Я приставляю чердачную лестницу и поднимаюсь в затхлую темноту. Строители сказали мне, что здесь довольно много вещей и большинство из них, похоже, не пострадали от протечки крыши.
Включив фонарик в телефоне, я осматриваю похожий на пещеру чердак. Здесь картонные коробки, старая швейная машинка, несколько пузатых мусорных мешков, которые Мо и Реда оттащили к стене. Я наугад проверяю их содержимое и нахожу именно то, что и следовало ожидать: старую одежду, шторы, книги, настольные игры и пазлы; набор иллюстрированных энциклопедий, старый бакелитовый телефонный аппарат – довоенный, с круглым циферблатом и тяжелой трубкой, обмотанный обшарпанным коричневым проводом. У меня в голове мелькает мысль: а не будет ли он работать, если включить его в телефонную розетку? «Конечно нет, Бекки».
В дальнем конце чердака, у самого карниза, стоит какой-то большой прямоугольный предмет, окутанный простыней и паутиной. Осторожно переступая с балки на балку, я подхожу, отдергиваю угол простыни и обнаруживаю нечто похожее на кусок жесткого картона. Я переворачиваю его другой стороной и сажусь на корточки, с трудом переводя дыхание.
Тащить то, что спрятано под простыней, через чердачный люк было наверняка сущим кошмаром, и я не понимаю, зачем Оливия потратила столько сил, чтобы спрятать это здесь. Куда проще было бы оставить в какой-нибудь из свободных комнат. Или сжечь, хотя я искренне рада, что она этого не сделала. В полоске света с лестничной площадки я с замиранием сердца разглядываю свою находку. На натянутом холсте без рамы изображены морские ворота, по их резной перекладине вьются цветущие розы – совсем как на той черно-белой фотографии, которую я видела в альбоме. Цвета приглушены – это последний вздох лета, краска на воротах потускнела, трава у их подножия серая, как солома. За воротами – унылое серое море. Все вокруг осыпано, как старым конфетти, лепестками отцветающих роз, буроватыми по краям. По-моему, это одна из самых прекрасных и самых меланхоличных картин, которые я видела в своей жизни, – свидетельство ушедшей, утраченной эпохи. Я откладываю холст в сторону, перехожу к другому… и разражаюсь удивленным смехом.
Обнаженный мужчина лежит лицом к зрителю, напряженные мышцы его бедер и ягодиц кажутся почти теплыми, осязаемыми, несмотря на полуабстрактный стиль картины. Свет – уверенный золотистый мазок – играет на его бедре. Мужчина лежит на кровати, приподнявшись на локте, и любуется видом из окна моей спальни. Он изображен как какая-нибудь одалиска: экзотический объект желания. Его красоту омрачает лишь пятно на холсте, портящее гладкую кожу под ребрами. А кровать, похоже, та самая, что и сейчас стоит в моей комнате. Декоративные перекладины и шары отполированы до бронзового блеска, в точности повторяющего оттенок его длинной спины.
Ай да Оливия Китто, ай да темная лошадка!
В комнате почти ощущается запах тестостерона, пота и мускуса. Здесь явно только что занимались любовью. В позе мужчины чувствуется томность, говорящая о глубокой удовлетворенности. Ни с того ни с сего я вдруг ощущаю приятную горячую пульсацию внизу живота. Эта картина очень сексуальна! Хочется прямо сейчас забраться на кровать и прильнуть всем телом к этим изгибам мышц, обхватить его руками, прижать его гладкую спину к своей груди, ощутить его плоскую грудь под ладонями. Я представляю, как он поворачивает ко мне голову, улыбается, и у него лицо Реды…
«Ох, Бекки, имей совесть! Не впутывай бедного, ничего не подозревающего водопроводчика в свои эротические фантазии».
Мы с Эдди, вдруг понимаю я, уже давно не спали вместе. Сколько же времени прошло? Я начинаю вспоминать, все глубже погружаясь в прошлое. Не недели – месяцы… А ведь в самом начале нас связывал именно секс. Я помню, как мы впервые спали вместе – на матрасе в его снятой с кем-то на паях студии, в окружении мольбертов, мешков с глиной, холстов без рам, необожженных горшков, запаха уайт-спирита и глазури. Помню, как Эдди целовал меня, и крепкий апельсиновый аромат его любимого парфюма – дорогого «Serge Lutens» – затмил все остальное, как его язык и руки не желали внимать моим возражениям, что еще слишком рано и что мы просто друзья; как он широко раздвинул мне ноги, оставив после себя боль и желание немедленно повторить. Хотя сейчас я не уверена, что это стоило считать сексом по согласию, и, конечно, если бы я не была такой неопытной и внушаемой, мне следовало бы отбиться от него и удрать домой, одной. Но что-то во мне явно тянулось к его ненасытности, к его алчности – после этого не было почти ни дня, когда наши тела не сплетались бы воедино. Пока я не заболела. Но теперь, размышляя об этом, я даже не могу вспомнить, когда мы в последний раз обнимались, не говоря уже о сексе. Похоже, я жила как во сне. Я знаю, что болезнь лишила меня привлекательности, а смертельная усталость после химиотерапии переросла в затяжную серую депрессию. На третий месяц Эдди начал изменять мне. Он даже не особенно старался заметать следы – проскальзывал в дверь в три часа ночи, и от него разило вином, потом и духами. Весь прошлый год я старалась не думать о его предательстве, но сейчас оно бьет меня наповал. Какой порядочный человек побежит заниматься сексом с другими, когда его партнер борется за свою жизнь? Почему я до сих пор вместе с тем, кто так поступил со мной – и не в первый раз, – кто даже не удосужился приехать на похороны моей матери? Рационального ответа на эти вопросы у меня нет. При мысли об Эдди я все еще чувствую мимолетный теплый трепет желания, но ведь этого мало, правда?
Я делаю глубокий вдох, сажусь на корточки, вновь потрясенная, вглядываюсь в картину, написанную с любовью и доверием, и это полотно составляет болезненный контраст с картиной моей собственной жизни.
Кто этот красивый мужчина? Был ли он любовником Оливии? Конечно, был: ее манера письма узнается безошибочно, и он явно не просто натурщик – каждый мазок краски нанесен с восторженным благоговением. Интересно, когда она это рисовала? Я заглядываю на оборотную сторону и обнаруживаю, что даты там нет, только карандашные буквы «ОК» – словно чье-то сухое одобрение или опознавательная метка. Оливия Китто! Я вдруг понимаю, что буквы – это, конечно же, инициалы Оливии. Внезапно в голове у меня всплывает что-то знакомое – я вспоминаю статью, прочитанную много лет назад в журнале «Художник», который выписывал Эдди. В статье, написанной, как показалось мне, напыщенным и самодовольным слогом, говорилось о некоем «художнике ОК». В то время меня позабавило, что кто-то мог взять себе такой псевдоним, чтобы скрыть свою личность от публики. Но ведь смысл творчества, как говорил Эдди, в стремлении к славе. Если публика не знает, кто этот художник, то и ценность его картин невелика. На рынке все держится на бренде и узнаваемости. «Серьезные люди никогда не покупают картины только потому, что они им нравятся», – с усмешкой говорил Эдди. Какое там! Картины – это инвестиции, как золотые слитки и антиквариат, которые можно обменять, когда их стоимость вырастет. Однако «художник ОК», как мне теперь припоминается, все же приобрел некоторую известность. По коже у меня бегут мурашки. Я проклинаю отсутствие мобильного сигнала в Чайналсе: вот вечно со мной так! Не могу даже зайти в интернет и проверить информацию.
Маленькие тайны окружают меня, старательно прячутся где-то в шаге от разоблачения.
Поеду-ка я в Пензанс, позвоню Эдди и попрошу его найти ту статью, а потом уж отправлюсь в Труро! Я аккуратно заворачиваю картины, уношу их в спальню, затем беру сумочку, телефон и ключи и едва успеваю подняться по лестнице, как слышу дребезжание старого дверного звонка – три, четыре, пять раз, – настойчивое и требовательное. Я перегибаюсь через перила и различаю за дверью три фигуры. Это, конечно же, Рози Спэрроу. А по бокам – ее сыновья, Сол и Эзра.
Я сразу понимаю, зачем они пришли. Надо бы спуститься вниз и сурово призвать их к ответу: спросить, на каком основании Рози выкачивает деньги со счета Оливии. Но я сижу на верхней ступеньке лестницы в надежде, что они уйдут. Я слышу, как они что-то бормочут, не повышая голоса. Потом один из мужчин отходит в сторону и исчезает из виду. Я знаю, куда он направился: к черному ходу. Но черного хода в буфетную больше нет – как, собственно, нет и самой буфетной, – а в новую дверь в кухне и во все окна вставлены новые замки – спасибо Мо и Реде. Я сижу, обхватив руками колени, и эйфория по поводу найденных картин вытекает из меня, как вода из прохудившегося ведра.
Кто-то колотит ногой во входную дверь, да так, что стекло дребезжит. Голоса делаются громче. Я вспоминаю слова Эзры о том, что этот дом стоит на отшибе, о несчастном случае, произошедшем с женщиной, которая бродила по скалам. Одно дело просто быть одной, и совсем другое – быть одной без мобильной связи или работающего стационарного телефона. С этим нужно что-то делать.
Я сижу, уронив голову на колени, и жду. Неужели у них хватит наглости вломиться в дом? Я прислушиваюсь снова и снова. За дверью тихо, и я наконец собираюсь с силами, чтобы подняться, дойти до спальни и выглянуть в окно. Вон они – уже почти у ворот, в самом конце тропинки. Сдались, слава небесам. Но я понимаю, что они вернутся.
Я отскакиваю от окна, когда один из мужчин оборачивается и смотрит назад, на дом. Сажусь на кровать, вся дрожа, и думаю, что было бы, если бы я впустила их. Скандал или что-нибудь похуже? Не стоит ли зайти в полицейский участок в Пензансе и написать на них заявление? Но у меня нет никаких доказательств, что происходит что-то противозаконное: даже управляющий банком сказал, что Оливия сама установила автоплатеж.
Я выжидаю еще полчаса, а затем крадучись бегу по тропинке через лес к тому месту, где припаркована моя машина, и на самой малой скорости еду в Пензанс, по пути озираясь в поисках грузовика Сола и Эзры, которого, к счастью, не видно.
На парковке я звоню в «Бритиш телеком» и жду, пока меня соединят с нужным отделом. Объясняю ситуацию – старушка живет одна, скоро выйдет из больницы, линия уже есть, нужно только переподключить – и жду, пока они просматривают свои записи или просто ковыряют в носу. Наконец женщина на другом конце говорит: «Мы пришлем к вам мастера…» и назначает дату – через полтора месяца. Сквозь зубы я объясняю, что дело срочное, но женщина непреклонна, и я наконец обрываю связь. В отвратительном настроении шагаю вниз по холму к главной улице.
Ресторан «Корниш» расположен, как мне кажется, слишком на виду – прямо напротив банка, поэтому я прокрадываюсь боковыми улочками в кафе «Медовое» напротив театра «Желудь», усаживаюсь у самой стены и утешаюсь большим капучино с миндальным круассаном. Сигнал слабенький, но в конце концов мне удается дозвониться.
Женский голос:
– Иви.
Сердце у меня падает.
– Джеймс с тобой? – спрашиваю я.
– Боже правый, Ребекка, как мы за тебя волновались! – с упреком говорит Иви. – Это совсем на тебя не похоже – сбежать неизвестно куда. Эдди, бедняжка, уже просто с ума сходит.
Эдди? Бедняжка? Я пытаюсь уложить это в голове, пока Иви идет звать моего брата.
Джеймс со мной тоже не церемонится.
– Бекки, где тебя носит? Эдди сказал, что ты сбежала! Он думал, что мы знаем, где ты.
Джеймсу и правда стоило бы сообщить, я знаю, но Эдди-то что такое несет? Я же сказала ему, где я, – в Корнуолле, помогаю кузине Оливии! В душе у меня закипает ярость. Как у него хватает наглости опять заставлять весь мир вращаться вокруг него? Представляю, как он хитро подъехал к Джеймсу и Иви со своими жалобами, что я сбежала и бросила его в самый трудный и ответственный момент. Холодное лезвие втыкается мне в грудь. Неужели Эдди собирается приехать сюда? Зачем – чтобы вернуть меня? Джеймс опять что-то говорит, но я, охваченная гневом и тревогой, часть его слов пропускаю мимо сознания.
– …Выдвинули кандидатом от консерваторов на следующих выборах. Представь себе, Иви баллотируется в парламент! Фантастика, правда?
Я не очень высокого мнения о тори, но полагаю, что Иви будет весьма неплохим кандидатом.
– Ничего себе, – говорю я, стараясь собраться с мыслями. – Да, ты, судя по всему, очень гордишься ею. Прости, мы не договорили про Эдди. Что именно он сказал?
На том конце повисает недовольная пауза. Хвастливое торжество Джеймса сдувается, как проколотый воздушный шарик.
– Он подозревает, что ты завела интрижку.
– Что?
– Он думает, что ты сбежала с любовником. Я говорил ему, что это полный абсурд…
– Ну спасибо. Вообще-то могла бы и сбежать – не факт, что не нашлось бы с кем.
Теперь уже Джеймс оторопел.
– У тебя есть любовник?
– Нет, конечно нет. Я вообще понятия не имею, с какой стати Эдди прибежал к тебе. Я же сказала ему, что поехала помочь пожилой родственнице, кузине Оливии. Оливии Китто – помнишь, про которую папа говорил, что она с приветом? Он не хотел иметь с ней никакого дела и увез тебя с собой на рыбалку, когда мы с мамой у нее гостили.
– Ах, эта… Папа называл ее «эта ужасная женщина». Она же отшельница или что-то в этом роде, да? Отгородилась от всего мира. Вонь у нее в доме стояла невообразимая. А больше я ничего не помню. Даже не верится, что старая перечница еще жива. Ей уже, пожалуй, лет сто.
– Поменьше. И она удивительная, Джеймс! Замечательный характер, и в свое время она была прекрасной художницей – ее работы тоже замечательные! Но сейчас ей очень плохо, и она написала маме – просила приехать и помочь. Я нашла это письмо, когда разбирала вещи в квартире. Вот и поехала. Слушай, Джеймс, я вот зачем звоню – по-моему, здесь есть люди, которые ею пользуются. – Я понижаю голос, но, кажется, никто в кафе не обращает на меня внимания. – Снимают деньги с ее счета и все такое. Они приходили сегодня утром с угрозами, так что мне немного не по себе.
– Вызывай полицию! – категорически заявляет Джеймс. – Или, еще лучше, уезжай немедленно. Не хватало тебе еще впутаться в какую-то кровную вражду – в таких глухих местах она может длиться поколениями. И к тому же мы не хотим, чтобы разразился семейный скандал, когда Иви станет членом парламента.
– Я не могу уехать. Оливия в больнице, я пытаюсь подготовить дом к ее возвращению… но у меня кончились деньги, и у нее на счету ничего не осталось.
– Ох, Бекки, вечно ты взваливаешь на себя проблемы каких-то неудачников. Сначала Марк, потом этот человек-дерево, потом Эдди…
Мне неприятно слышать, как он называет Эдди неудачником. Тот наверняка был бы крайне возмущен, если бы узнал, с каким презрением мой брат к нему относится. Я думаю – может, я и правда бессознательно встаю на сторону неудачников, тех, кто не справляется с жизненными трудностями, кто так боится поражения, что просто бежит с поля боя? Я же знаю, что именно так себя и вела большую часть жизни.
– Оливию никак нельзя назвать неудачницей: она дама независимая и с характером. – Я делаю глубокий вдох. – Послушай, Джеймс, я хотела попросить тебя помочь в кое-каких практических делах. Во-первых, не мог бы ты одолжить мне немного денег? А во-вторых, твой приятель Джонатан, кажется, занимает какую-то важную должность в «Бритиш телеком»? Мне нужно максимально быстро подключить стационарный телефон, а они говорят, что не смогут ничего сделать раньше, чем через пару месяцев…
– Черт возьми, Бекс, ну как я стану кого-то просить, чтобы ради тебя прогнули систему…
– Ну что ж, если меня изобьют или я пропаду без вести…
– Не драматизируй.
– Я оставлю записку, и все будут знать, что я звонила тебе, а ты ни черта не сделал, потому что тебя больше интересовала карьера Иви.
– Ради всего святого, Бекки! Ладно, я посмотрю, что можно сделать. Дай мне адрес.
– А ты обещаешь, что не дашь его Эдди?
На другом конце линии повисает пауза. Затем Джеймс говорит:
– Ну в самом деле, Бекки, ты ставишь меня в крайне затруднительное положение. – Он вздыхает, а затем я слышу приглушенные звуки – как будто он прикрыл трубку рукой. Через несколько мгновений его голос снова звучит у меня в ухе: – Иви говорит, что ты несправедлива к Эдди.
Я начинаю злиться.
– Иви это не касается.
– Не груби.
Я сдерживаюсь, чтобы не выругаться.
– Слушай, извини, это все очень давит на нервы. А что насчет денег?
Я слышу, как он стискивает зубы.
– С деньгами сейчас туговато. Я жду кое-каких поступлений, так что, наверное, в следующем месяце…
– Джеймс. Они нужны мне прямо сейчас. Они нужны Оливии. Она ведь и твоя родственница.
– Как по-твоему, ее картины могут представлять какую-то ценность?
Зачем, ох зачем я упомянула о картинах? Теперь он будет думать о них как о залоге.
– Я правда не знаю. В любом случае она еще не умерла, так что не будь таким алчным.
– Ладно, ладно. Сколько?
Я вздыхаю.
– Десять тысяч фунтов.
Мертвое молчание на другом конце.
– Надеюсь, ты не взвалила на себя то, что тебе не по силам, Ребекка.
Взвалила, но назад дороги нет. Я жду.
– Десять тысяч фунтов не получится. Вот три, пожалуй, и смогу. Пришли мне по электронной почте свои банковские реквизиты, и я переведу деньги. Потом вернешь – с процентами – из своей доли от продажи маминой квартиры, когда ее купят. Хотя должен предупредить, что изрядная часть выручки отойдет залоговой компании, и в итоге сумма получится не заоблачная, так что не шикуй там.
Я заканчиваю разговор и отправляю Джеймсу эсэмэс с данными, о которых он просил. Теперь, по крайней мере, я смогу выплатить Мо и Реде часть того, что им причитается. Если они вернутся в дом, это уже будет облегчением. Не могу же я вечно уклоняться от выяснения отношений с Рози Спэрроу и ее сыночками-головорезами. Официантка приносит второй кофе, и я тихонько наслаждаюсь им, одновременно набирая в гугле: «Оливия Китто». Нахожу несколько женщин с таким именем, но кузины Оливии среди них нет. Начинаю искать «художник ОК» и среди множества не относящейся к делу чепухи нахожу статью на сайте журнала «Художник» – о современных анонимных живописцах. Я нетерпеливо пробегаю ее глазами, а когда прокручиваю вниз и вижу выбранную для статьи иллюстрацию, у меня перехватывает дыхание. Это та самая картина, которую я только что достала с чердака, та, которую я мысленно назвала «Ворота к морю»! Я внимательно перечитываю ту часть статьи, где говорится о ней.
«Картина, о которой идет речь, пропала из торгового зала за день до аукциона, поэтому в торгах не участвовала, хотя фигурировала в каталоге и вызвала немалый интерес. На задней стороне холста без рамы стояли буквы “OK”, но, в отличие от предыдущих работ, проданных этим аукционным домом в 2003 и 2004 годах, а именно “Девушка в саду” (1951) и “Ловля сардин” (1953), эта не имела даты. Выдвигалось много предположений относительно личности автора, критики проводили параллели с картинами художников, объединенных в Школу искусств Сент-Айвса, хотя его стиль несколько более живописен, чем у большинства художников этого свободного объединения, предпочитавших более абстрактную манеру. Также остается загадкой, почему эти картины появились на рынке только недавно: либо их намеренно не выставляли на продажу, дожидаясь повышения стоимости, либо тут сыграли роль личные причины.
Хранитель галереи “Тайдлайн”, специализирующейся на работах корнуолльских художников послевоенного периода, заявил: “Личность этого художника никому не известна. Некоторые предполагают, что эти картины могут быть незаконченными работами Оскара Кендала, который в последние годы своей жизни жил и работал в Западном Пенвите. Другие же утверждают, что, хотя по смелости и уверенности текстур они не уступают лучшим работам Кендала, акценты и цветовая палитра говорят скорее о женской руке”. Кто-то предполагал, что эта подпись – вовсе не инициалы, а просто шуточный посыл миру искусства или опознавательная метка художника или его помощника, отбиравшего работы для продажи.
Как бы то ни было, художник ОК так и остался интригующей загадкой и аномалией на рынке, где тон задают брендовые имена».
Я сбрасываю ссылку себе на электронную почту, а затем выключаю телефон с таким чувством, будто проделала сложную шпионскую работу. Нет никаких сомнений (по крайней мере, у меня), что «художник ОК» – не кто иной, как Оливия. Пожалуй, хорошо, что я еще не была в этом так уверена, когда разговаривала с Джеймсом: врать я совершенно не умею. Теперь я хочу знать, почему, обладая таким поразительным талантом, Оливия решила оставаться инкогнито. Она не произвела на меня впечатления застенчивой фиалки и излишком скромности тоже не страдает. Ее картины развешаны по всему дому. Надо непременно расспросить об этом, когда поеду ее навестить, если она будет в настроении разговаривать.
В больнице я захожу в отделение «Феникс» и обнаруживаю, что кровать Оливии пуста. Сердце у меня сжимается от ужаса. Судя по всему, мое отчаяние бросается в глаза, потому что медсестра, проходящая через палату с тележкой лекарств, останавливается и говорит:
– Миссис Китто перевели в «Уил Джейн»: ей уже намного лучше.
Поднявшись наверх, я нахожу старшую медсестру и спрашиваю, как дела у моей кузины.
– А, миссис Китто, – говорит та и закатывает глаза. – Думаю, эрготерапевту уже не терпится поскорее с ней расстаться. Я никогда не слышала, чтобы пожилая леди так выражалась.
– Извините, – рефлекторно вырывается у меня.
– Не стоит извиняться. Родственников ведь не выбирают, правда? Должна сказать вам, что скоро мы начнем готовить ее к выписке. Команда по восстановлению трудоспособности проводит обследование, потом мы организуем визит социальных служб к ней домой, чтобы выяснить, в чем она нуждается, а дальше – по обстоятельствам.
В туалете еще предстоит положить плитку, провести освещение и покончить со всякими мелкими доработками. В душевой необходимы поручни и сиденье. Нужно сделать и установить двери, купить специальную кровать и регулируемое кресло; новую спальню не мешало бы покрасить и настелить такие полы, чтобы старушка могла ходить, не спотыкаясь… В голове у меня во весь рост встает картина реальности: мало этого всего, еще и еду надо готовить… вот черт! Я о многом не подумала. А ведь еще подвал…
Я оставляю медсестре свои контактные данные и рассказываю о проблеме с телефонным сигналом в доме.
– Ах да, – говорит сестра, заглядывая в свои заметки. – У нас записана миссис Спэрроу в качестве резервного контакта.
Рози.
– Скоро в доме будет стационарный телефон, – поспешно обещаю я. – Пожалуйста, вычеркните миссис Спэрроу из списка контактов. – Недолго думая, я оставляю ей номер мобильного Реды. Он добрый человек и, надеюсь, не будет возражать. Позвоню ему и все объясню.
– Она сейчас в комнате отдыха, где телевизор.
Там я и нахожу Оливию – она сидит чуть в стороне от других пациентов, которые смотрят «Охоту за выгодной сделкой», включив звук на полную громкость. Я окликаю Оливию по имени, но она не отзывается, а когда я подхожу ближе, то вижу, что уши у нее заткнуты ватой. Клочки ваты торчат, словно какое-то диковинное растение. Кажется, Оливия с головой ушла в книгу. Когда я трогаю ее за плечо, она поднимает глаза, и я чувствую ее раздражение. Затем выражение ее лица смягчается, она не без труда вытаскивает из ушей вату и морщится от громкого звука телевизора.
– А, это ты. Я уж думала, опять какая-нибудь приставала. Не могут пережить, если человеку удалось улучить хоть минутку покоя, – как будто от тишины умирают.
Я все лучше понимаю невнятную речь Оливии. Одна сторона ее лица словно стекает вниз, но или мне кажется, или сегодня она уже не такая безжизненная. Левая рука лежит на перевернутой книге.
– Что вы читаете?
Она делает слабую гримасу и показывает мне обложку.
– Взяла в библиотечной тележке. «Ребекка» Дафны дю Морье. Я ее уже читала – несерьезно, но довольно занимательно.
– Мама назвала меня в ее честь.
– Странно. Она не самая приятная женщина, эта Ребекка из книжки.
Я уже прочитала мамино письмо, хранившееся в тайнике под кроватью Оливии среди множества других.
«Дорогая кузина Оливия!
Боже мой, теперь я понимаю, почему у тебя никогда не было детей: беременность – это ужасно. В последние месяцы я чувствую себя в собственном теле как в ловушке, таская в нем увеличивающегося в размерах чужака. Честное слово, я жду не дождусь, когда эти увесистые малютки родятся на свет и я снова получу возможность жить своей жизнью. Мне некому об этом рассказать: тут все рады за меня до упаду. Только и слышно: “Ты должна быть счастлива”, “Ты ведь счастлива, да?”, “Мы так счастливы за тебя”, “Разве это не самое большое счастье?”. Но представь себе, дорогая, – это совсем, совсем не так. Мое тело превратилось в слоновью тушу, и я уверена, что у муженька завелась интрижка на стороне. Он приходит домой то днем, то ночью, когда ему заблагорассудится, от него пахнет сигаретами, а ты же знаешь, он никогда не курил. Так что, думаю, ты была права, когда сказала мне после встречи с ним, что не стоит доверять человеку с такими бегающими глазами. Уйти от него – в моем-то нынешнем состоянии – я не могу, так что приходится нести последствия своего выбора и стараться не падать духом.
Большое спасибо за книгу, которую ты мне прислала. Она мне очень понравилась, и я обязательно поищу другие произведения Дафны дю Морье.
Будет ли это нехорошо с моей стороны, если я назову свою будущую дочь Ребеккой? В конце концов, это очень красивое имя, и оно всегда будет напоминать мне о Корнуолле…»
– Я скучаю по маме, – говорю я.
Оливия похлопывает меня по руке.
– Я тоже по ней скучаю.
– Они сказали, что вы скоро вернетесь домой.
Она улыбается мне. Да! Я не ошиблась – ее улыбка уже не такая кривая. С ума сойти, как быстро она восстанавливается. Действительно крепкая старушка.
– Я просто хочу вернуться к себе домой, к своим вещам и воспоминаниям.
Самый подходящий момент, чтобы поговорить о картинах и о пальце в туннеле! Я открываю рот, чтобы спросить… и тут же закрываю. Не хочу больше ничего знать о той кости. Хочу просто заложить проход кирпичом и забыть об этом. Поэтому я говорю:
– Кузина Оливия… Я поднялась на чердак – там крыша протекала, но строители ее починили, – и нашла несколько картин. Изумительных картин!
Оливия напрягается.
– Вы не говорили мне, что вы такая превосходная художница.
На мгновение ее рот подергивается в легкой, скрытой довольной улыбке. Потом ставни снова опускаются.
– Я ничего об этом не знаю.
Я включаю телефон, нахожу фотографию «Ворота к морю» и показываю ей.
– Это так прекрасно и так печально. Скажите, кузина Оливия, так вы и есть тот самый «художник ОК»? Это же вы, да? Я нашла статью в интернете…
Ближайший ко мне глаз наполняется влагой, и я вижу, как одинокая слеза набухает, растекается и скатывается по исхудалой щеке.
– Простите, я не хотела довести вас до слез, – говорю я, осторожно вытирая ей лицо. – Вы мне очень дороги.
За первой слезой следует вторая, и я чувствую себя жестокой.
Я достаю из коробки на прикроватной тумбочке салфетку, и Оливия шумно сморкается в нее.
– Я могла бы сделать все иначе, – говорит она после паузы. – Жаль, что у меня не хватило смелости.
– Для чего? – спрашиваю я, но она качает головой.
– Ни к чему копаться в прошлом. Глупости все это. Прочти-ка мне следующую главу.
Оливия протягивает мне книгу, и я послушно начинаю читать. Вот и еще один визит прошел без ответов: я не могу заставить себя давить на нее. Но будет ведь следующий раз, и другие после него. Как наверняка сказала бы сама Оливия – тише едешь, дальше будешь.
Перед тем как ехать назад в Порт-Энис, я звоню Реде и чувствую огромное облегчение, когда он отвечает на звонок.
– У меня есть еще немного денег, – говорю я ему. – Хватит, чтобы заплатить вам с Мо за большую часть проделанной работы.
Это приводит его в веселое настроение.
– Вот видите? Я же говорил – Господь все устроит.
Мы договариваемся, что они с Мо придут завтра.
– Мы хотим закончить работу, чтобы старушка осталась довольна, – говорит он. – И вы тоже.
Кажется, мир все-таки не без добрых людей.
Дом, куда я возвращаюсь, выглядит спокойным и безопасным, но, когда я вставляю ключ в замок входной двери и пытаюсь открыть ее, она во что-то упирается. Я налегаю на дверь, протискиваюсь внутрь и обнаруживаю, что что-то застряло между половиком и подставкой для зонтов. Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть, и тут же отскакиваю. Это огромная дохлая крыса. Кто-то пропихнул ее в отверстие для писем. От этого у нее хлынула носом кровь и кишки вылезли наружу с обеих сторон – из желтозубой пасти и из ануса.
Возможно, Габриэль учуял запах или каким-то иным образом уловил жестокость происходящего: он с воплями носится по гостиной, перепрыгивая с нижнего насеста на верхний и обратно. Сдерживая рвотные позывы, я подхватываю крысиный трупик на лопату и несу в заросший сад. К тому времени, как я добираюсь до места, крыса уже не вызывает у меня отвращения. Меня мучает жалость к ней, лишенной возможности хотя бы умереть достойно, и я внезапно прихожу в ярость. Я рою могилку, вливая свой гнев в каждый удар лопаты, а потом утрамбовываю землю так, словно вдавливаю каблук в лица Сола и Эзры Спэрроу. У меня нет ни малейших сомнений в том, что это злодеяние на их совести.
Затем я мою руки и несу Габриэлю угощение, которое купила для него в Пензансе. Я выпускаю попугая из клетки, и он несколько минут летает по гостиной, хлопая крыльями. Мне приходится убрать только одну какашку – это не так уж страшно, пока она не засохла, – а потом Габриэль покорно возвращается в клетку, словно и впрямь старается вести себя прилично.
Но когда я подхожу к двери и выключаю свет, он вдруг хрипит:
– Подлая старая сука!
Голос у него в точности как у Рози Спэрроу.