Проводник, показывающий очарованным туристам наиболее красивые места, привыкнув к ним с течением времени, смотрит на них безразличным взглядом. Артист, который проводит всю свою жизнь за кулисами, не может понять, что влечет к ним наивного юношу. Метрдотель, с бесстрастным лицом присутствующий каждый вечер при развлечениях ночных посетителей под люстрами кабаре, не испытывает от них никакого удовольствия и старается поскорее уйти от них.

Пока Проспер, по своим служебным обязанностям, должен был проводить все вечера в ресторане, пока он там служил, Луизе не трудно было удерживать его от соблазнов. Он мог бы проводить время с продажными женщинами, кутить, покрывать расходы ростовщичеством, барышничать драгоценностями. Но он воздерживался от всего этого, потому что он любил свою профессию. Он соприкасался со всей этой мерзостью честно, сам оставаясь незапятнанным. Но с незабвенной ночи, проведенной им с Шарлоттой, с тех пор как Луиза не могла ему больше давать советы, а жизнь Мот-ан-Бри наскучила ему, он беспрестанно думал о потерянном рае. Меланхолически возделывая аллеи своего сада, он часто повторял:

– Как я был глуп, что не пользовался этим раньше!

И, мысленно он сравнивал радости, от которых он отказывался, с его теперешней скучной и монотонной жизнью. Ему начинала надоедать эта постоянная игра в карты в привокзальном кафе и старые анекдоты Ласонжа и Тру. Он пожимал плечами при виде жалкой редиски и крошечной моркови – результатов его научной и рациональной обработки земли. Даже проделки Томата не забавляли его больше, а болтовня старухи Матье, которая, подавая ему кофе, казалось, пережевывала своими беззубыми челюстями деревенские новости, действовала ему на нервы. Весь день он находился во власти воспоминаний о Шарлотте с ее соблазнительным нижним бельем и бархатистой кожей. В течение четырех недель он сдерживал себя; он боролся против желания, бродившего ночью по его комнате, по аллеям сада, появлявшегося потом вдруг у его ног около кровати, готового заиграть под сурдинку сонату о смятом белье и таинственных поцелуях, о влюбленных вздохах и нежных нашептываниях, о трелях счастливого сладострастия и пиччикато нетерпеливых нервов. Раздражая, желание не успевало и исчезнуть, как появлялось снова. Его невидимая рука проходила по телу спящего, вызывала фантастические мечты, быстро сменяющиеся видения бурных объятий, манящий хаос надушенного белья.

В одно июньское утро, прекрасное, как дыхание юной девы, он признал себя побежденным, взял свой чемодан и уехал в Париж.

– Я вернусь послезавтра, – сказал он старухе Матье, которая вытирала посуду, жуя кусок протухшего сала, ее любимого лакомства. – Не забудьте дать травы кроликам и аккуратно поливайте капусту.

В продолжение всего путешествия он предвкушал встречу с Шарлоттой и, следя из своего угла за остальными пассажирами, думал:

– Эти вот идиоты и не подозревают, что я знаком в Париже с одной красавицей, которая меня любит…

Он направился на улицу Виктор Масса и заехал в маленький отель «Мондьяль-Палас», где к своему удивлению встретил мсье Жакобеза, бывшего эконома из «Розового Фламинго», ставшего теперь хозяином этого отеля. Коллега принял его очень радушно и угостил в своей конторе белым вином. Проспер рассказал ему о своем житье бытье.

– Вы же понимаете, мой дорогой, я состарился там, я провел там тридцать лет, имею же я теперь право развеяться немного. С моими сбережениями я могу оплатить свои скромные развлечения. Теперь мой черед.

– Вы вполне правы. Верная поступь, хорошее зрение, стройные ноги и полный карман! Вас судьба не обидела…

– Тем более, что меня закружила Шарлотта… Помните вы Шарлотту?

– Ту, которая делала петушков из банковских билетов, когда бывала навеселе?

– Да. Я ей нравлюсь. Она доказала мне это недавно ночью. Сегодня вечером я собираюсь встретить ее в «Баре Троглодитов» и тогда нас ждет любовь!

Проспер поехал в «Бар Троглодитов» но, к своему удивлению, до полночи не дождался Шарлотты. Встретили его с распростертыми объятиями. Ему начинал нравиться этот маленький, тихий бар, где джаз-банд был заменен мечтательным банджо, с аккомпанементом мандолины. Какая-то маленькая женщина, которой он не знал, присела вдруг возле него и обратилась к нему конфиденциальным тоном:

– Я знаю, кто вы, мсье… Вы бывший метрдотель «Розового Фламинго»… Я много слышала о вас. Один из моих старых друзей, Том Берд, торговец жемчугом часто хвалил мне вас.

Проспер, польщенный и довольный, ответил:

– Том Берд! Ах, да. Ну, как он поживает?

– Он в тюрьме… По делу об ожерелье одной американки… Том Берд очаровательный бандит… Кстати, вы ищите Шарлотту? Она не придет сегодня вечером. Она уехала в Барбизон, со своей новой пассией… Это художник, который пишет фруктовыми соками на оберточной бумаге. Он выставлял свои работы на выставке «независимых». Но его картин невозможно разглядеть, потому что они всегда черны от мух.

Слабый голосок и печальное личико этой маленькой рыжеватой женщины забавляли Проспера. Он спросил ее имя:

– Минутт, – ответила она, пуская на воздух бумажную оболочку от соломинки. – Мне девятнадцать лет, у меня целы все зубы, кроме того у меня два прирученных дрозда, родимое пятнышко под левой рукой и ангорская кошка, по имени Урсула, которая царапает моих любовников, когда их физиономии ей не понравятся.

В час ночи Проспер привез Минутт в «Мондьяль Палас». Его друг Жакобез был еще в конторе. Он отвел его в сторону и тихо спросил:

– Ничего, если я приведу в свою комнату одну маленькую курочку?

– Конечно, ничего… конечно, ничего… Приводите себе хоть двух, хоть трех. Молодость должна перебеситься. Единственно, о чем я прошу вас, это не петь среди ночи марсельезу и не делать дыр в стене… Каждый месяц у меня уходит на пятнадцать франков замазки, чтобы заделывать их. В противном случае мой отель превратился бы в решето. Минутт была прямой противоположностью Шарлотты. С волосами, в беспорядке рассыпавшимися на голове, как горсть медных опилок, с вздернутым носиком и зелеными глазами, она была уморительна в своей пьяной болтовне.

Проспер узнал с ней наслаждения, о которых раньше не имел представления. Когда он пришел в себя он стал расспрашивать о ее жизни.

– Я, мой дорогой, сказала она, перетряхивая свои юные воспоминания, – имею совершенно ясное представление о жизни. Я думаю вертеться так лет до тридцати, пока не наткнусь на какой-нибудь удачный случай. И когда у меня будут денежки я куплю хорошую кондитерскую в Бордо или Марселе и выйду замуж за первоклассного кондитера, который будет готовить глазированные каштаны… У меня есть способности к коммерции… Меня все принимают за маленькую креветку, которая думает только о том, как бы дрыгать ногами во все стороны… Воображаю себе, как они вылупят глаза… Поди ка, найди другую девчонку в моем возрасте, которая могла бы сказать тебе наизусть курсы де Beers и Royal Lentch [Акции нефтяных компаний].

– Браво, Минутт… Ты вполне созрела, чтобы получать доходы от акций нефтяных компаний!

– Вот именно! Гораздо приятнее иметь доходы от акций, чем от покрытых прыщами старичков… Но теперь, когда мы познакомились, я хочу сказать тебе, что мне пришло в голову. Все мои товарки имеют друзей, которые обирают их до нитки… Но я не люблю этих молодых людей, которые отбирают весь твой заработок и в доплату еще бьют тебя по физиономии. Работать целые ночи, чтобы покупать им шелковые сорочки, это для меня не дело. Итак, я думаю, что лучше будет сойтись с человеком постарше, с каким-нибудь дельцом, который будет вести мою отчетность и давать мне советы относительно размещения моих маленьких сбережений. Не захотел ли бы ты, у которого есть чутье к делам и знание площади Пигаль, быть моим руководителем и советником?

Это предложение хотя и удивило Проспера, но понравилось ему. Минутт казалось ему очень привлекательной, и единственным его желанием было встретиться с ней опять и продолжать эту начатую связь.

– Я не ожидал этого, – сказал он, смеясь. – Ты сама понимаешь, что такая должность не совсем подходит для человека серьезного и высокопоставленного.

– Вовсе нет! Какой-нибудь мальчишка негодяй не подходит для этого, но человек солидный и способный будет как раз на месте.

Она лениво легла возле него и прибавила:

– Ты увидишь, мой дорогой, это будет очень забавно. Я покажу тебе мою книгу доходов и расходов. Иногда я путаю страницы актива и пассива… И вот ты будешь это исправлять. А потом я покажу тебе мой портфель: пять бон Национальной Обороны… Двенадцать 6 % облигаций Общества Алжирских Трамваев… Это один продавец маслин из Туниса посоветовал мне… Порядочный пройдоха!.. Они упали в цене на тридцать франков… И потом четыре акции компании «Пифивьерских аггломератов» … Превосходное дело. Они производят брикеты из испорченных паштетов из жаворонков… По ним же выдают 9 % дивиденда, а я купила их ниже паритета… К концу месяца виконт должен мне дать две тысячи франков, тогда ты мне скажешь, что нужно будет купить… Я читала, что компания «Угольных копей на Зеленом мысе» предполагает сделать новый выпуск… Да не горячись же, мой миленький!.. Не бери примера с угольных копей Зеленого мыса…

– Кто такой этот виконт, Минутт?

– Это один тип по имени Дюпон. У него оружейный магазин на улице Лафайета; он очень богат.

– Почему же ты зовешь его виконтом?

– Это моя кухарка называет его так, потому что на его почтовой бумаге нарисовано оружие, и она принимает это за герб… Не думаешь ли ты, что угольные копии на Зеленом мысе действительно…

Они долго разговаривали в эту теплую ночь. Стены этой комнаты, слышавшие до сих пор всякие непристойные разговоры, отражали теперь беседу двух биржевых зайцев под колоннадой биржи. В промежутках между оценками бумаг Проспер ласкал Минутт, а Минутт, сидя на краю кровати, как сторукая индусская богиня на мраморной колонне, говорила о колебаниях курсов, похлопывая себя по упругим и белым бедрам. На рассвете они еще раз подсчитали дивиденды и ласки, перемежая деловую беседу гривуазными шуточками.

– Итак, это решено, – сказала она, одеваясь около полудня. – Я рассчитываю на тебя. И, если ты будешь беречь меня от промахов, я буду очень добра к тебе, ты увидишь. Когда она уехала, Проспер задумался. Случайное приключение начинало становиться занятным. Роль, предложенная ему Минутт, не лишена была и неожиданности, и привлекательности. Он встал с улыбкой на губах, чувствуя себя вполне удовлетворенным. Жизнь так прекрасна и солнце светит так ярко. Направляясь к мсье Жакобеву, он встретил в коридоре молодую женщину в пеньюаре; она несла бутылку молока и горько плакала. Он спросил у нее о причине ее слез. Молодая женщина подняла на него наивные глаза романтической девы и, глотая слезы, рассказала, как ее обманул один мужчина, не заплатив ей.

Проспер, который не был в настроении видеть женские слезы, благородно заявил своей соседке, что он уплатит за нее в конторе. Она тотчас же забыла о своей обиде, вытерла слезы, повела Проспера к себе и быстро оделась, чтобы пойти с ним завтракать. Пессимизм Марты окончательно растаял за завтраком. Она нежно проявляла свою признательность и примирилась с человечеством в лице этого ненасытного рантье, расшалившегося, как вырвавшийся на волю гимназист. В семь часов, когда они шептались в сумерках этого прекрасного июньского дня, кто-то постучал в дверь.

Марта выразила досаду. У нее был один молодой друг, который приходил к ней от времени до времени и относился к ней с большим уважением, так как он принимал ее за серьезную и трудолюбивую машинистку. Ей было бы неприятно, если бы этот юный идеалист увидал в ее кровати пожилого человека. Она спросила:

– Это вы, мсье Серж?

– Нет, моя маленькая дурочка! – ответил тягучий голос за дверью. Это я, Розовая Сосиска.

– А! Отлично! Входи.

Успокоенная, Марта открыла дверь и представила свою подругу.

– Мсье Проспер… Мадемуазель Розовая Сосиска.

Мадемуазель Розовая сосиска была пикардийка, пухлая, как пышка. Ее прозвали Розовой Сосиской за ее полноту, которая многим, однако, нравилась. Она также слышала о репутации Проспера и, полагая, что наилучший способ выказывать почтение талантам – это раздеваться перед ними, сняла свое платье.

– Я польщена знакомством с вами, мсье Проспер, – сказала она с изысканной вежливостью. Мне часто хвалили ваши познания в области тонкого стола. И так как я люблю все выдающееся, то я еще больше уважаю вас за это.

Проспер, не желая оставаться перед ней в долгу ответил:

– Мадемуазель, ритуал стола способствует сближению людей не меньше, чем крест или полумесяц.

Но Розовая Сосиска, не думающая ни о Христе, ни о Магомете, воскликнула убежденно:

– Безусловно, хорошая горячая подковка [По-французски слово „Croissant» значит и полумесяц и подкова – булочка, имеющая форму полумесяца] с маслом вкусна при всяких обстоятельствах.

В полумраке комнаты они совершенно забыли о времени. Пробило восемь часов. Кто-то постучал в дверь. Марта, немного утомленным голосом, спросила:

– Кто там?

– Это я, Серж…

Марта, быстро вскочив, надела пеньюар и шляпу, потом прошептала:

– Я уступила вам свою комнату… Не выдавайте, слышите?

Она открыла дверь и ввела Сержа.

Это был высокий молодой человек, немного сутуловатый, с длинным носом, украшенным пенсне на черной ленте, с прыщеватыми щеками и лбом. Он был студентом философского факультета и, хотя отрицал это, никогда не отдавал своего девственного тела продажным ласкам доступных женщин. Однажды, он робко подошел к Марте, с букетом фиалок в руке, введенный в заблуждение ее лицом Мадонны. Изредка он угощал ее обедом, но никогда не думал о том, чтобы свести ее с пути добродетели и не позволял себе вести с ней непристойные разговоры.

– Мсье Серж Альбинуа, – представила его Марта Просперу и Розовой Сосиске, пыхтевшим под простынями…

Студент философии вежливо поклонился. Хотя изучение Эмпедокла [Философ, живший в 5-м веке до Р. Хр.] и должно было бы вооружить его благодетельным скептицизмом, однако, он был очень удивлен, что такая благонравная девушка, как Марта, присутствует в своей собственной комнате при такой сцене. Но его удивление прошло, когда Марта объяснила ему положение вещей. Когда лед был сломан, Проспер предложил вчетвером пообедать. Серж принял это предложение и отвернулся к стенке, пока Розовая Сосиска одевалась. Они вышли и прошли мимо мсье Жакобеза, который удивленно свистнул при виде Проспера под руку с Розовой Сосиской.

– Где две, там и три, мой дорогой! – сказал он. – Если вы будете так продолжать, я дам вам грифельную доску, чтобы записывать их имена.

Проспер напоминал своим непринужденным видом гусара в хорошем настроении, и, сдвинув шляпу набекрень, он вышел со своими друзьями. Их обед был сплошным взрывом хохота. Никогда еще Проспер так не веселился.

– Налижемся сегодня в стельку, – прошептала ему на ухо Розовая Сосиска.

Проспер одобрил ее мысль и заказал еще две бутылки Асти Спуманте [Итальянское шампанское].

Юный философ, утолявший до сих пор свою жажду только силлогизмами с добавлением большого количества чистой воды, мало-помалу всё больше пьянел. Наклонившись к Марте, с пенсне съехавшим на бок, с бокалом в руке, он в свою очередь пошутил:

– Посмотрите, милочка, Асти течет, как речь Мсье Бергсона [Современный ученый-философ], и искрится в моем подсознании, как парегорический императив [В опьянении студент искажает философский термин «категорический императив», употребляя слово «парегорический», т. е. болеутоляющий. Дальнейшая его речь носит такой-же характер]… Я снова становлюсь пещерным человеком платоновских времен и стремлюсь к Абсолюту с сеткой практического разума в руке… Я мыслю, следовательно, я петух… Ку-ка-реку!..

Розовая Сосиска толкнула коленом Проспера и сказала:

– Он готов. Нужно будет взять его в работу в комнате Марты.

В одиннадцать часов вечера новопосвященный кандидат ручкой от зонтика искал свои пенсне в ведерке от льда, в то время как Марта и Розовая Сосиска хохотали до слез на груди Проспера. Они вернулись в Мондьяль Палас. По дороге Серж, опираясь на руку Проспера, говорил в неприличных выражениях об элеатах и утверждал, что оплодотворил черепаху Зенона, чтобы саботировать его учение. Он совсем не удивился, очутившись со своими друзьями в комнате Марты и слабо протестовал, когда Розовая Сосиска стала развязывать ему галстук.

– Имеют очки и не видят, – бормотал он, борясь с ней.

Это была ночь, которую Ласонж назвал бы ночью оргий, а мадемуазель Фифрелет сочла бы равной луперкалиям [Луперкалии – празднества в честь римского бога Луперка, отожествляемого с Паном] времен упадка Римской империи.

Неожиданное посвящение Сержа в новую жизнь приводило в конвульсивный смех Розовую Сосиску и Проспера; молодой философ ржал, как вырвавшийся на волю жеребенок, и отзывался о Гегеле и Огюсте Конте соответственно своему веселому настроению. Никогда еще так не шумели на третьем этаже Мондьяль Палас… Мсье Жакобез, спавший со своей женой в комнате над ними, проснулся среди ночи и сказал своей удивленной супруге:

– Это Проспер так шумит там… Кто бы поверил… Каким скромным он был, когда работал в «Розовом Фламинго»!

На следующий день около полудня Проспер вернулся в свою комнату и вдруг вспомнил, что у него есть дом в Мот-ан-Бри с собакой, курами и овощами. Он не чувствовал никакого желания снова увидеть старуху Матье и услышать ее постоянное скрежетание челюстями, напоминающее щелканье щипцов для орехов. Он чувствовал себя немного усталым, но счастливым. Этот Мондьяль-Палас, по которому по утрам носился смешанный запах кофе с молоком, одеколона и табачного дыма, по которому днем сновали маленькие женщины в своих туалетах и который давал приют в каждой из своих ячеек нежным парочкам, этот Мондьяль Палас привлекал его, как цветущий оазис после долгого пребывания в пустыне. Как можно соскучиться в такой обстановке где каждый вечер в пахнущих духами коридорах шептались жильцы в одних рубашках, где старый лакей, нагруженный бутербродами и кружками пива, шлепал своими истрепанными башмаками вдоль дверей, где соседка, одеваясь, напевала арию из оперы «Чио-чио-сан» или, раздеваясь, модулировала вокализы предстоящего удовольствия. Проспер должен был уехать в тот же день, но отложил свой отъезд до следующего дня. Минутт зашла за ним и ему пришлось отправиться с ней в банк, чтобы помочь ей снять сейф. На следующий день, в девять часов утра, его разбудила Марта. Молодая женщина с наивными глазами романтической девы рассказала ему о своих неприятностях:

– Ах! Это была блестящая идея со стороны Розовой Сосиски тогда вечером раздеть Сержа! С того момента, как этот болван познал счастье, он все пристает ко мне… Сейчас он в моей комнате… Воспользовавшись моим отсутствием, когда я спустилась за молоком, он забрался ко мне в кровать и плачет теперь там, как покинутое дитя… Веселенькая история!

Чтобы немного отвлечь свою соседку от неприятностей с философом, Проспер отложил свой отъезд и условился провести вечер с ней и Розовой Сосиской в ресторане Троглодитов. Когда он проходил мимо мсье Жакобеза, бывший эконом заметил своей жене:

– Ты видишь этого развратника… Его, вероятно, кормилица подменила… Я знал его в «Розовом Фламинго», он не обращал никакого внимания на подмигивание певичек и мог служить образцом порядочности. Его сожительница держала его крепко в руках. С тех пор, как он переехал в окрестности Парижа он только и думает о баловстве… Что значит начинать на старости лет?

После недельного отсутствия. Проспер вынужден был вернуться в Мот-ан-Бри, потому что у него больше не было денег. Ему пришлось затронуть доходы со второго полугодия. Он взял в банке авансом три тысячи франков и, под предлогом семейных дел, покинул снова свой дом, чтобы вернуться в Мондьяль Палас. На следующий день по его возвращении в отель, коридорный Эмиль, шлепая своими потрепанными башмаками по ковру и собирая при помощи булавки от шляпы окурки, валявшиеся по углам, постучался к нему в дверь и сказал:

– Мсье Проспер, вас спрашивает молодой человек.

– Кто такой?

– Любовник мадемуазель Марты… Вы его знаете молодой человек в пенсне, у которого физиономия немножко подгуляла.

– Пусть войдет.

Серж вошел в комнату и сердечно пожал руку Просперу. Расстегнув свой жакет, он сел у изголовья кровати рантье и сказал:

– Ах, мсье… Я так рад, что вы вернулись… Мне было скучно без вас… Так скучно… С тех пор как мы проводили вместе эти дивные часы с Мартой и Розовой Сосиской, мне постоянно хочется снова пережить это. К несчастью, Марта дуется на меня, а я не решаюсь рискнуть остаться совсем один с другими женщинами. Вы знаете их хорошо, посоветуйте мне, как старший брат…

Привязанность Сержа была трогательной. Проспер узнал от философа, что тот нашел свой путь в Дамаск [Апостол Павел, ранее жестокий гонитель христиан, имел видение на пути в Дамаск, после которого обратился в ревностного проповедника христианства] в постели Марты. С тех пор как ему дали изведать сатанинские радости, он стал пренебрегать Кантом для Эпикура и облачать в розовые ткани ледяное тело относительности.

– Вы понимаете, – объяснял он, вытирая стекла своего пенсне, – мой взгляд на небытие постепенно видоизменяется в ожидании какой-нибудь случайности. Пока я был девственным, я мог питаться монадами и тянуть через соломинку коктейль прагматизма… Теперь, когда мое «я» отозвалось на зов наслаждений, я сгораю, мсье Проспер… Я сгораю от нетерпения и хочу других головокружений… Не знаете ли вы какой-нибудь маленькой «блондиночки», с которой я мог бы прочитать Декамерон?

В тот же вечер философ и рантье сидели у Рауля и ели луковую похлебку, обмениваясь первыми признаниями относительно их общей судьбы.

Кутежи нас сближают и соединяют, – сказал Проспер, рисуя ложкой арабески на пустой тарелке. Для меня это эпилог, а для вас пролог… Это смешно, не правда ли. Это доказывает, что животное, живущее в нас, может спать до шестидесяти лет, а иногда дает о себе знать и в двадцать два года… Посмотрите на эту девчонку с тем стариком, вот там, слева. Это сестра одной известной проститутки, приходившей к нам в «Розовый Фламинго» ужинать с помощником государственного секретаря. Она продавала сирень нашим посетительницам до того дня, когда ее старшая сестра сердито крикнула ей через весь бар:

– Ах, ты, дрянь такая! И тебе не стыдно бесчестить нашу семью, суя под нос моим любовникам дерьмо. Потрудись убраться отсюда, да поживее!

Серж упивался словами своего ментора. У него не было, конечно, ни спортивной ловкости Телемака, ни белой полотняной туники на его гармонических бедрах. Рубашка Сержа, пожелтевшая от времени, не была соткана грациозными девушками Пелопоннеса, а его нос прилежного студента не имел ничего общего с канонами аттической красоты. Но, своим сильным желанием воспользоваться уроками умудренного опытом старца, он напоминал героя Фенелона [Фенелон, знаменитый писатель XVII века, описал в романе «Телемак» воспитание сына Одиссея, Телемака, старцем Ментором].

– Невинность, – сказал он Просперу, – это бремя на плечах мужчины. Я даже не могу дать себе отчета, как хорошо и легко без этой тяжести, которою Марта сняла с меня своими руками… Я говорю в переносном смысле и прошу вас не обижаться на меня за эту речь.

– Нисколько, мсье Серж. Передайте мне горчицу, пожалуйста.

– Вот… Вы, может быть, найдете меня циничным, но я могу вас уверить, что иногда мне кажется будто я родился под знаком звезды Венеры… Если бы меня знал Ницше, то он отнес бы меня к категории дионисийцев…

– А скажите, есть ли у вас деньги, чтобы кутить…?

– У меня достаточно денег, чтобы оплатить, если это необходимо, продажную любовь. Мой дядя Казимир, живущий теперь в Пуату, посылает мне ежемесячно две тысячи франков.

Появилась Минутт и прервала их беседу. Нежно обняв своего финансового советника, она села за их столик. Когда Серж вышел заплатить за ее автомобиль, Минутт спросила:

– Это твой незаконный сын, этот недоносок?

– Нет. Минутт. Это дионисиец.

– Что это означает… Опять какая-нибудь противоестественная штука?.. Это меня не удивляет. У него как-раз подходящая для этого голова с носом, похожим на бараний хвостик.

Серж вернулся и сел, зажав бесцеремонно между ног туфлю Минутт. Минутт, взбешенная, ударила его каблуком по ноге.

– Она очаровательна, ваша подруга, – сказал Серж. Я проглотил бы ее целиком сегодня вечером, после полуночи.

– Я предпочла бы, чтоб меня громом убило, чем иметь когда-нибудь детей от вас, дорогой мсье, – издеваясь ответила Минутт. У меня нет ни малейшего желания принести их в дар музею уродов или посвятить их духу алкоголя.

– Она очаровательна и вместе с тем язвительна, – возразил философ. – Она напоминает теорию аббата Кодильяка. Под ее привлекательными формулами сокрыты острые шипы.

Его рука ласкала под столом колено Минутт, и Минутт, раздраженная, колола его незаметно своим десертным ножом. После десерта, когда Серж пошел поговорить по телефону, Минутт заявила Просперу:

– Меня раздражает этот мальчишка. Он все угощает нас твоей метафизикой… Лучше бы он заботился о своем здоровье и принимал слабительное.

– Он большой оригинал, Минутт. Еще неделю тому назад он был целомудренным. До знакомства со мной он никогда не грешил. Но, несмотря на свою непривлекательную внешность, он все-таки, пойдет по этой дорожке, потому что у него есть деньги.

– У него есть банкноты?

– Да. И он даже не прочь пожертвовать несколько из них на меблированный алтарь тарифицированного наслаждения.

– Брось шутки! Почему же ты не сказал мне об этом раньше?.. Он забавный, твой друг, и его мордочка, в конце концов, симпатична… Право же, ты не на высоте. Вот товарищ, благодаря которому я могла бы увеличить свой доход, а ты позволяешь мне пропустить такой случай… Мой старина, у тебя столько же чутья, как у чучела собаки… Сведя меня с ним, ты доставишь мне удовольствие. Мы должны вытянуть из него двадцать пять луидоров. Понял?

И случилось так, как было написано в Великой книге Слабых Людей. В этот вечер Серж, философ, и Минутт, куртизанка, старались плодиться и множиться под взглядом изумрудных глаз ангорской кошки, которая, сидя в кресле, следила за ними, безмолвная и презрительная. И в то время как Проспер утешался в объятиях Марты и склонялся над нежной лазурью ее романтических глаз, в нем промелькнуло смутное сознание, что роль, которую он сыграл между Минутт и Сержем была не совсем чиста.

– Ты видишь, – сказала на следующий день сияющая Минутт Просперу, читавшему в постели, – жизнь нужно брать с ее лучшего конца. Твой лимфатический друг в пенсне показался мне с первого взгляда скучным и вялым… Правда, его водянистые глаза и торчащие плечи не могли соблазнить меня с первого раза. Когда я присмотрелась к нему ближе, я заметила его длинный нос, его лоб, достойный «Мыслителя» Родена [Знаменитая статуя современного скульптора Родена] и его ноги кривые, как у джентльмена – наездника на английских гравюрах. Я заработала на этом пятьсот франков, которые ты сейчас же обрати в 6 % облигации Батавской Гуттаперчевой Компании. На прошлой неделе у Троглодитов я встретила одного голландца, который предсказывает колоссальное повышение этих ценностей… Постарайся купить их по цене ниже курса, и ты будешь иметь меня на таких же условиях, франко – пересылка и упаковка.

И соблазнительница наклонилась поцеловать Проспера и заставила его вдыхать мягкий пьянящий аромат ее груди. Ах! Эта Минутт! Какая смешная, добрая, маленькая женщина!.. Проспер был бессилен перед волшебством ее обворожительной улыбки. Ей не понадобилось много усилий, чтобы завладеть его телом и душой и опрокинуть шаткие стены его былой добропорядочности. Приходило ли ему в голову, что из любви к ее зеленым глазам, он скоро изменит своим принципам, откажется от своего незапятнанного прошлого, будет опускаться с каждым днем все ниже и ниже, и превратится, наконец, в старого негодяя.