– Хозяйка дома?

На мгновение Оливия почувствовала смесь раздражения и веселья, а потом заметила, что Берт Блюэтт держит в опущенной руке телеграмму, и у нее задрожали колени.

– Кому это?

– Миссис Огден. Она дома?

На Оливию нахлынула волна облегчения – словно теплом омыло изнутри, – но почти сразу же вернулись сомнения. Если с ее родителями что-то случилось, не могли ли телеграмму адресовать Уинни как единственному взрослому человеку в доме? Лучше уж схватить крапиву сразу, твердой рукой.

– Я схожу за ней.

Уинни была в буфетной, мыла свою дочь в медной ванне. Мэри стояла в ней, голая и тощая, как стриженый ягненок. Экономка пронзила незваную гостью ледяным взглядом. Оливия готова была поклясться, что эта миссис Огден меняет цвет глаз, когда захочет, как кошка.

– Вон отсюда! – Уинни махнула на нее рукой с мылом. – Нечего глазеть на девочку.

Оливия отошла к дверному проему и повернулась спиной.

– Там почтальон…

– Вон!

– Телеграмма.

Наступила долгая тишина, а за ней всплеск: брусок мыла выпал из рук Уинни. Затем экономка сунула полотенце в руки Оливии:

– Домой ее и вытри насухо.

Оливия накинула полотенце Мэри на плечи, прошипела: «Стой здесь!» – и побежала обратно по коридору, чтобы ничего не упустить. В коридоре было очень тихо: никто не произносил ни слова, но Оливия видела, как Уинни читает слова на листке бумаги, который дал ей почтальон.

«Господи, пожалуйста, только не папа! – исступленно взмолилась Оливия, а потом, устыдившись, добавила: – И не мама».

Уинни в последний раз пробежала глазами телеграмму и спрятала ее в карман фартука. Берт все еще топтался на пороге.

– Если хотите ответить – девять слов шесть пенсов.

– Можете передать: «Завтрашним поездом Уинни». Всего три, мне полагается сдача, – коротко сказала Уинни, опуская монету ему в ладонь.

Берт записал сообщение, отсчитал, поворчав, пару монет, нахлобучил кепку и торопливой рысцой зашагал обратно по тропинке. Уинни долго стояла, глядя в серое утро, прежде чем захлопнуть за ним дверь.

Оливия, раздосадованная такой ее скрытностью, попятилась назад по коридору и увидела, что Мэри стоит у двери в буфетную и вся дрожит. Схватив девочку за худенькие плечи – крепче, чем требовалось, – Оливия уволокла ее обратно в комнату и принялась яростно растирать.

– Ой, больно! – Извиваясь в бесцеремонных руках Оливии, Мэри устремила умоляющий взгляд на мать, когда та вошла в комнату. – Оливия бросила меня одну, и я заме-е-ерзла, – прохныкала она.

Однако на этот раз ее жалобы остались без внимания. Уинни взяла у Оливии полотенце и стала рассеянно вытирать дочь.

– Придется мне оставить Мэри с тобой, – проговорила она через некоторое время. – Моя мать очень больна.

Оливия, собравшаяся было бурно протестовать, закрыла рот.

– Мне очень жаль, – сказала она с тайным облегчением оттого, что дурная весть касается не ее родителей.

Мэри потянула мать за руку.

– Я хочу с тобой!

– Детям нечего делать у смертного одра старой женщины.

– Но Оливия ужасно себя ведет со мной!

Уинни слегка встряхнула ее.

– Ты должна быть взрослой девочкой, Розмари, и во всем слушаться Оливию. А теперь отнеси свои вещи наверх и дай мне подумать. Оливия, одень ее, хорошо?

На этот раз Оливия не стала возражать. В детской Мэри упрямо затвердела и сгибала руки под самыми неудобными углами, пока Оливия пыталась надеть на нее кофту.

– Ненавижу тебя!

– Ну и я тебя тоже ненавижу, так что квиты.

Для пятилетнего ребенка Мэри оказалась на удивление сильной. К тому времени, когда одевание было закончено, Оливия вся вспотела. Мысль об отъезде Уинни была радостной, но восторг перевешивала ответственность за Мэри. «Я ее в подвале запру, черт подери, если она вздумает со мной шутки шутить», – в ярости подумала Оливия. Это была заманчивая перспектива, но Оливия знала, что не сделает этого. Мэри наверняка исхитрится открыть дверь к морю, потащится вниз по контрабандистскому ходу, споткнется на лестнице, а потом еще утонет, – страшно представить, сколькими неприятностями это чревато!

* * *

Погода на следующее утро вполне отвечала настроению Оливии, наблюдавшей, как Уинни спускается по ступенькам крыльца к дорожке, где ее ждет Джаго в их прекрасной «Standard Flying 8», из выхлопной трубы которой вырываются струйки дыма. Бедная девочка, подумала Оливия, – так долго простояла брошенная и забытая, а теперь ее выгнали на улицу в такой ужасный день. И тут ей пришла в голову мысль. Не то чтобы «План» с большой буквы, но все-таки план! Внезапно преисполнившись энергии, Оливия побежала на кухню, вымыла посуду для завтрака и оставила сохнуть, что ей обычно не разрешалось. Затем она заперла протестующую Мэри в спальне, надела непромокаемый плащ и зюйдвестку, распихала по карманам все необходимое и двинулась через лесок за домом к сарайчику, который они использовали в качестве гаража. Возвращения Джаго долго ждать не пришлось.

– Успели на поезд?

Джаго опустил окно и с любопытством посмотрел на нее.

– Угу.

– Я подумала, что могу избавить тебя от необходимости идти до самого дома, – сказала Оливия. С ее зюйдвестки стекали капли дождя. – Я возьму заводную ручку и сама положу ее на место. Чтобы не попала в руки врагов, как говорят в Министерстве.

Джаго припарковал машину и неохотно отдал Оливии ключ от гаража. Оливия мило улыбнулась. Несомненно, у обоих в голове была одна и та же мысль. Оливия дождалась, когда Джаго скроется из виду на тропинке, ведущей к ферме, и, широко распахнув старые скрипучие двери, вернулась в гараж. «Восьмерка» стояла там. Ее длинный темный капот был теплым, как брюхо пугающе огромного спящего зверя (дракона, пришло на ум Оливии). Сумеет ли она вспомнить, как заводится двигатель? Оливия забралась внутрь, на водительское сиденье, еще хранящее на жесткой коже тепло Джаго, убедилась, что ручной тормоз включен, а передача выключена. Затем потянула за шнур стартера, ожидая, что двигатель заурчит, но ничего не произошло. Вот досада! Она выбралась из машины и подошла к ней спереди, ощущая что-то вроде трепета перед решеткой и сверкающими жалюзи радиатора. Припомнив заботливые наставления отца о том, как не повредить большой палец в процессе, она взялась за пусковую рукоятку, дважды хорошенько крутнула ее, чтобы уловить нужный момент, прежде чем сделать еще один сильный рывок… Сердце у нее бешено забилось, когда двигатель дико взревел. Она почти ждала, что он выдохнет пламя.

Дрожа от волнения, Оливия вывела машину на асфальтированную дорожку, неуклюже развернула, направляя в нужную сторону, и «восьмерка», пыхтя, понеслась вниз с пологого холма. По мере того как дорога шла все круче под уклон, автомобиль набирал скорость, а затем по длинной параболе покатил мимо фермерских домиков и Карн-Ду, где размещался контингент солдат. Всю дорогу, пока ехала по деревне, Оливия держала ногу на тормозе: узкие улочки усложняли задачу, особенно если навстречу выедет другой автомобиль. Но ей везло: люди экономили бензин на случай крайней необходимости. Она припарковалась на дороге у часовни над старым причалом и вышла из машины, ощущая одновременно нервную дрожь и торжество победы. Ей в голову пришла дикая идея. Можно же самой доехать до Лондона! Но реальность задушила эту безумную мысль, прежде чем она успела отрастить крылья и воспарить. Разумеется, это невозможно. До столицы сотни миль, и на такое путешествие – даже если бы Оливии оно было по силам – ушло бы до последней капли все горючее, припасенное в каменном доме. А кроме того, родители ее просто убьют.

Еще же и Мэри, оставленная взаперти… Оливия в какой-то мере почувствовала себя виноватой. Она решила купить Мэри сладостей в знак примирения – на деньги, которые миссис Огден оставила на хозяйственные нужды. Можно не сомневаться, что к возвращению Уинни девочка составит длинный список жалоб, которыми будет потчевать мать. Пожалуй, лучше придержать взятку до конца недели, чтобы та не успела выветриться из ее памяти.

К тому времени, как Оливия вышла из машины, дождевые тучи уже уплыли на восток, оставив на западе чистое голубое небо и солнце, сияющее огромными косыми золотыми лучами. Оливия весело провела полчаса, гуляя по гавани, болтая с местными женщинами, отдыхающими от домашних дел, наблюдая за ребятишками, с восторженными воплями сигающими в море. Она даже угостилась шербетом из лавки и посидела на стенке гавани, болтая ногами и отмахиваясь от чаек, следивших за каждым ее движением холодными, хищными желтыми глазами.

Затем, чувствуя себя очень взрослой, она купила на набережной четыре скумбрии за несколько пенни – недурная пища, и притом без ограничений отпуска в одни руки, – а потом еще свежую булочку, шафрановый кекс, маленькую баночку крема «Нестле» и большую банку сладких персиков (Уинни была, конечно, вредина, зато имела ценные продуктовые карточки), что в итоге составило сумму больше трех шиллингов. Впредь придется очень аккуратно расходовать то, что осталось от хозяйственных денег.

Возвращаясь к машине, Оливия услышала перебранку: кто-то кричал резким, пронзительным голосом, а другой говорил негромко, но настойчиво. Подойдя к небольшой группке людей, Оливия разобрала:

– Я этого в своем доме не потерплю!

Голос принадлежал толстой женщине в цветастом платье. Она стояла, широко расставив ноги, а палец ее указывал на мужчину с лицом виноватой собаки и каким-то большим предметом в руках.

– Иди на хер, говна кусок!

Оливия ахнула. Ну и выражения! Не то чтобы они были ей незнакомы – бывая на ферме, где люди заняты тяжелым физическим трудом, трудно не наслушаться словечек еще и похуже, – но прямо посреди деревни, да еще при детях? На мгновение толпа расступилась, и Оливия увидела, как мелькнуло что-то ослепительно-яркое: попугай, взмахивающий алыми крыльями! Попугай-матерщинник в клетке!

В восхищении Оливия протиснулась сквозь толпу.

– Он умолял меня отдать его вам, миссис. Это было его последнее желание.

– Вот дурак старый! На кой мне эта грязноротая птица? Держать в доме такую мерзкую тварь – да ни за что на свете. Не возьму!

Женщина скрестила руки на груди.

Мужчина умоляюще оглядел толпу.

– Последнее желание умирающего… – проговорил он почти шепотом, но никто не откликнулся.

– Ты могла бы съесть его, Джоан, – сказала одна из женщин. – Думаю, на вкус он не хуже курицы.

Мужчина крепче прижал к себе клетку.

– Я не могу этого допустить, – сказал он. – Так нельзя. – Он оглядел собравшихся. – Не возьмет ли кто-нибудь его? Он очень общительный и совсем молодой. Уверен, его нетрудно будет отучить от дурных привычек. Нахватался от матросов, понимаете? Он же не виноват.

Люди начали расходиться, волоча за собой очарованных птицей детей.

– Пожалуйста, – повторил мужчина. В его голосе звучало полное отчаяние.

Оливия шагнула вперед.

– Я его возьму, – сказала она.

* * *

Попугай настороженно поглядывал на Оливию из клетки на пассажирском сиденье. Она не догадалась спросить, как его зовут, когда отдавала десять шиллингов, которые мужчина затребовал в последний момент («за клетку»), – тем более что после этого моряк исчез с подозрительной быстротой. Это было все, что осталось от папиных денег, плюс еще чуть-чуть из оставленных на хозяйство.

Оливия выдержала взгляд птицы.

– Ты только веди себя прилично, попугай, и мы с тобой прекрасно поладим.

Попугай запрокинул голову и издал тихий клекот.

Оливия с удвоенной осторожностью вела машину вверх по холму. Открытый перед ней путь и присутствие пассажира опьяняло – как будто какая-то более бесшабашная, более дерзкая сторона ее личности вырвалась на свет. Она проехала поворот к гаражу и покатила вверх по холму через фермерские угодья. А если Джаго ее увидит? Тогда она просто скажет, что папа ей разрешил. Громко рассмеявшись, Оливия опустила стекло и начала напевать:

Время от времени попугай вторил песне свистом или щелканьем клюва. Оливия была в восторге.

Проезжая мимо полей, где собирали картофель, она видела множество согнутых спин и пеньковых мешков. Берил и Марджори трудились здесь – неотличимые от других на таком расстоянии, в одежде цвета хаки, – и военнопленные тоже: все руки были нужны, чтобы собрать урожай до начала пахоты. В следующем году эти поля должны засеять зерновыми, так что следовало бы закончить работы еще раньше, в начале месяца – и закончили бы, если бы не такая нехватка людей.

Оливия повернула на вершине холма и с резким щелчком переключила передачу. Она решила, что проедет мимо пенька, оставшегося от дорожного знака, который сняли, чтобы запутать врага, спустится до старой мельницы и там повернет назад: довольно тратить горючее.

Когда она уже возвращалась в Чайналс, с картофельного поля, перемахнув каменную ограду, неожиданно вышли на дорогу один за другим четверо – Лео Робертс, Ниппер Мартин и еще двое мужчин в комбинезонах военнопленных: итальянский учитель музыки и какой-то блондин, которого Оливия раньше не видела. Она вдруг догадалась: это, должно быть, тот самый, выживший в немецком бомбардировщике, – и почувствовала, как ее пробрала холодная дрожь. Прямо перед ней стоял настоящий нацист и на удивление дружелюбно переговаривался с Лео и Ниппером – как будто на какой-нибудь вечеринке, а не в плену. Он взял сигарету «Вудбайн» из пачки Ниппера и стал ждать, когда фермер прикурит, что тот и проделал со странно почтительным видом, как будто это он был пленником, а не наоборот. Когда блондин затягивался сигаретой, солнечный свет упал на его лицо, подчеркнув резко очерченные скулы. Он был похож на негатив Черного человека – словно все черное заменили белым. Но если Черный человек вызывал у Оливии теплые чувства, то от этого мужчины, несмотря на его красивую внешность, ее пронзало холодом до костей.

Лео вышел на дорогу, поднял руку, и Оливия остановила машину.

– Что это ты делаешь за рулем?

Оливия изобразила беззаботный вид, хотя беззаботности не чувствовала.

– Надо было купить кое-что. В гору тяжело тащить.

– «Standard Flying 8», так? – Лео провел рукой по сверкающему лаковому покрытию с таким видом, как будто имел на это полное право. Заглянул внутрь. – Что это за чертовщина у тебя тут?

В ответ попугай издал пронзительный вопль, и Лео испуганно отшатнулся. Остальные засмеялись, и Лео огрызнулся:

– А ну заткнитесь, мать вашу!

– Заткнитесь, мать вашу! – радостно отозвался попугай, и все согнулись пополам от хохота.

– Птичка у тебя что надо, Оливия. Где такую раздобыла? – спросил Ниппер.

– Долго объяснять, – неопределенно ответила Оливия.

– Дашь мне потом погонять машину? – выглянул из-за спины Лео Ниппер. – А может, и по любовной дорожке прокатимся, а, Ливи? Солдатам причитается.

Он зачмокал слюнявыми красными губами, изображая звук поцелуя, а затем повернулся к пилоту и подмигнул.

Оливия почувствовала горький привкус во рту, и не только из-за грубости Ниппера – она и не к такому привыкла. А вот чего она до сих пор не видела – это чтобы он водил дружбу с врагом, с настоящим гитлеровцем! Она включила двигатель.

– Даже не думай со мной нахальничать, Стэнли Мартин!

– Да ладно, тебе понравится, сама знаешь. – Он порылся в кармане, вытащил пару конфет и сунул ей в руку. Она посмотрела. Ириски «Каллард и Боузер».

– Нет, спасибо, – сказала она, протягивая конфеты обратно. – Я спешу.

Чувствуя на себе взгляд четырех пар глаз, Оливия отпустила ручной тормоз и нажала на педаль газа, отчего машина подпрыгнула, зафыркала, а затем, слава богу, умчалась от парней.

* * *

– Я же не люблю скумбрию, – прохныкала Мэри. С тех пор как Оливия вернулась, девочка все время дулась и капризничала, и неудивительно. Рыба шипела на сковороде, словно выражая горячее согласие с тем, что ее есть нельзя, но с Оливией такие номера не проходили.

– Она только что из моря, тебе полезно. Твоя мама сказала, что ты должна есть скумбрию два раза в неделю.

– Всегда бы ты так слушала, что мама говорит, – буркнула Мэри.

Они сидели в тишине и ели скумбрию с хлебом и маслом, когда стукнула входная дверь и послышались голоса.

– Только посмей хоть слово сказать, – предупредила Оливия.

– А что ты мне дашь?

Ужасно подмывало ответить «ремня хорошего», но Оливия сдержалась. Она уже жалела, что не зашла все-таки в лавку за сладостями или хотя бы не взяла у Ниппера ириски – хотя взамен бы он фиг что получил. Одна мысль о его мокрых красных губах, изображающих поцелуи… фу!

– Грушевых леденцов, если хочешь.

– А когда?

– Потом.

– А я хочу сейчас!

Торг был прерван появлением девушек из Земледельческой армии.

– Ты запомнила, как его зовут? – спросила Берил, собираясь мыть руки в тазу.

– Кажется, что-то вроде Майкла, – ответила Марджори. – Только произносится как-то совсем не по-нашему.

– Ах да, как архангел Михаил! У него такие красивые золотистые волосы и пронзительный взгляд. Хотя на ангела он не слишком похож: так и раздевал меня глазами, честное слово.

– Да бог с тобой, Берил!

– Он назвал меня Ритой Хейворт, – мечтательно проговорила Берил. – И показал на мои волосы.

Мардж фыркнула.

– Должно быть, очки потерял при крушении.

– Я уверена, что у пилотов идеальное зрение, – резко ответила Берил.

– А он, по-моему, и не пилот вовсе, – сказала Марджори. – Кто-то еще из экипажа. И что ты в нем нашла привлекательного, ума не приложу. Он же враг – немчура! Где твой патриотизм? Они же половину Пензанса разбомбили! Нас обеих в живых бы не было, если бы это случилось на день раньше.

– Вид у него довольно опасный. – Берил украдкой улыбнулась. – Такие губы – знаешь, как говорят: точеные? И, кстати, он не немчура, а австриец.

– Откуда ты знаешь?

– Спросила у Ниппера.

Марджори скорчила гримасу.

– Никогда не пойму мужчин. Ниппер смотрит на него как на героя, дурачок деревенский. Это ни на что не похоже! И кстати, Гитлер тоже австриец. Держись от него подальше, Берил Хопкинс.

– Что так? Сама на него глаз положила, да?

Оливия не верила своим ушам: никогда раньше она не слышала, чтобы Берил так разговаривала с Марджори.

– Не говори глупостей. За мной не такие бегают! Парни, которые сражаются за нашу свободу, не чета какому-то паршивому нацисту. Ну ладно, Берил, успокойся. Давай-ка заварим чай, сыграем партию в вист перед ужином и не будем больше об этом говорить.

Она живо вскипятила воду и составила на поднос заварочный чайничек, чашки, блюдца, ситечко для чая, молоко, сахар и шафрановый кекс, который Оливия приберегла для себя и забыла припрятать. Вот черт! Когда Мардж прогрела чайничек, а затем осторожно опустила в него две чайные ложки драгоценных листьев и залила их горячей водой, Берил сказала:

– Давайте пить чай в гостиной, раз уж миссис Огден нет и запретить некому. Можем поизображать светских леди.

– Кажется, по радио концерт будут передавать, – быстро вставила Оливия, стараясь не выдать своего отчаяния. – И вообще, в столовой гораздо лучше – в гостиной очень пыльно.

– Не говори глупостей, Оливия, – заявила Мардж с таким видом, словно только что заметила ее. – По радио сейчас идет передача «Фермерство сегодня», а лично с меня на сегодня фермерства достаточно.

– В гостиной вас ждет сюрприз, – доложила Мэри. Оливия, державшая ее за руку, крепче стиснула пальцы.

Марджори окинула девочку холодным взглядом.

– Вот как?

– Да.

– Уже спать пора, – поспешно сказала Оливия.

– Рано еще.

– Ничего не рано.

Оливия выволокла отчаянно упирающуюся Мэри в коридор.

– …Попугай! – выкрикнула Мэри.

– Что такое?

В дверях возникла Берил с озадаченным видом.

– Да ничего. Игру такую придумала – кто кого напугает, – бросила Оливия через плечо и втащила Мэри по лестнице в ее комнату, где они обе разъяренно уставились друг на друга.

– Никаких сладостей не получишь, – сказала Оливия.

– Ну и пусть. А у тебя будут большие-пребольшие неприятности.

Оливия закрыла дверь за этой отвратительной девчонкой и на цыпочках спустилась по лестнице, навострив уши. Через несколько секунд раздался неизбежный вопль, затем громкий птичий клекот, и Берил выскочила в коридор с выпученными глазами. Марджори выбежала следом за ней: губы сжаты, чайный поднос крепко стиснут в обеих руках. Чашки дребезжали: ее трясло.

– Берил, иди в столовую. Там сыграем в карты.

Оливия спустилась как ни в чем не бывало, но, когда Берил, вся в слезах, проскочила мимо, Мардж пригвоздила ее к месту тяжелым взглядом.

– Смотри-ка ты, а вид такой, как будто и воды не замутит. Даже не думай оставить тут эту мерзкую тварь! Завтра я попрошу Джаго избавиться от него.

– Он мой, и я оставлю его у себя, – ответила Оливия. – Это мой дом, ты не имеешь права тут распоряжаться.

В наступившей тишине, пока Мардж подбирала слова для гневной отповеди, из гостиной донеслось далекое, но отчетливое:

– Иди на хер, говна кусок!