В этот вечер праздновали годовщину открытия бара Троглодитов. Утомившись танцевать шимми, под музыку уставших мандолиниста и банджодиста, Шарлотта сидела перед зеркалом в уборной и пудрилась до самых корней волос, в то время как мадам Кувиланж, заведующая умывальной, держала перед ней коробку с пудрой. Вдруг Шарлотта заметила около стены чемодан из поддельной свиной кожи. Она спросила:

– Вы переезжаете, мадам Кувиланж?

– Нет. Это Проспер оставил мне его на сегодняшний вечер.

– Как! Проспер из «Розового Фламинго»?.. Но что с ним сталось? Я потеряла его из виду, с тех пор, как покинула так надолго Париж.

Мадам Кувиланж, сложив руки под своим помятым шерстяным передником, вздохнула:

– Ах! Как тяжело видеть такие вещи!

– С ним случилось несчастье?

– Правильнее сказать, что он сам его искал!.. Подумайте только, как он мог бы быть счастлив со своей рентой… своим домом в деревне… своими землями… и своей птицей… И все это растаяло, быстрее, чем в один год… Какая жалость!

– Как же это случилось?

– Все это произошло из-за его кутежей. Он съел свой капитал. Он продал свой домишко и теперь, поверите ли, буквально остался на улице; он бродит по ночам и спит днем. Мне тяжело смотреть, как честный малый заканчивает свои дни в шкуре сутен…

– Не может быть!

– Увы, это так, как я вам говорю. Ведь вы знаете, что раньше ему никто не посмел бы предложить какую-нибудь нечистую комбинацию. И вот теперь им завладела чувственность, и это его погубило… Он начал с Минутт…

– Той, которая пьет кюмель с эфиром?

– Да. Но она вовсе не глупа. Она связалась с ним, чтобы он занимался ее делами. Даже напившись она не забывает, что дважды два четыре; а на бирже она играет, эта маленькая клопиха, как старый ростовщик. Короче говоря, Проспер утроил ей ее сбережения. Она была так довольна им, что рассказывала о нем всем своим подругам. Одна из них, по имени Эмилена и маленькая Леонтина из Сигаль поручили ему заведывание своими доходами и таким образом Проспер сделался дружком и этих дам.

– Неужели! В его годы!

– Надо, думать, что война образумила наших девиц и теперь ими руководит только любовь к деньгам. Что же касается Проспера, то он наделал каких-то глупостей с деньгами этих дам. Они начали угрожать ему преследованием. Тогда он вынужден был продать свой дом, и теперь у него нет ни одного су…

– Бедняга!

– Я знала много таких старых банкротов, сгоревших, как он, на огне к концу своей жизни. Они думали только о том, как бы покутить, вместо того, чтобы закончить спокойно свои дни… Ах! Мадам Шарлотта, как гадок этот мир!.. Возьмите, вот чистая салфетка…

Вдруг из телефонной кабинки послышался крик, за которым последовал звук сухой пощечины.

– Это ничего, – объяснила мадам Кувиланж спокойным тоном, привычной ко всему женщины. – Леа и Дениз делят между собой морфий, который достал им Боб…

И, делая вид, что какой-то клиент желает говорить по телефону, она открыла дверь кабинки и стала распекать ссорившихся:

– Приходится разнять вас, дорогие мои… Идите займитесь своими делишками где-нибудь в другом месте. Кабинка нужна другим.

Шарлотта вошла в бар. Она остановилась удивленно, заметив около двери за столиком Проспера, жевавшего жареный миндаль, облокотившись на скатерть в квадратах. Ее поразил его вид: он постарел, был плохо причесан и неряшливо одет.

Какая разница между теперешним Проспером и веселым рантье с свежим цветом лица, в черном фраке, которого она встретила прошлой весной под люстрами «Розового Фламинго». Ее первой мыслью было бежать. Но, подумав, что нехорошо было бы так обидеть его, и из уважения к прошлому, она решила присесть к нему. В его тусклых глазах снова зажегся огонек. Взяв ее за руку, он сказал:

– Шарлотта! Но что с тобой было?.. Уже много месяцев я ищу тебя… Значит, правда, что ты переживала настоящую любовь вдали от Парижа с этим художником, о котором мне говорили.

– Да… Я провела девять счастливых месяцев с Ашилем… Безумная страсть, мой старина… Мы вместе ели одно и тоже яйцо всмятку и спали в одной кровати, узкой, как предрассудок. Он писал своими фруктовыми соками поразительные пейзажи. Они напоминали головки сыра, рассматриваемые в микроскоп… Он продавал их американскому комиссионеру, который перепродавал их в свою очередь в Соединенных Штатах вместо бумаги для мух. Ну, а потом, ты понимаешь, чем это должно было кончиться. Он обманывал меня с девушкой с фермы. Я продрала об его голову одну из его картин, уложила свои пожитки и вернулась в Париж… Теперь мы разошлись навсегда, и я подарила своей консьержке мой портрет, который он писал малиновым соком, ананасным сиропом и раздавленными винными ягодами, для изображения волос. Наша страсть, как видишь, продолжалась ровно столько, сколько нужно, чтобы родить ребенка, и плодом ее явилась оплеуха. Такова жизнь…

– Да! Жизнь это гнусная абортщица, моя бедная Шарлотта. Она прокалывает наши сердца своей иглой и, сплошь да рядом, заставляет подыхать в горе и лишениях… Ну, а если ты, двухголовый теленок, которому на все наплевать, – ну, тогда она поиздевается над тобой, будет хохотать тебе в лицо как, старая беззубая ведьма, и потерпит тебя в своей клинике несколько дольше.

– Ах, какие у тебя мрачные мысли, мой бедный старичок… Что же, ничего у тебя не выходит?

– Все кончено, Шарлотта. Когда я рассуждаю хладнокровно, как я делал сегодня вечером, жуя этот миндаль, я смотрю с восхищением на всю работу… В один год можно свести на нет результаты шестидесяти лет… Ты понимаешь, что это означает?

– Ты опустился.

– Да я распростился с Мотан-Бри, где я подыхал от тоски, чтобы вернуться в Париж, где я подыхаю с голода… или почти подыхаю. У меня, нет приюта. Мой сослуживец Жакобез, ты знаешь его, бывший эконом в «Розовом Фламинго», выставил меня за двери, потому что я вел себя по-свински в Мондьяль-Палас и, наверное, кончил бы тем, что привлек на его отель внимание полиции. Я оставил свой чемодан у мадам Кувиланж, пока не найду себе комнату… Постой, хочешь видеть, что у меня осталось? Взгляни в мой бумажник: старая союзная карточка, прядь рыжих волос, портреты девчонок, к которым я питал безумную любовь на одну неделю, вексельный бланк Леа, затем фотографическая карточка какой-то голой курочки, визитная карточка одного американца, которого я свел с Минутт, записанный на трамвайном билете адрес одного типа, предложившего мне какое-то грязное дело… Вот, Шарлотта, все, что моя горькая доля мне оставила, не считая разбитых иллюзий, тяжелых воспоминаний и большого запаса лицемерия…

Положив свой потрепанный бумажник на скатерть, он посмотрел на Шарлотту, чтобы удостовериться, не смеется ли она над ним. С впалой грудью, сутуловатый, с ввалившимся и плохо выбритыми щеками, он глядел на нее. Но Шарлотта была жестокой только с богатыми: на них она изливала всю злобу своей души, за ежедневное поношение ее тела. Несчастные жертвы судьбы, обездоленные, внушали ей глубокую жалость, сжимавшую ее горло и вызывавшую слезы на ее глазах. Она вспоминала прежнего Проспера, стройного в своем фраке, приветливого с женщинами, услужливого со всеми и сравнивала его с этим опустившимся стариком, говорившим глухим, слабым голосом, тембр которого, казалось, изменила нужда. Она была действительно тронута, и в ее сердце насмешливой и шаловливой потаскушки, вдруг выросло прекрасное чувство. Она быстро схватила за руку Проспера и мягко сказала ему:

– Послушай, мой дорогой, если у меня никого не будет сегодня вечером, ты придешь ко мне… Мы тогда подумаем, как тебе помочь и вывести тебя из такого положения. Хорошо?

Это слово «мой дорогой» не звучало в устах Шарлотты фальшиво, как обыкновенно. Это было почти материнское утешение девочки, ласкающей нежными словами своего несчастного отца. Это было бесконечно трогательно.

– Ты слишком добра к старому Просперу, Шарлотта… Я благодарю тебя за твое великодушное предложение.

Он украдкой поцеловал ей руку и прибавил:

– Я останусь здесь, в своем углу и буду смотреть, как другие пьют. Если все будет хорошо, ты придешь за мной.

– Хорошо… до скорого!..

Она исчезла, а Проспер погрузился в свои мысли, продолжая жевать миндаль. Несмотря на свое отношение к Шарлотте, он страстно хотел, чтобы она не встретила никого из старых друзей в этот вечер и осталась незанятой. Он чувствовал себя таким усталым, таким разбитым, что он страшился комнаты в гостинице, где ему придется искать убежища, если Шарлотта не сможет его принять.

В одиннадцать часов вечера он пережил паническую атаку. Пожилой, красивый мужчина, с цветком в петлице, подошел к Шарлотте с видимым проявлением любви. Проспер взволнованно следил за ним и видел, как он сел возле нее. Но Шарлотта, прочтя в глазах Проспера сильное беспокойство, встала через несколько секунд и, проходя мимо его столика, шепнула:

– Не волнуйся… Он только всегда принюхивается к еде, но никогда не ест.

В час ночи Проспер пошел за своим чемоданом и, поблагодарил мадам Кувиланж, предложившую ему кем-то забытые папиросы. Он последовал за Шарлоттой и пешком дошел с ней к ее дому. Она все еще жила в меблированных комнатах на улице Калэ.

– Обстановка все та же, – сказал он, войдя в комнату. Ты только переставила зеркальный шкаф, он, кажется, стоял раньше левее.

– Да, я нарочно это сделала!.. Это дает мне возможность следить за гостями в зеркале со своей кровати…

Шарлотта не спеша разделась и повесила на ручку канделябра ожерелье из поддельного жемчуга, выругав при этом парфюмера за то, что он продал ей румяна, которые не держатся. Распуская волосы она вдруг заметила, что Проспер был еще одет.

– Чего же ты ждешь, мой милый?

Проспер униженно спросил, нет ли у нее маленькой кровати в соседней комнате, где он мог бы провести ночь, не беспокоя ее, но Шарлотта, найдя это излишней скромностью, запротестовала:

– Там есть складная кровать, но это совершенно лишнее… Мы будем спать вместе, по-товарищески…

Они легли рядом и обменялись несколькими фразами по поводу теперешней тяжелой жизни. В первый раз за долгое время, Проспер переживал счастливые и спокойные минуты. Как старый парусник, разбитый бурей, он наслаждался теперь покоем, очутившись в безопасном порту, и хотел бы никогда не расставаться с этим гостеприимным ложем. Шарлотта уснула первой. Он украдкой поцеловал ее в плечо, как признательный нищий араб, и уснул в свою очередь. На следующее утро Шарлотта достала из своего серого, замшевого ридикюля пятидесятифранковый билет и дала его Просперу. Взяв его и горячо поблагодарив Шарлотту, он сказал:

– Я пойду искать удачи, моя дорогая… Спасибо, еще раз… Я оставлю пока свой чемодан и заберу его перед обедом.

– Хорошо. Я не желаю тебе успеха, Проспер… Я сейчас дотронусь до дерева и подниму левую ногу… [По распространенному суеверию, нельзя высказывать пожелание успеха; прикасание к чему-либо деревянному и подымание левой ноги делается также для того, чтобы не сглазить]

Он позавтракал на кухне Троглодитов. Главный повар, знавший его раньше и хорошо относившийся к товарищам по синдикату, приказывал подогреть для него пережаренные котлеты или рыбу с душком, которую отослали обратно гости. Он бродил по городу, сытый и довольный, до четырех часов и с тревогой думал о том, что до обеда осталось слишком мало времени, чтобы найти себе какое-нибудь занятие. Он остановился у прилавка букиниста на бульваре Клиши и стал перелистывать выставленные поддержанные романы. Вдруг кто-то ударил его по плечу. Он обернулся.

– Серж!

Это был философ со стеком в руке, в панаме и в черном жакете. У него было меньше прыщей на лбу и больше огня во взгляде.

– Сообщаю вам, дорогой Проспер, что я только-что получил диплом и с октября начинаю преподавать основы логики ученикам провинциального лицея… Пока же дядя из Пуату прислал мне пять тысяч франков, чтобы вспрыснуть мой успех и я счастлив, что встретил вас. Мы сейчас устроим с вами маленькую оргию, достойную Гелиогобала [Римский император в Швеке, знаменит своей жестокостью и безумными оргиями].

– С удовольствием, мсье Серж… Это поправит мое настроение. Так как, между нами говоря, я пребывал в черной меланхолии… Но вы? Вы выглядите блестяще, совсем как придворный аббат.

– О! Я был очень благоразумен в этом году. После героических времен Марты и Розовой Сосиски, я вел уединенный образ жизни заслуженного квакера. У меня была связь с одной маленькой английской танцовщицей, Молли, понимавшей любовь только в присутствии третьего лица, ее подруги, которая требовала вслед за тем, чтобы я нюхал опиум в ее объятиях. После Молли я познакомился с женой одного банкира, постепенно втянувшей меня в развлечения самобичевания и давшей мне ознакомиться, так сказать, на собственной шкуре с теорией покойного Захер-Мазоха… а затем, в последние месяцы, я нюхал кокаин в обществе одной известной писательницы, истребляющей его по две столовые ложки в неделю и поручившей меня заботам одной маленькой аннамитки, недавно привезенной из Сайгона… Вы видите, таким образом, что моя жизнь протекала вполне нормально и была совершенно лишена чрезмерного распутства. Но теперь, имея диплом, я думаю наконец испытать удовольствия более пикантные и рассчитываю на вас, мой дорогой Проспер, в пополнении моего образования.

Проспер, смущенный, посмотрел на молодого ученого. Очевидно было, что он не шутит, и что этот разнуздавшийся схоластик имеет намерение идти еще дальше по пути разврата.

– Мы попробуем, мсье Серж, и, если вы этого хотите, мы прежде всего отправимся к одной моей приятельнице, очень опытной в этой области. Она живет на улице Шапталь. Ее Зовут Манон де Сент-Эстеф. Она поставляет пикантные развлечения самым утонченным скотам Третьей Республики [Современная Франция].

В течение пяти дней Серж и Проспер вышивали все новые и новые узоры на канве сладострастия. Мадам Манон де Сент-Эстеф, получив от молодого ученого солидное вознаграждение, предоставила в его распоряжение все ресурсы своего воображения. Между двумя ночами, которые ни одно перо не в состоянии описать, Серж заявил:

– Эта Манон очень интересный тип. Если бы вместо того, чтобы сидеть за столом Пифагора и питаться спартанской похлебкой Шопенгауэровского пессимизма, я научился владеть резцом или кистью, я с удовольствием сделал бы портрет этой девки в пеньюаре в мелких цветочках, с ее странными глазами, отражающими всю мерзость разврата.

– Совершенно верно, ответил Проспер, Манон де Сент-Эстеф самый лучший пример нашей печальной эпохи. Я встречал ее в течение пятнадцати лет в «Розовом Фламинго», когда она только еще начинала свою порочную жизнь. Ее зовут на самом деле Мари Неришон, а стала она Манон де Сент-Эстеф благодаря одному молодому канадцу, поэту и хвастунишке, пьянствовавшему с ней, колотившему ее беспощадно и проводившему с ней ночи в наших отдельных кабинетах. Она стала содержанкой одного миллионера, невероятно уродливого, который фотографировал ее, без покровов во всех позах богинь из Ватиканского музея и рассылал ее портреты аристократам, включенным в Готский альманах [Сборник генеалогий всех аристократических родов Европы]. Это был своеобразный способ выделиться, щекотавший потрепанные нервы этого коринфянина, разбогатевшего на торговле коринкой.

– Мадам Манон де Сент Эстеф мне нравится, – возразил ненасытный философ. – У нее небольшой, прямой носик, низкий лоб ведьм, высасывающих душу из обескровленных трупов. Кроме того, у нее жестокие глаза аквамаринового цвета, напоминающие, под своими прямыми ресницами, стеклянные глаза маски… Скажите мне, мсье Проспер, не убила-ли она случайно кого-нибудь?

– Честное слово, вы затронули тайну ее интимной жизни, более мутную, чем донышко бутылки. Рассказывают, что она отравила на Капри одного итальянского тенора, ее друга. Но оставим благодетельным сомнением. Преступление окружает ореолом прошлое подобной женщины. Так же, как удачная острота подтверждает талант умного человека.

Прокутив свои пять тысяч франков, Серж покинул Проспера в таком же виде, как и нашел его, и, все такой же неугомонный и фатоватый, удалился на некоторое время в Пуату, чтобы отдаться там воспоминаниям о только что пережитых грязных приключениях.

В этот вечер в час обеда, Проспер, усталый и печальный, позвонил у дверей Шарлотты.

– Это ты! – сказала она. – Но я думала, что ты исчез… Меня интересовало только, вернешься ли ты за своим чемоданом.

Проспер рассказал ей о своих приключениях.

По мере того как он говорил, брови Шарлотты нахмуривались. Выслушав его, она не могла удержаться от упрека:

– Ты не серьезный человек… Я стараюсь помочь тебе и сделать для тебя, что только могу, а ты еще больше погружаешься в болото разврата… Это позор… да, еще в твои годы…

– Не сердись на меня, Шарлотта, это не моя вина… Наоборот – твоя.

– Нет! Это слишком!

– Да. Ведь это с тобой я в первый раз изменил памяти Луизы. Ты мне дала ключ к Эльдорадо, о котором я и не подозревал.

– Ну, так что?

– А то, что ты немного ответственна за мою теперешнюю жизнь.

– Что за скотина! Да если бы не со мной, ты все равно развратничал бы с какой-нибудь другой.

– Без сомнения. И тогда эта другая несла бы такую же ответственность. Но поскольку это – ты; ты не можешь оставаться безразличной к моему будущему.

– Что же, ты хочешь теперь шантажировать меня?

– Не сердись Шарлотта… Разве я похож на шантажиста или мерзавца… Только не гони меня и приюти меня еще немного, до того времени, пока я снова приду в себя… Да, это так, Шарлотта, это вполне возможно… Послушай, я мог бы устроиться в этой каморке, на диване и оказывать тебе маленькие услуги в благодарность за твою доброту ко мне… Я буду открывать дверь, вводить твоих друзей. Они будут думать, что я твой лакей, а от этого возрастет твой престиж. Скажи, моя маленькая Шарлотта, ты согласна?.. Я не буду занимать много места… Я буду помогать твоей кухарке… исполнять поручения, давать тебе советы… Только не гони меня.

– Почему ты не ищешь места метрдотеля?

– Я попытаюсь… немного позже… Теперь я не смог бы так работать, как раньше… Я уверяю тебя. Это не мое нежелание…

И так как Шарлотта колебалась, он умолял ее:

– Итак, ты согласна?.. Я могу оставить свой чемодан?

Ей снова стало жалко его. Ее гнев прошел, снова ее растрогало моральное убожество этого бедного человека. Она посмотрела на него так, как смотрят на очень старую собаку, вернувшуюся в свою будку, с опущенным хвостом и потухшим взором и сказала:

– Хорошо. Устраивайся пока здесь.

Он устроился, счастливый и успокоенный.

Однажды вечером, Шарлотта и Жоржетта встретились в мюзик-холле. Они сидели в соседних ложах. В антракте, в то время когда их любовники ушли в буфет, они разговорились и Жоржетта случайно назвала имя Проспера. Шарлотта рассказала своей приятельнице о том, что пожалела этого старого беспутника и приютила его у себя до тех пор, пока он не сможет опять работать.

– Проспер живет у тебя! – сказала удивленно Жоржетта.

– То есть, он устроился у меня в чуланчике, где спит на диване… Он помогает Анне вести хозяйство… Он даже настаивает на том, чтобы убирать мою постель. Да, это его мания… А также считает мое белье и наводит порядок в моем шкафу… Это для него высшее счастье… Впрочем, он не занимает много места. Когда он возвращается вечером домой и у меня кто нибудь есть, он остается за дверью, как хорошо выдрессированная собака и, удостоверившись, что я не одна, убирается на кончиках пальцев в свою дыру и тихонько укладывается спать. На следующее утро, как только я остаюсь одна, он приносит мне кофе и болтает со мной. Он спрашивает меня о моих впечатлениях, дает мне советы, любовно рассматривает мое белье и готовит мне ванну.

– Что за тип!.. Подумать только, как он раньше был верен своей сожительнице!

– Моя дорогая, нужно остерегаться серьезных мужчин. В один прекрасный день они начинают брыкаться, и, чем позже они становятся такими, тем хуже для них… Подумать только, что этот бедный Проспер, который в свое время смотрел на наши маленькие проделки с немного высокомерной снисходительностью, теперь дошел до того, что стал альфонсом у проституток из Троглодитов. Он несомненно морально помешан.

– Это смешно.

– И, в сущности, достаточно грустно; мне жаль этого несчастного, и я хотела бы помочь ему выйти из этого положения…

Шарлотта и Жоржетта замолчали, так как друзья вернулись. Они снова приняли вид, который Жоржетта называла «игрой под великосветских дам» и церемонно раскланялись друг с другом. Шарлотта вернулась домой со своим другом, неким мсье Бугремель из Лиона, приезжавшим в Париж каждые три месяца по своим делам и проводившим с ней несколько ночей. Это был богатый фабрикант, женатый на женщине уродливой, как брюссельский грифон, и скучной, как чиновник, страдающий несварением желудка. Он был очень щедр к Шарлотте и давал ей, кроме денег, подарки в виде дорогих шелковых тканей, выделанных на его фабрике. Шарлотта ввела его в свою комнату и, пока он раздевался, заглянула в коморку Проспера. Там никого не было. Она подумала, что он снова проводит время в каком-нибудь подозрительном месте, и обескураженная вздохнула.

– Ты устала, моя милочка? – спросил мсье Бугремель, глаза которого горели под нависшими густыми бровями.

– Нет, мой дорогой… Пойдем скорее баиньки… Скорее! скорее!

В действительности ей отнюдь не нетерпелось провести ночь с этим волосатым мужчиной, у которого даже глаза были закрыты густой шерстью; вся голова его напоминала те волчьи головы, которые содержатели зверинцев изображают на своих декорациях. Но она выполняла свои обязанности добросовестно и систематично, заботясь о соблюдении установленного ритуала.

В час ночи мсье Бугремель заснул крепким сном в то время как Шарлотта, облокотившись на подушку, мечтала о том, что она сможет сделать из парчи и крепдешина, обещанных ей фабрикантом. Маленькая лампочка, завешенная голубым кашемиром, распространяла по комнате слабый свет.

Вдруг Шарлотта прижала обе руки ко рту, чтобы не закричать… Там, в зеркале шкафа, отражавшем ножки кровати, она увидела руку, осторожно двигавшуюся по ковру. Пораженная этим зрелищем, остолбеневшая от страха, она заметила и другую руку, потом голову… Тогда она узнала того, кого приняла за вора. Это был Проспер. Немного успокоенная, но сильно заинтригованная, она притворилась спящей и следила за ним из-под опущенных ресниц. Что побудило его спрятаться под кровать? Почему теперь он вылезает оттуда с осторожностью индейца, выслеживающего своего врага?.. Она видела как он подвинулся к креслу, где лежали вещи мсье Бугремель, и бесшумно обшарил карманы пиджака и брюк. Потом, по-видимому удовлетворенный, он направился к двери своей каморки, открыл ее с бесконечными предосторожностями и исчез.

Шарлотта недоумевала. Она не могла поверить, чтобы Проспер имел намерение обокрасть ее друга. С другой стороны она не могла понять, что именно он делал. Если она поднимется с кровати, она рискует разбудить мсье Бугремеля, а ей не хотелось, чтобы он застал ее за обшариванием его карманов. Шарлотта долго еще думала над этим и, наконец, уснула. Было уже совсем светло, когда ее разбудили крики Бугремеля, шагавшего по комнате, как медведь в клетке. Его черные волосы подымались дыбом на голове, к которой прилила кровь.

– Шарлотта!.. – сказал он, размахивая пиджаком своей волосатой руке… У меня украли бумажник.

– Что!.. Твой бумажник?

– Так как почти невозможно, чтоб я потерял его со вчерашнего вечера, значит, очевидно, что его украли.

– Украли?.. Но мой дорогой, этого не может быть!.. Если бы он был у тебя, когда ты приехал сюда, то и теперь лежал бы в твоем кармане…

– Сколько в нем было?

– Шестьсот франков… О! меня волнует не сумма, но самый поступок.

– Поступок!.. Ты, как будто, подозреваешь меня в этом?

– Я никого не обвиняю. Я только констатирую факт.

Враждебное молчание мсье Бугремель свидетельствовало о его сомнениях. Шарлотта, взбешенная ложным подозрением, жестоко ругала его. Они обменивались язвительными словами. Наконец, лионец взял свою шляпу и уехал, убежденный, что во время его сна произошло что-то непонятное. Он твердо решил никогда больше не встречаться со своей любовницей.

В то время как Шарлотта нервно била кулаками по подушке и приходила в отчаяние из-за этого идиотского происшествия, кто-то постучал в дверь.

– Ку-ку… Это я…

Проспер, подстерегавший уход мсье Бугремеля, вошел в комнату с вывалянным в муке лицом, держа руки за спиной. Он наклонился над Шарлоттой, как добрый дедушка, который хочет заставить смеяться недовольного младенца, и стал помахивать украденным бумажником.

– Кто получит маленький сюрприз? Это Лолота… Посмотри, разве старый Проспер не славно поработал для тебя? Шестьсот франков в бумажнике мсье… Ты видишь… Они были в его кармане и по волшебству старого Проспера… очутились здесь… Вот они в руке маленькой Лолоты!

Шарлотта слушала эти слова, сжимая руками простыню. Наконец, она выпалила:

– Старый болван!

Бумажник выпал из рук Проспера; он не мог поверить своим ушам.

– Да… ты старый идиот. Лучше бы ты спал эту ночь, чем очищать карманы моего друга… Замечательно умно то, что ты сделал?.. Ты поссорил меня навсегда с человеком, который в каждый свой приезд давал мне тысячу монет и, кроме того, материи для моих платьев… И всего этого лишиться из-за того, чтобы стянуть у него шестьсот франков! О, твой сюрприз чудесный! Спасибо…

Шарлотта встала, дрожа от негодования в своей желтой сорочке, отделанной черным кружевом и аппликацией в виде кошачьей головы, сделанной из бархата. Она ткнула бумажник из зеленого сафьяна под нос Просперу и крикнула:

– Тебе только этого не хватало… Обкрадывать моих любовников во время сна!

– Но, Шарлотта, ведь это для тебя же…

– Разве я просила тебя когда-нибудь об этом, старый негодяй!.. И потом вообще ты мне надоел!.. Ты доставишь мне удовольствие если возьмешь свой чемодан и уберешься отсюда…

Она толкнула Проспера к его каморке и, как только он уложил свои вещи, вытолкнула его в коридор. Ему недоставало только факела в правой руке и шпаги в левой, чтобы олицетворить св. Михаила с художественной выставки, в виде шутовского архангела, прикрывающего свою наготу складками развевающейся рубашки. Выйдя в переднюю. Проспер, которому хотелось плакать, обернулся с мольбой во взоре к Шарлотте.

– Запри дверь! – настаивала Шарлотта. И чтоб я больше тебя не видела!.. Убирайся, убирайся!..

В тот самый момент, когда Проспер, с поникшей головой, открывал дверь, снова появился мсье Бугремель. Он удивился, увидев жалкого старика, спасавшегося от гнева мстительной Шарлотты, и спросил:

– В чем дело?

– Ничего… ничего… Я выгоняю этого старого бродягу, который требовал от меня сто су… Это друг моего папа, который пошел по плохому пути…

Потом, заметив улыбающееся лицо мсье Бугремеля, она прибавила удивленно:

– Но… я… я не понимаю, почему вы вернулись, мой друг… Вы меня обвинили в…

– Тише! тише! Иди в мои объятия милочка… Я беру назад мои несправедливые подозрения и прошу у тебя извинения. Придя в гостиницу я обнаружил, что кто-то рылся в моих вещах и украл булавку для галстука, впрочем ничего не стоящую. Но, в таком случае вполне возможно, что он украл также и мой бумажник.

Примирение не заставило себя ждать. Мсье Бугремель пообещал Шарлотте хороший браслет и назначил ей свидание в час дня, чтобы поехать с ней завтракать в соседний ресторан. Выходя из ее дома, он увидел, что жалкий старик все еще здесь, на краю тротуара, и робко приближается к нему, держа шляпу в руке.

– Простите, мсье, пробормотал Проспер… Это вы, именно, друг Шарлотты, с которым она провела ночь?

Храбрость и мсье Бугремель не уживались вместе. И, подумав про себя, не является ли этот старый селадон любовником в отставке и не держит ли он в руке мстительного кинжала, он попятился назад.

– Что вам угодно от меня?

– Не бойтесь мсье… Я ничего не сделаю вам… Я только хотел вам сказать, что не Шарлотта взяла ваш бумажник, а я….

– Что?..

– Да мсье… Вы не должны сердиться на нее… Я спрятался под кроватью и сделал это… Я хотел признаться вам, потому что этот скверный поступок гложет мое сердце, и я был бы очень, несчастен если бы не признался вам.

Мсье Бугремель не был храбр, но он был недоверчив. Он жестом отпустил Проспера и задумался над своим приключением.

Он дрожал при мысли о страхе, который испытал бы, если бы увидел ночью человека, вылезающего из-под его кровати. Он подумал также, что лукавство женщин превосходит всякое воображение и представил себе множество гипотез, объясняющих присутствие этого шестидесятилетнего старика в квартире Шарлотты. Какая-нибудь мерзкая тайна, быть может, даже преступление, соединяет эти два существа… Итак, он направился к себе в гостиницу и нацарапал записку, которую велел отослать с посыльным.

Дорогой друг мой!

Моя доверчивость имеет границы и великодушие свои пределы. Вы хорошо мне отплатили. Поэтому было бы излишне прилагать к этой записке какую-нибудь драгоценность. Прощайте.

Адольф Бугремель.

Когда Шарлотта получила эту записку, улыбка показалась на ее губах. Она перечла ее три раза, но ничего в ней не поняла.