут во всю глотку, затихли. Сквозь витражное стекло справа от двери я вижу в саду кончик торчащего трубой оранжевого хвоста – кто-то из местных котов вышел на охоту с утра пораньше. Остальная часть кошачьего тела прячется в высокой траве. Ласточки слетаются ловить мошек у морских ворот. У тропинки черный дрозд тащит червяка из-под цветка крокосмии. Жизнь и смерть в мире природы – неизменный цикл.

Вместе с рассветом возвращается чувство реальности, и паника понемногу отступает.

Вооружившись скалкой, я снова подхожу к подвальной двери. Ничего не слышно, даже дыхания. С оружием наперевес я тихонько отпираю дверь и распахиваю ее. Никто не бросается на меня. Я оглядываю подвал. Никакой убийца не поднимается по ступенькам. Свет все еще горит, и я вглядываюсь в ярко освещенное пространство внизу. Пусто. На обшарпанном пыльном полу валяются жестяные и стеклянные банки: стеллаж опрокинулся. Кажется, сыночки Рози ушли. Однако меня не тянет спускаться и проверять, во всяком случае, не в одиночку. Я снова закрываю дверь и запираю ее на ключ.

Они еще вернутся, в этом я уверена.

Я иду наверх и выглядываю в окно. Отсюда не видно, что там с приливом: поднялся ли он, оставив их запертыми в туннеле под домом, или они успели добраться до лодки. На море видно несколько небольших лодок. Может, какая-то из них принадлежит братьям Спэрроу? Или они уже уплыли через рукава бухты? Надеюсь, что так.

Жаль, бинокля нет. Я все смотрю и смотрю вдаль, словно надежда в силах превратить желание в реальность.

Стайка чаек с широко расправленными крыльями летит за маленьким рыболовным суденышком, направляющимся в Ньюлин выгружать улов.

Все выглядит так обыкновенно, словно ничего не произошло.

Наверное, следует заявить о вторжении в полицию. Поехать в Пензанс, написать заявление, рассказать о своих подозрениях насчет семьи Спэрроу. Может, выкопать крысу и отнести ее в полицию как доказательство их угроз? А сломанная нога Оливии? Был ли это правда несчастный случай – старушка просто споткнулась на лестнице? Или Рози Спэрроу ее толкнула? Пересказывал ли Габриэль услышанную или увиденную им сцену или просто выкрикивал что попало – например, диалог из телевизора озвучил знакомыми голосами? Способны ли попугаи такое проделывать? Только вряд ли это можно считать уликой, правда ведь? Я представила себя в суде с Габриэлем на руке – как он расправляет крылья, чтобы продемонстрировать все свои великолепные алые перья, и заявляет судье: «Пошел на хер!»

«Держи себя в руках, Бекс».

В город я все-таки съезжу, только попозже. Ни к чему мчаться туда в пижаме, как сумасшедшая. Вот проверю все замки, сварю кофе, потом все запишу, приведу в какое-то подобие порядка, откопаю и сфотографирую дохлую крысу, а тогда уже поговорю с полицейскими. Пусть приедут и осмотрят подвал – нет ли там следов контрабанды.

Я обхожу весь дом, инспектируя потенциальные лазейки, убеждаюсь, что они все надежно перекрыты, и, наконец, добираюсь до кухни. Я варю кофе так, как любят Мо и Реда, так, как теперь предпочитаю и я, – в маленьком кофейнике на плите, – когда в окне мелькает какая-то тень, движущаяся в сторону переулка за домом.

Я с воплем отскакиваю. Каким-то образом мне удается опрокинуть кофейник, густая черная жижа шипит и горит на плите, кухня наполняется горьким, едким зловонием.

Это, наверное, почтальон, говорю я себе, пытаясь усмирить колотящееся сердце. Но я знаю, что еще слишком рано для почтальона или для кого-нибудь другого, пришедшего по делу. Слишком рано даже для Мо и Реды. С ужасающей уверенностью я понимаю: это Сол или Эзра Спэрроу вернулись с какими-то враждебными намерениями. Я вспоминаю их угрозы, отвратительную крысу, засунутую в отверстие для почты. А еще в памяти всплывает другое: те тысячи и тысячи фунтов, которые их жуликоватая мамаша вымогала у беззащитной старушки, и то, как Габриэль разыгрывал сцену нападения на нее, и мой страх превращается во что-то больше похожее на гнев.

Со скалкой в руке (клянусь, теперь я буду всегда держать ее при себе: «Оружие? Ну что вы, господин полицейский, я просто пироги печь люблю»), я на цыпочках подхожу к окну и успеваю заметить, как темное пальто исчезает за углом дома справа. Я представляю, как злоумышленник огибает дом с другой стороны, пробираясь между заросшими клумбами, буйно разросшимися сорняками и граблями. Сад я пока еще не успела привести в порядок.

Я бегу по коридору и жду у входной двери, невидимая из-за витража, пока перед ней с неизбежностью не вырастает тень. Тогда я поворачиваю ключ, распахиваю дверь и с грозным рыком выскакиваю на крыльцо, размахивая скалкой. Если братья Спэрроу так хотят драки, они ее получат!

Фигура в темном плаще отступает перед моей яростью, спотыкается и падает. Я смотрю на нее… А Эдди в недоумении смотрит на меня.

Облегчение быстро сменяется недоумением. Как Эдди здесь оказался? Он должен быть в трехстах милях отсюда. И как, черт возьми, он меня нашел?..

К штанине его модных черных джинсов прицепился подорожник и жгучая крапива. Плащ от Армани сполз с одного плеча, и виден его любимый черный кашемировый свитер. И плащ, и свитер покрыты пылью. Выглядит Эдди, растянувшийся на потрескавшемся бетонном полу разрушенного крыльца, непривычно, я его никогда раньше не видела таким: неэлегантным, неухоженным.

– Что ты здесь делаешь?

Он с обиженным видом поднимается на ноги.

– Я из самого Лондона ехал тебя искать, в долбаном спальном вагоне – если можно так выразиться, потому что я там все равно глаз не сомкнул, – и вот как ты меня встречаешь? Мы не виделись несколько недель! Я-то думал – может, ты по мне соскучилась. Или хотя бы захочешь узнать, как прошла моя выставка.

Я совсем забыла о его выставке и даже не чувствую себя виноватой.

– Где ты взял адрес?

Но я и сама знаю. Черт бы побрал Джеймса, черт бы побрал эту их мужскую солидарность. Или Иви, решившую сделать одолжение «бедняжке Эдди».

– Ты что, не рада меня видеть?

Он даже не смотрит на меня – его больше занимает пыль на пальто и сорняки на джинсах. Я с некоторым удовольствием вижу, как он вздрагивает, дотронувшись до жгучей крапивы, как отдергивает руку и по-детски посасывает палец.

– Нет, я не рада тебя видеть. – Я опускаю скалку. – Зачем ты здесь?

Он смотрит на меня из-под густой черной челки, и в глазах у него мелькает озорство. К нему уже вернулась самоуверенность: разве какая-то женщина способна устоять перед ним?

– Неужели я не получу даже поцелуя?

Он подступает ближе, прижимает меня к себе вместе со скалкой и прижимается лбом к моей голове.

– Ох, Бекс, – выдыхает он мне в шею и целует ее, а потом ухо, щеку, губы. – Я скучал.

Колени у меня слабеют, как в старые добрые времена.

– Эй, прекрати!

Я отворачиваюсь.

Но Эдди считает, что это какая-то игра. Он вновь притягивает меня к себе, меня окутывает знакомый аромат мускуса и апельсинового цвета, каждый мой вдох словно стирает еще один градус враждебности, и вскоре его объятия уже кажутся мне не угрозой, а убежищем, и я не могу думать ни о чем, кроме секса.

В Эдди есть что-то такое… Он очаровывает. Легко сказать, что такие мужчины, как Эдди, «хороши в постели», но, если Эдди по-настоящему захочет, он сделает тебя центром его мира, фокусом всего внимания без остатка. На таких, как я, привыкших ставить себя не слишком высоко, это действует просто одурманивающе. Было в новинку видеть себя его глазами – он поклонялся красоте, он ласкал мое тело так же, как свои горшки. Он заставлял меня чувствовать себя желанной. Я вдруг вспоминаю, как мы – только мы и больше никого – стояли перед картиной Курбе «Происхождение мира» в парижском Музее д’Орсэ, и можно было без стеснения разглядывать волосатую промежность другой женщины. Он тогда выдохнул мне в ухо: «Вот это ты и есть: сущность женщины, происхождение мира. Я чувствую запах ее мохнатки, а ты? Я и твой запах чувствую. Давай-ка вернемся в отель и будем трахаться до рассвета».

Непристойно, но почему-то совершенно неотразимо.

Давно я не чувствовала себя желанной, не говоря уже о том, чтобы желать самой.

Я чувствую, как его твердеющий член прижимается ко мне – горячий, настойчивый, и его язык уже у меня во рту, а вокруг его мускусный запах, пробивающийся сквозь апельсиновый цвет…

Я веду его в дом, и мы поднимаемся по лестнице. Считаные секунды – и вот мы уже голые и сплетаемся в одно целое на большой старой медной кровати.