Год клонился к зиме. Туманы окутывали побережье, облепляли деревья; тучи тяжело нависали над утесами. Птичьи крики заунывно звучали вдали, до жути напоминая детский плач. Иногда туман не рассеивался весь день, и живая изгородь с морскими воротами обозначала границы обзора.

Чайналс стал казаться Оливии островом, и ей легко было вообразить себя персонажем легенды – жертвой кораблекрушения или воином-изгнанником, вышвырнутым из нормального общества. Несмотря ни на что, она дорожила своим уединением и купалась в бухте внизу, даже когда море стало такое холодное, что зубы стучали и сердце обрывалось. Ей казалось, что каждое погружение закаляет ее, делает сильнее, добавляет новые слои защиты. Она была Ахиллом в водах Стикса, Горгоной на Сицилии. Но однажды, возвращаясь через морские ворота с мокрыми волосами, длинными и вьющимися, как змеи, Оливия столкнулась с почтальоном, поднимавшимся на крыльцо, и колдовство Медузы словно обернулось против нее самой: она почувствовала, что каменеет. Неужели и мама тоже умерла?

Но Берт Блюэтт улыбнулся ей.

– Принес тебе кое-что особенное, – сказал он, протягивая ей посылку в оберточной бумаге.

Адрес был надписан четким маминым почерком, но буквы на штампе Оливии разобрать не удалось. Когда Берту стало очевидно, что Оливия не собирается открывать посылку при нем или делиться ее содержимым, он хмыкнул и, что-то ворча, отправился дальше. Под коричневой бумагой оказалась картонная коробка, в которой под древесными опилками скрывалась россыпь гостинцев – настоящий маленький рог изобилия. Оливия достала из коробки помаду «Шанель», маленький флакончик духов «Живанши», пакетик засахаренного миндаля, красивый рубиново-красный берет и набор карандашей для рисования фирмы «Каран-д-Аш» – всех цветов радуги. На маленькой открытке, приложенной к подаркам, было написано: «Моей чудесной взрослой девочке в ее восемнадцатый день рождения, от всей души, с любовью, мама» и три знака поцелуя.

Оливия села на крыльцо с коробкой сокровищ на коленях и разрыдалась. Она совсем забыла, что у нее сегодня день рождения.

Решив сделать подарок самой себе, она пошла в гараж и покатила на машине вверх по холму, мимо фермы Трехарроу, не обращая внимания на улюлюканье мужчин во дворе, мимо которого пронеслась на полной скорости. Она ни разу больше не возвращалась в то место, где на нее напали, но все это время чувствовала, что там, за холмом, притаилась какая-то черная тяжесть, готовая вновь навалиться на нее. Было приятно промчаться мимо на «Flying 8» и оставить все это позади.

На гребне холма Оливия свернула направо, потом налево, на дорогу к Лэндс-Энду, проехала через темную лесистую долину, ведущую к Ламорне, и снова взлетела на вершину холма, где туман уже начал рассеиваться. Миновав ферму Болей, она съехала на обочину и выскочила из машины, оставив двигатель тихонько урчать.

Перебравшись через старую ограду, Оливия шла по полю, пока не добралась до древних менгиров, известных как Данс Маэн – Танцующие камни, или Веселые девы. Туман клубился вокруг камней, стелился над нескошенной травой. Она опустилась на колени, чувствуя, как прохладная влага пропитывает колени брюк – папиных, слишком больших для нее, подпоясанных одним из его крепких ремней, – и сделала несколько снимков своей «Лейкой». Затем встала, перекинула фотоаппарат через плечо и начала обходить камни кругом, касаясь каждого поочередно. Дотронувшись до четвертого камня, Оливия резко отдернула руку, словно обожглась: между ней и гранитом возникла электрическая дуга, и ее буквально ударило током. Она нерешительно протянула ладонь и снова прикоснулась к камню, но накопленное электричество уже разрядилось, камень стал просто холодным и влажным. И все же Оливия была потрясена.

По легенде, этот каменный круг представлял собой останки служанок, нарушивших закон субботы и танцевавших под музыку двух местных волынщиков. В наказание за этот проступок все они превратились в камни. Оливии эта история всегда казалась глупой, назойливо нравоучительной, но сейчас, когда все вокруг окутывал туман, а руку все еще покалывало от прикосновения к окаменевшей танцовщице, ее пробрала дрожь.

Продолжая обходить камни, она провела пальцами по каждому, пока не вернулась к исходной точке. Загадать ли желание? Это был просто местный обычай, просто глупое суеверие. Но почему бы и нет?

Оливия подошла к четвертому камню, положила ладони на его шершавую поверхность и закрыла глаза. Сначала в голове было пусто. Потом в ней пронеслась мимолетная мысль, и Оливия улыбнулась. Это было настолько абсурдно, что сбыться никак не могло, и именно поэтому идеально подходило для безумного желания в восемнадцатый день рождения.

Вернувшись в машину, Оливия медленно двинулась по узким дорожкам, молясь, чтобы не встретиться с трактором: ведь ездить задним ходом папа так и не успел ее научить. И теперь уже никогда не научит. Глаза Оливии затуманились от слез, но, на ее счастье, других машин на дороге не оказалось. На холме над Сенненом сквозь низкие облака пробились отдельные лучи солнца, и вот уже показался краешек земли. Свет придавал пейзажу такую контрастность и четкость, что он напоминал дагеротип: море – серебряная пластина и ртуть, закрепленная раствором поваренной соли. Оливия подъехала как можно ближе к утесу, оставила там машину и пошла пешком вдоль поросших дроком скал, фотографируя этих суровых гранитных стражей на фоне серебристого моря. Она миновала смотровые площадки с установленными на них пушками «Брен», мужчин в форме, которые попросили ее не фотографировать их позиции, вернулась наконец к машине и только тут с испугом поняла, сколько времени прошло. Теперь придется спешить прямо в Порт-Энис, чтобы забрать Мэри из школы. Из-за этого Оливия ехала быстрее, чем следовало, на повороте к Рагиннису потеряла контроль над управлением, в панике крутнула руль не в ту сторону и еще сильнее отклонилась от курса, подняв за собой брызги земли и камней, так что «восьмерка» вылетела на обочину и врезалась в живую изгородь. Оливия ударилась головой о рулевое колесо, и раздался душераздирающий гудок.

– Вот черт!

Оливия потерла лоб и вышла из машины, чтобы осмотреть повреждения. Передняя часть «Flying 8» основательно вошла в живую изгородь. Оливия огляделась по сторонам. Наверняка это уже земля Трехарроу. Пока никто не успел прийти и отругать ее за безрассудное вождение, она села обратно в машину и попыталась выехать задним ходом. Машина заурчала, колеса завращались вхолостую. Оливия сильнее надавила на педаль газа, двигатель взвизгнул, а затем заглох. Она дергала за тросик снова и снова, но безрезультатно.

Кто-то постучал в окно, и она вздрогнула от неожиданности.

– Нужна помощь?

Это был Джаго.

С облегчением кивнув, Оливия опустила стекло.

– Я не могу выехать, – жалобно сказала она.

– Вижу. Придется вытаскивать тебя оттуда.

Он развернулся и зашагал по дороге, прежде чем она успела ответить, и исчез через проем в живой изгороди.

Оливия сидела, разрываясь между двумя желаниями: убежать, как испуганный ребенок, и принять последствия своих действий, как взрослая. Вскоре вернулся Джаго с двумя военнопленными. Одним из них был блондин. Оливия почувствовала, как у нее все сжалось внутри. Она сидела на водительском сиденье, вцепившись руками в руль.

– Поставь машину на нейтральную передачу, – сказал Джаго через открытое окно.

Оливия механически переключила передачу, не отрывая глаз от кустов, но через мгновение в поле ее зрения появился блондин: он толкал «восьмерку» и плотоядно смотрел прямо на Оливию. Она уперлась взглядом в квадратик капота, на котором лежали руки блондина, и стиснула зубы. Машина подпрыгнула, затряслась и вдруг выкатилась задом на дорогу.

– Супер! – объявил Джаго и снова просунул голову в окно. – Хочешь, оставь ее здесь, а мы с ребятами отгоним ее в сарай? Ты же отсюда пешком дойдешь, а, пташка?

Оливия отчаянно замотала головой. Она не могла выйти из машины: чувствовала, как горячая лужица собирается под ней на кожаном сиденье.

– Еще разочек, – взмолилась она.

Она снова потянула за шнур запуска, но двигатель не завелся.

– Дай-ка мне пусковую рукоятку, я попробую завести, – сказал Джаго.

Оливия молча протянула рукоятку и стала смотреть, как он пытается завести мотор – безрезультатно. Она уже готова была расплакаться. Если машина не заведется, ей придется идти пешком, а это значит – выйти из машины на глазах у всех с предательским пятном на брюках. Это невозможно, просто невозможно. Надо было приберечь желание на этот случай, с досадой подумала она. И тут – о чудо! – двигатель затарахтел и взревел. Оливия нажала на газ и унеслась прочь, даже не поблагодарив. В зеркале заднего вида она видела на дороге три все уменьшающиеся фигуры, а когда они пропали, помчалась дальше.

Мэри стояла у школьных ворот, кутаясь в слишком большое для нее габардиновое пальто, принадлежавшее Оливии. Оливия распахнула перед ней пассажирскую дверцу, и та с подозрительным видом забралась внутрь.

– Откуда она у тебя?

– Папина, – коротко ответила Оливия.

– Значит, теперь она твоя, раз он умер?

Оливия ничего не ответила.

В тот же вечер Джаго принес ей ручку зажигания, она положила ее в коробку в прихожей, где всегда хранил ее папа, и поклялась больше никогда не брать машину.

* * *

Две ночи спустя разразилась чудовищная гроза с таким ветром, что стекла в оконных рамах дребезжали. Оливия, читавшая книгу на кухне при мерцающем свете фонаря «летучая мышь», вскочила, когда над головой раздался первый раскат грома – оглушительный, как немецкие бомбы, как удар падающего самолета об землю. Оливия подошла к входной двери, открыла ее и встала на крыльце, глядя, как косые струи дождя бьют по растениям в заросшем саду. Луна висела над морем, в окружении густых туч. Она бросила маленький серебряный диск, как прожектор, на медную поверхность моря внизу, словно сигнал SOS, а затем снова исчезла из виду, и все погрузилось во тьму, пока молния не расколола небо, озарив все вспышкой яркого света, от которой в глазах словно отпечатался сияющий зигзаг.

Оливия любила грозы. В детстве она залезала на стул у окна спальни и стояла, завороженная буйством стихии, пока гремел гром и сверкали молнии. Она еле сдерживалась, чтобы не выбежать на улицу в эту безумную погоду, раскинув руки и раскрыв рот, чтобы ловить им струи дождя. Вот и сейчас ей хотелось оказаться снаружи среди стихии, бежать по тропинке к бухте, прыгать в волны, пронзаемые молниями. Во время шторма море становится теплее, это было бы чудесно…

Кто-то окликнул ее по имени, и она обернулась. На верхней ступеньке лестницы сидела Мэри, похожая на маленькое привидение. Лицо у нее было почти такое же бледное, как ее белая ночная рубашка.

– Мне это не нравится.

– Так иди и ложись. Это просто шторм.

– У меня ночник погас.

Оливия со вздохом развернулась.

Когда она вновь зажгла маленькую свечу, истратив на это драгоценную спичку, девочка схватила ее за руку.

– Я слышала – там, за дверью, кто-то есть. Это они за мной пришли.

– Не говори глупостей. Это я проверяла, все ли в порядке, прежде чем запирать дверь.

– Когда она кончится? – всхлипнула Мэри.

– Буря? Скоро, конечно.

– Эта ужасная война. Когда мама вернется домой?

Прошла уже не одна неделя с тех пор, как миссис Огден уехала в Бристоль к своей больной матери, и за все время от нее не было никаких вестей. Оливия пришла к невеселому выводу, что она бросила Мэри и больше не вернется. В пользу этого предположения говорило и то, что Уинни забрала с собой все свои деньги. Оливия знала об этом, потому что заглянула в синюю банку из-под имбиря, где Уинни их хранила и откуда Оливия могла иной раз стянуть шиллинг, не испытывая при этом ни малейшего раскаяния.

– Я уверена, что она скоро вернется. А теперь спи.

– А ты посидишь со мной, пока я не усну? В темноте водятся чудовища.

Оливия рассмеялась.

– Никаких чудовищ не бывает. Что ты как маленькая.

Глаза Мэри яростно сверкнули на круглом бледном личике.

– А вот бывают! Чудовищ много-много, они везде!

Когда Оливия повернулась, чтобы уйти, девочка прошептала:

– Ты сама чудовище.

* * *

Оливия все еще улыбалась про себя, спускаясь по лестнице, но вдруг ее улыбка угасла. Она не успела задернуть штору над дверью, когда вернулась в дом, и теперь ясно увидела на крыльце чью-то фигуру. Она замерла, затаив дыхание, в кромешной темноте. Было слышно, как дождь стучит по навесу крыльца, как град барабанит по окнам фасада, как ветер раскачивает трубу. Вдали прогремел еще один раскат грома. Всего лишь гроза – игра света.

Оливия успокоилась и снова начала спускаться, но тут фигура снаружи зашевелилась. Тут же молния на мгновение прочертила небо, и Оливия увидела светловолосого мужчину – так четко, будто его сфотографировали при свете фонаря.

Она тихонько пискнула от ужаса. Когда Мэри окликнула ее, она сразу же поднялась наверх. А входную дверь-то не заперла! В коротком промежутке, когда шум бури вдруг утих, Оливия услышала, как поворачивается ручка – и вот он смотрит в упор прямо на нее, и его волосы светятся в темноте бледным светом.

Один внутренний голос велел ей бежать, другой – думать, думать, думать. Проскочить в дверь мимо блондина не выйдет: он загородил собой весь проем, как сказочный великан-людоед. Если поторопиться, можно успеть сбежать через заднюю дверь. А заперта она или нет? Оливия понятия не имела. Кажется, да, хотя память могла и подвести, подсунув события одного из сотни прежних вечеров. Если дверь заперта, мужчина наверняка схватит ее, пока она будет искать ключ в буфетной. Да если и удастся выбраться на улицу, он и там ее наверняка догонит. Он стремительный и безжалостный – Оливия это помнила. В груди опять стало больно при воспоминании о его руках. Если он побежит наверх, можно запереться в ванной. Но тогда он найдет Мэри.

А не все ли равно? Как ни странно, Оливия поняла, что нет. И тут у нее мелькнула мысль: подвал! Если успеть добраться до подвальной лестницы и задвинуть за собой засов, можно удрать по туннелю на пляж, а оттуда вернуться через морские ворота, пробежать по дорожке, поднять тревогу и позвать на помощь…

Все эти мысли пронеслись в голове за ту долю секунды, которая понадобилась блондину, чтобы шагнуть через порог.

– Я тебя вижу, – сказал он.

Оливия почувствовала, что внутренности у нее сводит судорогой. Она попыталась бежать, но мышцы не слушались. Внезапно она поняла, что сидит на ступеньках лестницы, потому что колени подогнулись. Трусиха! Какая же она трусиха! Где же ее внутренний Ахиллес, ее Медуза, ее боевая натура, когда они так нужны?

Блондин рывком поставил ее на ноги, и она почувствовала у горла что-то твердое и холодное: нож. В ноздри ударил запах никотина от его пальцев, запах его пота. Он что-то сказал, на этот раз по-немецки – грубые, гортанные звуки. Глаза Оливии были прикованы к его серым губам, шевелящимся в полутьме. Она не могла двинуть ни единым мускулом. «Я превратилась в камень, – подумала она. Теперь поняла, что это на самом деле означает и как ощущается. – Бедные танцовщицы». Превратиться в камень – это ужасно. Знать, что сейчас умрешь и не можешь ничего с этим поделать.

Австриец повторил свое приказание. Оливия тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями. И тут он сказал:

– Авто, – и сделал свободной рукой такой жест, будто заводил двигатель.

От неимоверного облегчения Оливия едва не расплакалась. Ему нужна пусковая рукоятка. Вот чего он хочет: всего лишь сбежать на ее машине. Она догадалась, что гараж он, видимо, уже нашел и взломал, раз знает, что пусковой рукоятки там нет.

Всего-то и дела – отдать ему эту рукоятку, и он уедет.

– Уходи, – сказала она. Это прозвучало как шепот ребенка.

Он улыбнулся, и его зубы казались яркими звездами в темноте.

– Шнель! – рявкнул он, но Оливия по-прежнему не могла пошевелиться. Он повторил свое требование, еще более злобным голосом, и Оливия почувствовала, как нож вдавливается в ее кожу, влажную и холодную как лед: от дождя или от крови? У нее задрожали ноги. Когда австриец потянул ее за собой, ее подошвы скользнули по полированному дереву, и она упала с двух нижних ступенек, отчего блондин тоже потерял равновесие, так что на пол они рухнули вдвоем. Оливия услышала звон металла о кафель и, бросив туда взгляд, увидела, что нож отлетел в сторону входной двери. При виде цели ее паралич прошел. Она приподнялась на коленях, дотянулась до ножа и успела нащупать пальцами рукоять, но австриец был проворным. Он схватил ее за ногу, подтащил к себе по гладкой плитке и подмял под себя – навалился всем весом на ее грудную клетку так, что она едва могла дышать. Затем он поерзал на ней своим плотным телом, пока его рука не перехватила ее руку с ножом и не стала бить ее запястьем об пол, снова и снова.

Она не отпускала нож! Не отпускала! Скрежеща зубами от боли, Оливия крепко сжимала пальцы. Она стала извиваться, набрала в грудь воздуха и попыталась скинуть его, выгибая позвоночник, но он был тяжелый, как бык. Наконец ее хватка ослабла, и нож выскользнул из пальцев. Невероятным усилием воли Оливия заставила себя ударить по нему рукой, и он, отскочив от плинтуса, улетел далеко в коридор. Блондин зарычал от досады и схватил ее волосы.

Сейчас он ударит ее лицом об пол! Оливия с отвращением представила, как сплющатся кости и хрящи ее носа о твердую плитку, как кровь будет течь по языку, по горлу, как хрустнут зубы, как сжавшиеся челюсти отхватят ей язык… От ужаса в ней проснулась необычайная сила. Она сумела подтянуть под себя колено и дернуть головой, ударив австрийца прямо в подбородок. Все замерло, она вмиг освободилась и, как спугнутый береговой краб, выскочивший из своего укрытия, бросилась бежать по коридору. На ходу подхватила с пола нож и влетела в первую попавшуюся комнату – в гостиную.

Замка на двери гостиной, разумеется, не было. Оливия сразу же поняла свою ошибку. Захлопнув дверь, она попыталась забаррикадировать ее диваном, но успела загородить только часть проема: австриец уже стоял за дверью и в ярости давил на нее, сдвигая и диван, и саму Оливию. Она вспомнила, как он смотрел на нее дразнящими глазами, когда она сидела в машине, как его рот кривился в полуулыбке, когда он выталкивал ее из кустов.

Теперь уже никаких полуулыбок. Лунный свет из незанавешенного окна освещал безумные глаза австрийца – зимой в этой комнате не было затемнения, потому что Оливия пользовалась только кухней, где всегда было тепло от печи. Он рычал:

– Я тебя убью!

Оливия понимала, что это не пустая угроза.

Несмотря на страх, она успела подумать о том, где он научился этим английским словам и произносил ли их раньше: может, когда лежал на Мейми или когда проделывал тот неизвестный трюк, который помог ему сбежать с фермы.

За окном гремел гром, оконное стекло дребезжало от ветра, в дымоходе слышались стоны.

Тут хриплый голос выкрикнул:

– Пошел на хер!

Блондин застыл на месте, и глаза у него вытаращились так, что белки стали огромными. Попугай перескакивал с жердочки на жердочку, дребезжа клеткой на подставке, и вопил:

– Иди на хер, говна кусок!

Увидев, что это всего лишь попугай, на которого не стоит обращать внимания, летчик снова повернулся к Оливии, ухватился за диван обеими руками и оттащил его от двери. Ноги Оливии заскользили по ковру, и ковер потянулся за ней. Прежде, чем мозг успел подсказать, что этого делать нельзя, Оливия вскочила на диван и бросилась прямо на австрийца, замахиваясь ножом. Лезвие впилось в ткань его пальто, и Оливия навалилась на него всем телом. Блондин вскрикнул – как она надеялась, от боли, – но потом зарычал и оттолкнул ее. Она отлетела назад, выпустив нож, и тяжело упала на спину.

В мгновение ока он оказался на ней, смеясь от безумной, ликующей ярости.

Облака разошлись, и лунный свет пробился в комнату, осветив жуткое лицо с зубами и глазами дикого зверя. Рука Оливии была болезненно вывернута; когда австриец надавил на нее, показалось, что она вот-вот выскочит из плеча. Затем его пальцы сжались у Оливии на горле, и она стала задыхаться. Ужасные звуки раздавались в темной комнате: руки мужчины сжимались все сильнее, а девушка пыталась глотнуть кислорода. Темные мушки плясали перед глазами, горло сдавливало будто каменными тисками.

Оливия устремила жалобный взгляд за спину нацистского летчика: ей не хотелось, чтобы последним, что она увидит в жизни, стало его лицо. И тут в поле ее зрения что-то мелькнуло. Чья-то фигура, силуэт человека: он навис над ними обоими, держа в руках какой-то громоздкий предмет.

– Ба-лак, замаль! – крикнул незнакомец, и его слова тут же повторил другой голос:

– Ба-лак замаль!

Каким-то краешком сознания Оливия догадалась, что эхо – это попугай: она слышала, как дребезжат прутья клетки, когда он в волнении перепрыгивал с жердочки на жердочку.

Летчик оглянулся, и в тот же миг другой человек его ударил. Что-то горячее брызнуло на кожу Оливии, а потом что-то маленькое и твердое ударило в лицо, когда блондин отлетел от нее. Она поднесла руку к щеке и взяла предмет в пальцы. Сначала она не могла понять, что это такое, а потом испуганно сообразила, что это зуб, и с отвращением бросила его на пол.

Оливия закашлялась и перекатилась на бок. Рядом стонал летчик, отбиваясь на полу от того, другого. Оба выкрикивали слова, которых она не могла разобрать, а попугай то лаял, то вопил. Оливия, пошатываясь, поднялась на ноги. Нож! Где нож?

Тучи снова сомкнулись, и ничего не удавалось разглядеть. Кто этот человек, который пришел ей на помощь? Вместо обоих мужчин она видела только неясные силуэты, сцепившиеся в яростной схватке: светлая голова сверху, темная снизу.

Нацист нашарил нож первым. Лезвие взметнулось, описало в воздухе тускло-серебристую дугу и опустилось. Вторая фигура вскрикнула, и Оливию окатило новой волной ужаса. Блондин непобедим, он чудовище! Сейчас он убьет этого человека, который пришел ее спасти, а она будет следующей. Это было настолько абсурдно, сюрреалистично, что Оливии стало почти смешно. Ее хотят убить в ее собственном доме, в доме, где она родилась, и убийца – вражеский солдат, хотя война идет совсем на другом континенте, а единственным свидетелем ее трагической гибели станет попугай-матерщинник.

Никогда еще ей так не хотелось жить, и никогда еще смерть не казалась такой близкой. Оливия повернулась, чтобы убежать, запнулась о что-то твердое и чуть не упала – это оказался тот самый громоздкий предмет, которым незнакомец ударил летчика. Подняв его, Оливия увидела, что это полено из кучи дров у крыльца. Взяв его в руки, она осмелела и вновь повернулась к дерущимся. Но блондин уже стоял на ногах, и в руке у него был нож. Инстинктивно Оливия подняла полено и метнула в австрийца, когда лезвие уже готово было вонзиться в нее. От этого маневра она отлетела назад, зацепившись ногой за сбившийся ковер и потеряв равновесие. Из ее измученного горла вырвался хриплый крик, Оливия тяжело рухнула на пол, и весь мир погрузился в темноту.