Оливия вела протестующую Мэри в деревенскую школу, а в сумке несла свои принадлежности для рисования. Она намеревалась зарисовать разбившийся самолет на поле с менгиром. Это будет изумительная композиция: безмятежное море, широкий горизонт, а на переднем плане резким контрапунктом – громада обгоревшего покореженного металла. Послезавтра обломки должны вывезти на буксире, чтобы переплавить для нужд британской армии, а на поле могут начать пахоту, так что или сейчас, или никогда.
Налет на Пензанс был жестоким, но число погибших оказалось относительно невелико. Больше семидесяти домов и предприятий были разрушены зажигательными бомбами, пожары бушевали всю ночь и весь следующий день. Трудно было совместить эти ужасные сцены с мирными живыми изгородями с вкраплениями красного горицвета и вьюнков, репейников и жимолости. Колючки наперстянки торчали вокруг, высокие и голые, а возбужденный гул летних пчел остался далеким воспоминанием, витающим среди пустых оболочек высохших стеблей. На пыльной земле царила неподвижность, чувствовалось долго копившееся тепло – словно перед бурей, словно природа ждала какой-то катастрофы перед последним рывком, вслед за которым придут мертвящие холода.
Пахота в Трехарроу шла полным ходом. Местные фермеры объединились и переходили от усадьбы к усадьбе вместе с техникой, взятой напрокат у Министерства сельского хозяйства. Когда за работу берутся опытные руки, а не зеленая молодежь и не пленные, выходит быстрее и эффективнее, в чем фермер Робертс, всегда отличавшийся прижимистостью, убедился на собственном опыте в прошлом году, когда беглые заключенные проломили забор и разграбили огород.
После того как время дойки закончилось и коров выгнали на пастбище, жизнь у большей части работников, за исключением девушек, которых отправили на молочную ферму, стала тяжелее. Оливия прошла через хозяйственный двор, не особенно внимательно глядя по сторонам. Она перелезала через вторые ворота, рядом с коровником, когда услышала приглушенный вскрик, а потом чей-то голос:
– Да лежи ты тихо, корова безмозглая!
Сначала она подумала, что кто-то разговаривает с больной скотиной, но, пройдя вдоль задней стенки коровника и заглянув в узкое отверстие, служившее окном, увидела, что он пуст – если не считать трех фигур в самом дальнем углу. Их легко можно было и не заметить: тень скрывала их очертания, и только в одном месте, где на месте шифера в крыше зияла дыра, пробивался луч солнца, словно обвиняюще вытянутый палец, и в его свете мелькнул неожиданно яркий проблеск белой плоти. Оливия с ужасом поняла, что в этом грязном углу сарая, там, где вообще нечего делать никому, кроме коров, происходит что-то явно неладное.
Двое мужчин стояли по обе стороны от некрупной фигурки, распростертой на каменном корыте, словно намеревались принести ее в жертву. Тот, что стоял лицом к Оливии, держал фигурку за руки, и Оливия узнала в нем Ниппера Мартина. Второй мужчина, сдвинувшись с места, заслонил обзор, но, когда он выпутался из арестантского комбинезона и шагнул в луч света, Оливия увидела, что у него светлые волосы и что фигурка, согнутая над корытом лицом вниз, в которую полуголый мужчина уже входит, всхрапывая при каждом толчке, – это Мейми Робертс.
Не успев ни о чем подумать, Оливия закричала:
– Мейми! Боже мой, Мейми!
Голова Ниппера резко вскинулась, и он что-то сказал. Мейми в тот же миг, собравшись с силами, выскользнула из его рук и упала на солому. Блондин – австрийский летчик, как с ужасом поняла Оливия, – обернулся, не пытаясь даже прикрыться. Его взгляд словно уничтожил расстояние между ними, и Оливия вдруг ощутила себя одновременно жертвой и соучастницей, испуганной и виноватой, подсматривающей в замочную скважину и объектом вожделения. Краем глаза она видела, как Мейми одернула платье и бросилась бежать к двери в другом конце сарая. Двое мужчин перекинулись какими-то словами, а затем Ниппер решительно двинулся следом за Мейми. Блондин пристально посмотрел на Оливию, а потом улыбнулся так, что у нее екнуло в животе.
Она огляделась по сторонам – на помощь звать некого. Бросив сумку, Оливия развернулась, побежала назад по переулку, перемахнула через первые ворота и бросилась ко вторым. За спиной слышались тяжелые шаги, но она не отважилась оглянуться. Едва она перекинула одну ногу через верхнюю перекладину вторых ворот, как чья-то рука ухватила ее за лодыжку. Она чувствовала, как из горла рвется крик, но оно сжалось и пересохло, и вышел только писк. Оливия изо всех сил вцепилась в ворота, но австриец дернул ее за ногу, и она неуклюже свалилась вниз, ударившись головой о стену.
Мужчина рассмеялся и сказал что-то – она не могла понять что, так сильно билась в ушах кровь. Он нагнулся, схватил ее и прижал к себе одной рукой, а другой стал рвать на ней рубашку и бюстгальтер, тиская грудь, пока глаза у нее не заволокло слезами от боли. Его лицо раскраснелось, сузившиеся глаза потемнели от вожделения. Оливия дождалась, когда он вопьется в нее ртом, а затем откинула голову назад и с замечательным хрустом врезала лбом ему в лоб. На мгновение его хватка ослабла настолько, что она смогла вырваться и бросилась бежать.
Оливия неслась со всех ног, отчаянно шлепая ногами по земле. Бюстгальтер съехал, грудь неудобно болталась. Она влетела во двор фермы с криком:
– Помогите! Помогите!
Вокруг никого не было.
Она бежала, пока легкие не стало жечь, а потом ее вырвало в сточную канаву. Ноги дрожали, как желе, жаркое солнце било в затылок, в глазах плясали черные звезды. «Выше нос, Ливи», – сказала она себе. Глубоко вдохнула, подтянула на место лифчик, заправила разорванную рубашку. Проковыляла на нетвердых ногах через двор, постучала в дверь фермерского дома и стала ждать, но ответа не последовало. Она заглянула в окна, но не увидела ничего, кроме знакомой обшарпанной мебели.
– Мейми! – позвала она через отверстие для почты. – Мейми, ты здесь? Это я, Оливия. Как ты?
Ни звука.
Присев на корточки, она окинула взглядом открытую местность до дальних коровников, но ни Ниппера, ни блондина не было видно. Ей нужно было рассказать кому-то о том, чему она стала свидетельницей, попросить о помощи, но прежде всего – найти Мейми.
Мейми тоже было восемнадцать лет. Только она считалась простоватой от рождения, была милой и добродушной и никогда никому не доставляла хлопот. Если Мейми велели что-то сделать, она делала это без вопросов и возражений, и теперь, когда она выглядела уже взрослой женщиной, это явно стало проблемой. Руки Оливии сжались в кулаки. Страх за себя сменился холодным гневом. Мать бедняжки два года назад заразилась какой-то инфекцией и, поскольку пенициллина гражданским не полагалось, побороть болезнь не смогла. Отец Мейми, фермер Робертс, овдовел, и на руках у него осталось хозяйство и семья: старший сын, Альберт, который сейчас воевал где-то в Западной пустыне, Лео, которому дали освобождение от службы для работы на ферме, и Мейми. Правду сказать, Оливия не слишком задумывалась о том, каково быть на месте Мейми, каково расти среди мужчин, не привыкших ни во что вникать, слишком занятых фермой и собственными заботами, чтобы думать о ее защите, не говоря уже о трудностях превращения из девочки в женщину. Фермеру Робертсу, вероятно, и в голову не приходило, что ей может грозить какая-то опасность: он-то все еще видел в ней ребенка. Что же до Ниппера Мартина… Оливия задохнулась от ярости, вспомнив о его предательстве. Как он мог вступить в союз с врагом, нацистом, против юной девушки, сестры приятеля, ему почти родной? Ниппер ведь был практически членом семьи, жил у них на ферме, после того как ушел из дома своей матери в Ньюлине – та запила с горя, когда ее Фрэнк утонул на траулере во время шторма, еще до войны.
Оливия побродила по двору, пока не нашла вилы, и направилась обратно к коровнику. Там не было ни души, если не считать нескольких стрижей на карнизах. Скоро и их здесь не будет – снова отправятся в Африку, рассекая на лету крыльями прохладный воздух. Как бы ей, Оливии, хотелось улететь вместе с ними!
На сеновале она нашла Мейми: та беззвучно плакала, уткнувшись лицом в смирную полосатую кошку.
– Ох, милая моя…
Оливия вскарабкалась по сохранившимся ступенькам лестницы, бросила вилы и обняла девушку вместе с кошкой. Кошка, решив, что это уже слишком, вырвалась и убежала, что вызвало у Мейми новые слезы.
Сердце у Оливии сжалось. Как они посмели сотворить такое с этой бедняжкой? Она не могла заставить себя даже мысленно произнести «изнасилование». Это было абсолютное табу. На изнасилование ведь способны только изверги и чудовища. А Ниппера Мартина Оливия знала с тех пор, как они вместе учились в школе: он всегда был противным и грубым, но ведь не чудовищем? Может, это она неправильно истолковала то, что видела в полутьме? Она вспомнила запах коровника, тихое, испуганное попискивание девушки и всхрапывание мужчины. Нет, она не ошиблась: это было изнасилование. За убежденностью пришла решимость.
– Идем со мной, Мейми. Идем, найдем твоего отца.
Взяв Мейми за руку, Оливия повела ее на верхние поля, держа вилы наперевес, как знаменосец, идущий в бой. Если бы она сейчас увидела блондина, то вонзила бы ему вилы прямо в кишки. Эта картинка была такой четкой, такой явственной, что пугала даже ее саму.
Неподалеку от брошенного трактора «Фордзон», стоявшего посреди невспаханной полосы, собралась толпа мужчин. Ничто, кроме пожара, чумы или наводнения, не могло бы заставить фермера Робертса остановиться посреди полосы! Оливия ускорила шаг, волоча за собой Мейми так быстро, что бедняжка спотыкалась на неровной земле.
– Вот она! – воскликнул кто-то, и толпа расступилась. Оливия с тревогой увидела в ней Ниппера и блондина, а также фермера Робертса, Лео и еще человек пять мужчин с ферм Кемиэла и Керриса, которые привели с собой упряжки лошадей. Все глаза обратились на Оливию с Мейми. В воздухе полыхала враждебность. Мейми заплакала.
Оливия глубоко вздохнула и воткнула вилы черенком в землю.
– Фермер Робертс, можно поговорить с вами минутку?
Фермер сдвинул на затылок свою неизменную кепку, обнажив полоску бледной кожи.
– О чем?
– Я имела в виду – поговорить наедине. Это касается… – она слегка кивнула в сторону его дочери.
– Про это я уже все слыхал, – заявил фермер Робертс, сердито сверкая глазами.
Ниппер Мартин следил за Оливией из-за спины фермера с непонятным выражением лица.
– А ну-ка, Мейми, иди сюда сейчас же! – крикнул фермер.
Мейми, как всегда послушная, выпустила руку Оливии и подошла к отцу. Оливия шагнула следом за ней, но фермер вздернул подбородок.
– А ты пошла вон! Китто всегда были ведьминскими отродьями. О чем думала твоя мать, когда оставляла тебя здесь болтаться без присмотра, ума не приложу. Чтоб ноги твоей больше не было на моей земле и рядом с моей дочерью!
В груди у Оливии заклокотало возмущение.
– Это все Ниппер и вот он! – Она ткнула пальцем в австрийца. – Я видела, как они насиловали вашу дочь!
Запретное слово повисло в воздухе.
– И не совестно тебе, потаскуха? – Лицо фермера, всегда румяное, стало пурпурным. – Так врать! Бога не боишься!
Лео шагнул вперед.
– Наглости тебе не занимать, Оливия Китто. Все знают, что ты лгунья и шлюха. Разъезжаешь на машине своего отца, как какая-нибудь модная мадам, соришь деньгами по деревне, покупаешь роскошную еду, заморских птиц и всякое такое. Откуда у тебя деньги на это? Рукоблудием за шиллинг занимаешься, вот что я слышал, и бог знает что еще. Я сам слышал, как ты предлагала Нипперу прокатиться по любовной дорожке, а теперь развращаешь мою сестру, которая к тому же ничего не понимает. Шваль ты, вот ты кто!
Что-то мокрое шлепнулось в щеку Оливии, и она поняла, что Лео плюнул в нее.
– Как ты смеешь, Лео Робертс! Я знаю, что я видела, так что ты либо в сговоре с этими ублюдками, либо тупой, как бревно!
Лео замахнулся, чтобы ударить ее, но отец перехватил его руку, развернулся и поволок прочь обоих – его и Мейми.
– Она же твоя сестра, Лео, бога ради! Неужели тебе все равно? – выкрикнула Оливия ему вслед.
Ниппер поглядел на нее с торжествующим злорадством и отошел к остальным.
В воздухе витала атмосфера насилия – физически ощутимое облако мужской враждебности, словно настоящая война вдруг решила дать понять, что не имеет никакого отношения к географическим границам и международной политике, что это все та же извечная борьба между мужчинами и женщинами. Оливия не знала, чем это может кончиться, если она не уйдет отсюда. Хуже всего – если они увидят, как она плачет. Резко развернувшись на пятке, она пошла прочь, с каждым шагом яростно втыкая вилы в землю и чувствуя на себе мужские взгляды. Свист и улюлюканье преследовали ее всю дорогу.
Будь они прокляты! Будь они все прокляты! Она убежит – соберет вещи и уедет на поезде в Лондон! Но тут она вспомнила о Мэри и попугае: одну ответственность ей навязали, а другую она сама взяла на себя. При мысли об этом она снова выругалась.
Оливия вернулась к коровникам, намереваясь найти свою сумку, но ее там не оказалось. О ней напоминал лишь один-единственный карандаш, валявшийся в траве на обочине тропинки, – вывалился, когда она убегала. Оливия безуспешно обследовала окрестности. Казалось, этот день нес ей одну потерю за другой: она потеряла все свои любимые места, потеряла Мейми, репутацию и невинность, а теперь еще и это… Слезы гнева перешли в настоящие рыдания, от которых она согнулась пополам и не могла дышать.
Кто-то дотронулся до ее локтя, и она вскрикнула.
Это был Черный человек. Он отступил на три-четыре шага и поднял руку. В другой руке болталась ее сумка.
– Qu’est-ce qu’il se passe? Qu’est-ce qu’il y a? Vous êtes blessée?[11]
Оливия была так удивлена – его присутствием, звуками французской речи, его очевидной заботой, – что сразу перестала плакать.
– Нет… je ne suis pas blessée.
У него сделалось такое лицо, будто он получил неожиданный подарок.
– Mais vous parlez français![12]
– Не очень хорошо, – шмыгнула носом Оливия.
– C’est à vous?[13]
Он протянул ей сумку.
Она кивнула.
– Vous êtes une grande artiste[14].
Судя по всему, он заглянул в ее альбом и ему понравились ее работы. На мгновение она обрадовалась комплименту, но потом… Это же значит, что он наверняка видел и тот его романтизированный портрет, который она нарисовала десять дней назад. Что-то сжалось у нее внутри.
Черный человек протянул сумку, и Оливия с благодарностью взяла ее, но он не выпускал ремень, словно желал еще немного задержать ее.
– Спасибо, – неловко проговорила Оливия, не в силах взглянуть ему в глаза.
– Pourquoi vous pleuriez?
«Почему вы плакали?»
Оливия покачала головой.
– Je ne peux pas… Я не могу об этом говорить.
Он что-то быстро произнес по-французски – она не смогла разобрать.
– Я не понимаю. Простите, мне нужно идти.
Он все не выпускал сумку.
– Здесь плохие люди, – проговорил он наконец. – Да?
– Да, – просто сказала Оливия. – C’était Mamie, la fille du… fermier…[15]
– Qui l’a fait?[16]
Его лицо сделалось совсем неподвижным.
– Nipper Martin, et le Nazi…[17]
Черный человек стал быстро сыпать словами – не французскими и не английскими. В них звучала злость. Затем он обернулся – вдалеке послышались голоса.
– Идите, – сказал он. – Йалла!
Он выпустил ремень сумки, и Оливия бросилась бежать. Лисьими и барсучьими тропками она пробралась через заросли орляка, терновника и дрока к побережью, вышла к тому самому месту, где в тот роковой день видела пролетавший над головой самолет, а оттуда направилась на восток, к наблюдательному пункту. К тому времени, как она добралась до Чайналса, солнце уже начало садиться, разбрасывая по заливу длинные красные пальцы. Мэри с несчастным видом сидела на крыльце.
– Ой, прости, – сказала Оливия, забыв о своей враждебности к этому ребенку. – Давно ты здесь сидишь?
– Давно. Сто лет и еще сто, – отозвалась Мэри, и голос у нее был не столько воинственный, сколько измученный.
До войны все оставляли двери незапертыми, но с каждым годом паранойя усиливалась. Оливия покопалась в сумке в поисках ключа, и они вместе вошли в дом.