На следующее утро, совсем не выспавшись, я сижу, положив ногу на ногу, в маленькой угловой комнатке, а на полу вокруг разложены книги Оливии. Удивительно, думаю я, насколько люди стали зависимы от интернета в поисках знаний. При обычных обстоятельствах я бы просто набрала в гугле «кости человеческого пальца», и на меня вылился бы поток информации. Но здесь, понятное дело, сигнал не ловится.

Вот почему я в смятении и тревоге бродила по коридорам Чайналса в ранние утренние часы, пока мое внимание не привлекла библиотека, и там, среди изобилия путеводителей и мемуаров, книг по фотографии, искусству и архитектуре, энциклопедий и классических романов, историй Марокко, Алжира и Второй мировой войны (на английском и французском), антропологических трудов о мировых культурах, определителей птиц, бабочек и полевых цветов, я обнаружила на верхней полке книгу по медицине и руководство по анатомии. Библиотека у Оливии недурная. Не такая, какую ожидаешь увидеть в доме сумасшедшей старушки.

Медицинские тома открыты на страницах с иллюстрациями и описаниями человеческого скелета.

Никаких сомнений в природе моей находки быть не может. Но ничто из того, что я успела просмотреть в ходе своих исследований, не позволяет определить возраст или личность человека, которому этот палец когда-то принадлежал. А это ведь очень важно, правда? Я не знаю, мужчина это или женщина, ребенок или взрослый, доисторический человек или наш современник. И на анализ этот палец не отнесешь – мало ли какие подозрения и ужасающие последствия юридического характера могут пасть на мою старую немощную кузину, борющуюся за свою жизнь в больнице Трелиска.

И вот я сижу в семь утра с воспаленными глазами и мутной от недосыпа головой, размышляя, сама ли Оливия убила кого-то, или покрывает убийцу, или же она ни в чем не повинна и даже, вероятно, не подозревает о человеческих останках под ее домом, а подвал и туннель хочет замуровать по какой-то другой, неизвестной причине.

Я понимаю, что мысли у меня путаются. А у кого бы они не путались в таких обстоятельствах?

Наконец я встряхиваюсь. Поставив медицинские тома обратно на полки, осторожно, тряпочкой, подбираю кость, уношу ее в бывшую комнату Оливии – ту, где стоит раскладушка, – и прячу в углублении резной тумбы-тотема, где нашла большой железный ключ. Потом запихиваю туда же скомканную газету, пока содержимое тумбы не перестает греметь. После этого мне становится полегче. С глаз долой – из сердца вон.

Я делаю себе чашку кофе, тосты с мармитом, а потом, восстановив силы, вооружаюсь фонариком, телефоном – на случай, если понадобится сделать снимки (в любом другом качестве он сейчас малопригоден), – и большим ключом. Заодно прихватываю небольшой металлический шпатель, который извлекла в числе прочих предметов из-под рухнувшего крыльца. Спускаюсь в подвал, чувствуя себя не исследовательницей, а скорее гробокопательницей. Сердце колотится, словно в пустоте. Я чувствую, как меня накрывает панический страх перед тем, что мне предстоит.

«Успокойся, Бекки. Сделай глубокий вдох».

«Да кто ты такая? – мысленно спрашиваю я. – Моя мать, что ли?»

Я делаю глубокий вдох и чувствую, как паника понемногу отступает. «Я должна знать, – говорю я себе. – Я должна знать, с чем имею дело. Потому что если там…»

«Труп», – подсказывает безжалостный голос у меня в голове.

«Если там… Если там человеческие останки, то в это дело, вероятно, вмешается полиция, и мне придется думать о том, как позиционировать себя в сложившихся обстоятельствах».

Это звучит так напыщенно даже в виде внутреннего монолога, что я еле сдерживаю смех. Позиционировать! Как будто я какой-нибудь коррумпированный политик, которого разоблачили в газетах. «Я всего лишь пытаюсь помочь своей бедной старенькой кузине, – мысленно обращаюсь я к мирозданию. – Я пытаюсь сделать доброе дело, так не усложняй мне, пожалуйста, эту задачу, ладно?»

Я волочу по пыльному полу тяжелую банку с краской, чтобы подпереть ею дверь подвала и получить шанс быстро убежать в случае необходимости. Затем вставляю ключ в замок. Железо, холодное железо. Кажется, в былые времена люди верили, что железо нейтрализует магию? Не потому ли они повсюду вешали подковы?

Дверь скрипит, когда я открываю ее. Я отодвигаю стеллажи подальше и перекатываю через весь подвал еще одну банку с краской, чтобы надежно подпереть дверь туннеля. Затем, побегав лучом фонарика по шершавым стенам и неровным ступеням, спускаюсь в темноту к тому месту, где кость чиркнула меня по плечу.

Мне кажется или здесь еще холоднее, чем в прошлый раз? Вот это, в воздухе, – это парок от моего дыхания или клочки утреннего тумана, поднявшегося из бухты? Все мышцы у меня натянуты от страха, от предчувствия того, что может скрываться в этом тоннеле, а мозг оцепенел под тяжестью того, что это может означать. Я пробегаю лучом фонарика по тому месту, откуда выпала кость. Стена, по всей видимости, состоит из неровных блоков какого-то серого камня, похоже, сланца, и утрамбованной земли. То тут, то там вкраплены мелкие камешки, одни темные, другие светлее окружающей породы. Никаких следов других частей руки или тела, которому она когда-то принадлежала, не видно. На земле, там, куда упал палец, видны следы – россыпь земли и мелких камешков, но никаких других костей. Спускаюсь еще на одну ступеньку и осматриваю стену – она совершенно ровная, нетронутая. Я поднимаюсь снова.

Приставляю кончик шпателя к стене, и земля еще немного осыпается. Скребу, скребу – снова земля и мелкие камешки. Скатываясь на ступеньки, они издают тихий, жутковатый звук, и меня пробирает дрожь. Когда я подкапываю чуть глубже, на меня внезапно сходит целая маленькая лавина, и я в ужасе отскакиваю: а что, если стена рухнет? Я бросаюсь бежать обратно по лестнице, трясясь от страха, но обвала нет. Тогда я заставляю себя вернуться к стене и посветить фонариком в то маленькое отверстие, которое только что проделала, но там не видно ничего, кроме камня и земли.

Мои плечи облегченно расслабляются. Предположим, кость – всего лишь крошечный остаток ушедшей эпохи. Возможно, кто-то просто похоронил отрезанный палец! Последствие несчастного случая или какого-то древнего наказания. Если быть честной, приходится признать, что знать больше мне не очень-то и хочется: чем больше я знаю, тем серьезнее окажусь замешана в этом деле, если оно всплывет. А раз ничего экстраординарного не обнаружилось, уговариваю я себя, значит, ничто не мешает начать ремонт. Закопаю кость в саду и, может, даже произнесу над ней пару слов – просто так, вреда от этого не будет, – а Реда и его брат пусть выполняют указания Оливии, и незачем больше об этом думать.

Я в последний раз пробегаю фонариком по стене и по-прежнему не вижу ничего криминального. То же самое проделываю с противоположной стеной – стена как стена, безобидная, надежная, прочная.

Ну что ж… Я торопливо возвращаюсь в подвал, запираю дверь в темный туннель, бегу обратно в дом, выключаю фонарик и перевожу дыхание.

Затем я иду в деревню, там сажусь на автобус до Пензанса и беру напрокат «рено клио» в самой дешевой прокатной компании, которую мне только удается найти.

* * *

Я не еду прямиком в Лондон, как, вероятно, следовало бы (если бы старая развалюха могла одолеть такое расстояние), а направляюсь в Труро, минуя повороты и круговые развязки несколько аккуратнее, чем Рози Спэрроу. Я полна решимости, хотя стрелка моего морального компаса мечется между паникой и доводами рассудка. «Просто забудь об этом и займись практическими делами», – твердит голос рассудка, но тут же вклинивается паника: «Твоя кузина – убийца, а теперь ты стала соучастницей!»

Так или иначе, я должна докопаться до сути этой тайны, должна убедить старуху открыться мне, чтобы я могла действовать с чистой совестью… или уносить ноги и думать о собственной безопасности.

Но когда я вхожу в палату и останавливаюсь у стойки дежурной сестры, врач, склонившаяся над экраном компьютера, выпрямляется и спрашивает, прихожусь ли я ближайшей родственницей Оливии Китто. Меня пронзает насквозь ледяной удар тока.

– С ней все в порядке? – спрашиваю я, опасаясь худшего, и торопливо подтверждаю, что я действительно ее ближайшая родственница.

– Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

Она ведет меня в маленькую боковую комнату и закрывает дверь. Ощущение зловещее. Я не сажусь.

– Мы провели обследование миссис Китто, и некоторые результаты оказались несколько необычными, – говорит доктор, откинувшись на спинку стула, и мой страх слегка развеивается. У нее серые тени под глазами. Сколько же часов она дежурит? – Вот я и подумала, что не лишним будет задать вам пару вопросов о ее образе жизни.

– Образе жизни?

Что это может означать? Беспорядок, грязь в доме, слабость к печенью, улучшающему пищеварение?

– Скажите, миссис Китто выпивает?

– Что? В смысле – не алкоголичка ли она?

В Чайналсе даже штопора нет: я купила бутылку «Мерло» в местном магазине, и мне пришлось вбивать пробку внутрь с помощью молотка и щепки для растопки: удивительно, как стимулирует изобретательскую мысль желание выпить вина.

– Не обязательно. Нарушение работы печени может иметь разные причины, но, конечно, алкоголь – это первое предположение, которое мы проверяем. Мы спрашивали миссис Китто, но…

– Могу себе представить, – улыбаюсь я. – Но нет, по-моему, она вообще не пьет.

– Мы беспокоились, что это может быть рак или НАЖБП – неалкогольная жировая болезнь печени, – расшифровывает она, – обследовали ее и не нашли признаков ни того ни другого. – Врач пожимает плечами. – Любой организм полон загадок, а миссис Китто в удивительно хорошей форме для своего возраста. Мы назначили ей кое-какие лекарства и будем следить за ее состоянием. Мы все это ей объяснили, но она довольно…

– Несговорчива?

Доктор смеется.

– Я хотела сказать – чертовски упряма.

Мы заговорщически улыбаемся друг другу, и я вдруг чувствую себя предательницей.

– Она очень независима. Не думаю, что ей нравится сидеть тут взаперти.

– Если нам удастся стабилизировать ее состояние и она пройдет обследование, то сможет вернуться домой. Как только там будет сделан ремонт. Тогда в дело вступят социальные службы и, скорее всего, окажут некоторую поддержку, но я думаю, что, когда миссис Китто вернется домой, ей, вероятнее всего, потребуется постоянный уход.

Глаза врача с темными тенями вокруг смотрят на меня пронизывающим взглядом.

– А я никуда не денусь, – отвечаю я, и меня бросает сначала в жар, а потом в холод.

Врач наклоняется ко мне и пожимает мою руку.

– Я так рада. Мы ее очень полюбили, несмотря ни на что.

Затем она снова становится деловитой и ведет меня в палату.

У двери я извиняюсь и убегаю в туалет. Сажусь на жесткое пластиковое сиденье в кабинке и роняю голову на колени, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. О чем я думала? Моя жизнь в Лондоне. Эдди в Лондоне. Мой консультант и другие врачи в Лондоне. А под домом Оливии, возможно, захоронен труп!

Порывшись в сумочке, я наношу на те места, где бьется пульс, немного лавандового масла для снятия стресса, которое всегда ношу с собой, и на минуту-другую растворяюсь в аромате. Я не беру на себя никаких обязательств, говорю я себе. У меня есть куча отговорок на случай, если я не захочу этим заниматься.

«Просто делай все постепенно, дорогая. Не бросайся на все сразу, как бык на ворота».

Мама постоянно говорила что-нибудь в этом роде. Она слишком хорошо знала меня: знала, как легко я поддаюсь панике и стрессу. И снова мне вспоминается, как Иви назвала меня «такой хрупкой», а Джеймс пересказал мамины оправдания, почему та не говорила мне о своей болезни: мол, у меня и так забот хватает. Я встряхиваю плечами и поднимаюсь. Пора хоть раз в жизни взять на себя ответственность, пора попытаться принести миру какую-то пользу, помочь пожилой кузине, если уж позаботиться о собственной матери не сумела. Я отгоняю от себя мысль о найденной кости. Конечно, Оливия никого не убивала и не хоронила под Чайналсом. Конечно, эта кость древняя и, возможно, даже не человеческая.

«Да, так и говори себе, Бекки».

* * *

– Мы подумали, что стоило бы пробить в стене гостиной ход, чтобы он вел в старую кладовую, и там оборудовать новую ванную – тогда вам не придется далеко ходить в туалет. И дверной проем расширим, чтобы проходило инвалидное кресло…

– Что за чушь! Не нужно мне никакое кресло!

Я смотрю на гипс, о котором сама Оливия, похоже, забыла. В углу стоят ходунки – как мне сказали медсестры, старуха отказывается ими пользоваться теперь, когда перелом почти сросся.

Какое-то время мы обсуждаем практические детали ремонта, и Оливия звонит по моему телефону своему банковскому менеджеру в Пензанс. Говорят они долго, и в ответ на какие-то слова менеджера Оливия переспрашивает:

– Доверенность? Ну нет, никаких доверенностей: я еще не настолько спятила.

Я подавляю смешок.

На том конце, похоже, снова начинаются длинные объяснения, зачем нужны эти формальности, пока Оливия не перебивает:

– Я клиент вашего банка уже больше семидесяти лет. Когда ваш отец работал в этом же отделении, у него был довольно неудачный роман с моей подругой.

Проходящая мимо медсестра ловит мой взгляд. Вскоре становится ясно, что управляющий банком в достаточной мере убедился, что Оливия, несомненно, та, за кого себя выдает, и действует по собственной воле, поэтому он соглашается обойти обычные требования безопасности. Вероятно, он высказывает опасение потерять работу, если кто-то об этом узнает, на что Оливия громко заявляет:

– Да не будьте вы таким слюнтяем! В мое время все было по-другому.

Она сует мне телефон.

– Прошу прощения, – говорю я в трубку. Мы договариваемся о времени встречи, затем я прерываю звонок и поднимаю брови на кузину, но на ее лице не видно ни тени раскаяния.

– Это мои деньги, черт возьми, – упрямо говорит она.

Как раз в тот момент, когда я пытаюсь подобрать слова для ответа, мой телефон издает писк, и я вижу, что мне пришло сообщение с незнакомого номера. Открываю его и вижу, что это от Реды, а потом вижу фотографию: Реда рядом с другим мужчиной – немного лысоватым и пошире в плечах, – судя по всему, его братом. Реда показывает мне большой палец вверх: Мохамед согласился на эту работу.

– Это от строителей, – говорю я.

– Надеюсь, ты не наняла Сола и Эзру, – сердито говорит Оливия.

Я невольно улыбаюсь.

– Это очень скрытная улыбка.

– Вот, смотрите, – говорю я, поворачивая экран к ней. – Это Мохамед – строитель, которого я нашла, – и его брат Реда, сантехник. Они только что прислали сообщение, что готовы сделать для вас всю работу.

Оливия долго разглядывает фотографию, не произнося ни слова, и я внутренне готовлюсь к неизбежному расистскому комментарию, но она молчит.

Я заглядываю в телефон через ее плечо.

– Они марокканцы, – говорю я ей.

Оливия возится с экраном, то приближая, то удаляя картинку.

– Ох уж эти чертовы штуковины! – хмыкает она. – Не умею я обращаться с этими современными гаджетами.

Я увеличиваю изображение, и Оливия подносит телефон почти к самому носу.

– Может быть, вам нужны очки для чтения? – спрашиваю я, но она качает головой.

– Марокканец, говоришь? Не алжирец?

– Из Уджды. Реда сказал, что это в Марокко.

Я запоздало припоминаю, что он говорил что-то об алжирских кузенах, но умалчиваю об этом, чтобы не усложнять.

Оливия чуть выпрямляется.

– А знаешь, я бывала в Марокко.

– Правда?

– Каталась по пустыне на верблюде.

Взгляд у нее делается задумчивым, а потом совсем грустным.

– Я бы с удовольствием послушала о ваших приключениях. Помню, вы писали маме, что ходили по пустыне.

Она резко поднимает на меня глаза.

– Ты читала мои письма? Это личная переписка! Она не твоего ума дело. Где твоя мать? Она должна быть здесь!

Я качаю головой, не в силах подобрать слова.

– Ах да, она же умерла. Теперь я вспоминаю. Не совсем еще память потеряла. Ну что же, все там будем, верно? – Она тяжело вздыхает, затем бодро спрашивает: – А как там Габриэль?

– У него все хорошо. – Я рассказываю ей о выходках попугая, смешу ее, а затем запускаю руку в сумочку и достаю нитку бус.

– Ваш медальон я не нашла, зато нашла вот это.

Оливия смотрит на четки, а потом выхватывает их у меня из рук.

– Реда сказал, что это мисбаха. Мусульманские молитвенные четки.

Я смотрю на Оливию, но она опускает веки, словно стараясь скрыть свои мысли. Я жду, когда она откроет глаза, но через минуту старуха начинает храпеть. Как в мультфильмах – фырканье, пауза, хлюпанье. Чтобы проверить, действительно ли она уснула, я дотрагиваюсь до нитки бус, словно хочу забрать ее, и пальцы Оливии тут же сжимаются.

«Пройдоха старая», – думаю я с восхищением.

Я встаю, собираю свои вещи, отодвигаю стул, чтобы Оливия слышала все эти приготовления, а затем выхожу, нарочно громко щелкая шлепанцами. У дверей палаты я останавливаюсь, отступаю на шаг в сторону и оглядываюсь. Оливия долго не двигается, и я начинаю думать, не ошиблась ли в ней, но затем она подносит мисбаху к лицу и прижимается к ней щекой.

Ее плечи вздрагивают: она плачет.

* * *

Несколько дней спустя я отправляюсь на своей «рено клио» в Пензанс, чтобы встретиться с банковским менеджером Оливии.

Сидя в ожидании у его офиса, я очень надеюсь, что он не станет вымещать на мне обиду на грубость кузины Оливии. У меня не всегда хорошо складывались отношения с банками: для меня стало облегчением, когда эта система начала работать дистанционно.

Дверь открывается, и на пороге появляется высокий, худой, аскетичного вида мужчина лет шестидесяти, с зачесанными назад серебристыми волосами, в бифокальных очках, съехавших на переносицу. Он похож на добросердечного врача-консультанта, который приходит, чтобы как можно мягче сообщить плохие новости. Мужчина вводит меня внутрь, предварительно окинув взглядом коридор, и поспешно закрывает за мной дверь, словно мы с ним собираемся заняться чем-то незаконным.

– Ситуация весьма неординарная, – говорит он, когда мы оба садимся за большой письменный стол, покрытый бумагой.

– Мы ведь говорим об Оливии Китто, – отвечаю я с улыбкой, давая понять, что знаю, с чем ему приходится иметь дело.

– Это верно. Она… что-то вроде стихии.

– Она попросила меня взять на себя оплату ее счетов. У меня есть ее чековая книжка, но некоторые компании больше не принимают чеки, так что я даже не знаю, как она это устраивала.

Менеджер проводит рукой по волосам.

– Раньше она приходила примерно раз в неделю и снимала деньги, чтобы оплатить наличными, но теперь эти компании перешли на оплату онлайн. После этого она стала приходить в отделение, и кто-нибудь из сотрудников помогал ей разобраться с компьютером. – Он вздыхает. – Это отнимало много времени, но ей никак не удавалось научиться делать это самостоятельно, как все. Итак, мисс Янг, проблема в том, что… она не показывала вам переписку?

Я смотрю на него непонимающе.

– Какую переписку?

– Мы пишем ей уже с полгода, но она не отвечает.

– А как она оплачивает счета? Все коммунальные услуги в доме включены, так что, полагаю, она должна была как-то справляться.

Он наклоняется ко мне и говорит почти шепотом:

– Рози Спэрроу.

Я киваю.

– А-а. Понятно. Значит, она просила Розу.

Управляющий банком нетерпеливо качает головой.

– Нет-нет. Рози сама оплачивала счета.

Я чувствую, как мои брови взлетают вверх.

– Серьезно? Я думала, Рози уборщица. Как она может позволить себе такие траты?

У менеджера делается совершенно несчастное лицо.

– Боюсь, со счетом вашей кузины происходят странные вещи. Я взял на себя смелость распечатать ее выписку на текущий момент.

Он придвигает ко мне несколько листов формата А4.

Я беру их и пробегаю глазами. Ненавижу банковские выписки, но овердрафт не заметить трудно. Я смотрю на управляющего с изумлением.

– До сих пор мы покрывали ее расходы, но в последние несколько месяцев я пытался ей написать, что дальше так продолжаться не может. Она сильно, очень сильно превысила уровень овердрафта, допустимый для женщины ее возраста без регулярной заработной платы или имущества.

У меня голова идет кругом, пока я пытаюсь осмыслить сказанное.

– А дом как же? Разве она не может… – я подбираю взрослые слова, – …претендовать на залог?

– Мы посылали сотрудника для оценки недвижимости, но он сказал, что миссис Китто его не впустила – более того, нагрубила ему – и что дом разваливается на глазах, поэтому он не готов рекомендовать его в качестве гарантии.

Я делаю глубокий вдох.

– Мы как раз занимаемся домом – оборудуем нормальную ванную, чиним водостоки и окна…

Я снова смотрю на банковскую выписку, затем переворачиваю листок. Там есть дебет чека, который дала мне Оливия, но никаких следов того, который я дала Мохамеду и Реде, чтобы они могли начать работу. Я просматриваю выписку еще раз.

– Сколько времени обычно требуется, чтобы чек прошел?

Менеджер делает паузу.

– Если на счету достаточно средств, то обычно три-четыре дня, иногда чуть дольше.

– Я выдала строителям чек на две тысячи фунтов, – говорю я и с ужасом жду его ответа.

Он упирается взглядом в стол.

– О… Да, это в некотором роде проблема. Конечно, если бы вы приостановили… э-э-э… некоторые списания со счета и убедились, что она получает все положенные ей пособия, я нашел бы способ оплатить такую сумму.

Он кивает на бумагу, которую я держу в руке. Мой взгляд цепляется за регулярно повторяющийся ряд нулей – три тысячи фунтов, выплачиваемые четвертого числа каждого месяца. На счет миссис Р. Спэрроу. Я поднимаю голову.

– Три тысячи фунтов? За уборку и работу в саду?

– Да, – мрачно подтверждает менеджер.

– Но это же преступление!

– Мисс Китто сама подтвердила платежи.

Я таращусь на него.

– Не понимаю.

Он натянуто улыбается.

– Именно поэтому я несколько раз писал ей, но она ни на одно письмо не ответила. Вы не попробуете выяснить, в чем дело?

– Могу я отменить автоплатеж? – спрашиваю я после паузы, пытаясь осознать всю чудовищность происходящего. Как мы будем платить за ремонт? Если Оливия не сможет вернуться в свой дом, значит, ей суждено отправиться в дом престарелых? И если да, то за это тоже придется платить? А что, если понадобится продать дом? Все это кажется ужасающе жестоким: бесконечные сложности скапливаются в огромную черную грозовую тучу.

– Да, – медленно говорит управляющий. – Но будьте готовы к последствиям.

Сидя в арендованной машине на парковке у Козуэйхед, я ломаю голову над тем, что он имел в виду, и замечаю, что вся дрожу. Мне вдруг становится страшно возвращаться в Чайналс, я боюсь посмотреть в глаза этим чудным строителям и увидеть их смятение. Не сказать им я не могу. Есть люди, которые всю жизнь балансируют на грани финансового краха, врут не краснея, берут в долг направо и налево, отговариваясь тем, что «это всего лишь деньги». Я не из их числа. Всю жизнь у меня было туго с деньгами: я переживала из-за оплаты каждого счета, где уж мне справляться с непредвиденными чрезвычайными ситуациями!

Из-за денег – вернее, из-за их отсутствия – я не могу заснуть всю ночь.

Во что я ввязалась?