Прошло три года. На отрывном листке кафешантанного календаря можно было бы прочесть:

«В 1920 году, в этот день, 4-го июня, мсье Проспер выиграл свою первую партию в рамс в привокзальном кафе Мотан Бри… Восход солнца: 5 часов 16 минут. Луна: первая четверть».

Было без десяти минут двенадцать часов ночи. Два человека в помятых фетровых шляпах ходили взад и вперед по площади Оперы. Один был блондин, худой, еще молодой. Другой седой сгорбленный, уже старик. Они не замышляли какого-нибудь преступления, которое потом дало бы тему для газетного фельетона. Они довольствовались тем, что быстро мерили взглядом проходивших мимо людей. Это были два проводника, не зарегистрированные, однако, в официальных агентствах. Это были Проспер и господин Ооствельде. После бесчисленных приключений Проспер сделался гидом иностранцев, желающих проникнуть ночью в тайные места большого города. Теперь он потерял всякие остатки стыда и самоуважения. Его прежние принципы были выкорчеваны туманными ночами, и его достоинство рассеяно предрассветными злыми ветрами. Он соединился теперь с вышедшим из тюрьмы бельгийцем, Жаном Франсуа Ооствельде, он же – Жан-Жан, он же флажолет, и оба они выслеживали по вечерам праздношатающихся иностранцев, чтобы вытянуть от них под влиянием спиртных напитков доллар, пезету или флорин.

Ооствельде остановился перед «Кафе Мира» закурить папиросу и окинул взглядом проходившую толпу.

– Посмотри на этих телят, которые ползут так, как будто им поставили клизму! – сказал он Просперу. – Ах, чтоб их всех черт побрал!.. Теперь уже больше не умеют веселиться в Париже, мой бедный старичок… Крышка нашей профессии…

– Я вытянул третьего дня тридцать франков у одного англичанина, которому хотелось осмотреть центральный рынок. Вчера вечером, ничего… Сегодня тоже самое. Просто противно становится работать.

Какой-то англосакс прошел мимо него. Он шепнул ему:

– Want a nice girl, sir?.. Want me to shovy you round the most exuting places? [(анг.) Хотите хорошенькую девчонку, сэр?.. Хотите, чтобы я вам показал самые интересные места?]

Но англичанин отстранил его сильной рукой и пробормотал:

– Get out… [(анг.) Проваливай… ]

Ооствельде посмотрел ему вслед и процедил сквозь зубы:

– Собачья морда… холера… – и вернулся к Просперу, показывавшему высокому мужчине в смокинге прозрачные карточки. Он объяснял:

– Вы берете ее вот так, мсье… Помещаете над электрическим карманным фонариком, затем двигаете карточку вот так, взад и вперед… Потом одним движением берете женщину за талию и получается полная иллюзия… Вы видите?..

Проспер старался вертеть карточку перед глазами высокого спокойного человека, молча смотревшего на него. Ооствельде явился к нему на помощь и дополнил его объяснения. В конце концов толстый спокойный человек поднес руку к своему карману.

– Только пять франков… – сказал обнадеженный Проспер. – За три – двенадцать франков. Прикажете дать три штуки?

Но спокойный человек вынул из кармана зубочистку, посмотрел на обоих проводников и, жалостливо вздохнув, ушел, пожимая плечами.

Разочарованный Проспер потушил свой маленький электрический фонарик, а взбешенный Ооствельде, крикнул вполголоса:

– Проваливай, гадина!

И заключил:

– Вот какие они все, Проспер… Говорю тебе, не умеют больше веселиться в Париже…

Они долго бродили эту теплую ночь. Гуляющих становилось все меньше. Кафе закрывали свои витрины. Две проститутки, ходившие взад и вперед от площади Оперы до площади Мадлены, обратились к ним мимоходом:

– Ну, как дела?

Проспер покачал головой, а Ооствельде сердито швырнул окурок в киоск.

– Хорошо… хорошо… Они не в духе, – сказала крупная блондинка. – Они, как видно, поели не совсем свежей рыбы… Идем, Полина.

И они удалились при ярком свете дуговых фонарей, постукивая каблуками. Вдруг Проспер заметил великолепный автомобиль, остановившийся на углу улицы Скриба. В автомобиле сидела женщина, и помахивала ему рукой в белой перчатке. Проспер сжал руку Ооствельде

– Я узнаю ее… – пробормотал он. – Это Иветта де Мерланж, которая так часто ужинала в «Розовом Фламинго».

– Здесь можно будет подработать…

– Нет, мой милый, это моя клиентка… Я ее оставлю для себя.

– Проспер!.. Заработок пополам!..

– Нет, это моя добыча.

– Этого не будет!

– Увидишь!

И, не замечая злобного взгляда бельгийца, Проспер подошел к автомобилю.

– Какая встреча! – сказала прекрасная мадам де Мерланж… Я вас сразу же узнала, мсье Проспер… Что вы здесь делаете? Мне казалось, что вы уехали в деревню?

– Я снова вернулся в Париж, так как соскучился там. Я организую эпикурейские вечера для просвещенных любителей… Я, так сказать, произвожу изыскания в области утонченных ощущений.

– Неужели! Ах, как хорошо, что я вас встретила. Я так скучала сегодня вечером. Мне хотелось поехать… Садитесь в автомобиль, мы обдумаем маленькую программку. Дайте шоферу адрес, какой хотите.

Проспер указал адрес Манон де Сент Эстеф на улице Шапталь, и сел рядом со своей бывшей клиенткой, в то время как Ооствельде, наблюдавший всю эту сцену в тени, вскочил в такси и приказал шоферу не терять из вида черно-золотой лимузин.

По дороге мадам де Мерланж рассказывала о себе старому метрдотелю. Она была великолепное создание, сорок лет которого подчеркивали ее красоту, как твердый рисунок поддерживает колорит классического произведения. Ее бесчисленные драгоценности, ее шляпа— украшенная бриллиантами в платиновой оправе сапфир в ее кольце, ее платье, туфли, все детали ее костюма обнаруживали сытое довольство этой куртизанки, сделавшей карьеру и пользовавшейся жизнью.

– Вы всегда одинаково молоды и красивы, сказал Проспер, любуясь ее профилем флорентийской камей.

Она улыбнулась, счастливая, и рассказала ему о своей удаче. Она познакомилась на бегах с одним испанским грандом, которого возили в кресле, так как его правая сторона была парализована. Но левый глаз этого парализованного неисправимого грешника остановился на мадам де Мерланж, и дон Алоизо де Замора и Тинто воспылал к ней непреодолимой страстью. Он принимал ее в своем отеле, на авеню Клебер, сидя на надутых горячим воздухом подушках и предлагал ее ласкам левую часть своего тела. Когда по рассеянности она целовала его в правую щеку, испанский гранд, поднимая свою левую руку, писал в блокноте: Yo no sens rien par la… Piu à‘gauche, alima mia [(итал.) Здесь я ничего не чувствую… Немножко левее, моя дорогая]. Как артиллерист, которому офицер наблюдатель сигнализирует, куда упал снаряд, мадам де Мерланж исправляла наводку и нежно целовала левую теменную кость запиринейского джентльмена. Тогда удовлетворенный он писал в блокноте: Mucho délicieux, guerida mia yo l‘ai senti votre beso… [Чудесно, моя очаровательница… Я его чувствовал, этот ваш поцелуй. (Обе фразы представляют собой смесь испанского с искаженным французским языком)].

Камердинер испанского гранда возымел однажды блестящую идею очертить синим карандашом на теле своего господина демаркационную линию, отделявшую здоровую часть тела от больной, чтобы мадам де Мерланж не могла больше ошибаться. Ее активность была, таким образом, сильно ограничена, так как поверхность тела ее любовника была сведена к пятидесяти процентам, но она не жаловалась, зная, что все равно будет вознаграждена.

Действительно, однажды утром, камердинер констатировал, что уже две трети тела его августейшего повелителя были бесчувственны. Он исправил тогда синюю линию, чтобы мадам де Мерланж не теряла времени на бесцельные ощупывания. Через шесть месяцев, дон Алоизо был парализован на три четверти своего я. Слуга еще раз исправил синюю линию; при этом плутоватый и циничный лакей сказал мадам де Мерланж:

– Посмотрите на его кожу… Можно сказать, карта генерального штаба с нанесенными на ней линиями отступления врага.

Когда испанский гранд умер, мадам де Мерланж имела счастье узнать, что дон Алоизо оставил ей три миллиона и замок возле Рудана.

– Значит, вы счастливы, – заключил Проспер. – Что же вам еще нужно?

– Мне нужны новые ощущения, мой друг… Я растирала в течение восемнадцати месяцев спину паралитика. Можете мне поверить, что в этом было мало привлекательного и что я вполне заслужила право немножко повеселиться. Какое развлечение вы мне предложите?

Проспер сказал ей о Манон Сент-Эстеф и набросал план времяпрепровождения. При помощи Манон они смогут попасть к баронессе, где найдут все условия для употребления наркотиков.

– Кто эта баронесса? – спросила заинтересованная мадам де Мерланж.

– Это один молодой человек, очень любезный, который дает приют в своем ателье, на бульваре Батиньоль, массе интеллигентных любителей. Вы увидите, баронесса вам понравится… Но вот мы уже у дома Манон… Я поднимусь спросить у нее пароль, и мы тотчас же будем допущены в святилище… Это будет стоить двести франков…

Мадам де Мерланж всунула два билета в руку Проспера, который, позвонив в нижнем этаже, вручил сто пятьдесят франков Манон, в обмен за пароль, а остальные деньги положил к себе в карман. Вернувшись, он дал шоферу адрес баронессы и сел в автомобиль, не заметив, что такси Ооствельде не теряет их из вида.

Через несколько минут Проспер и мадам де Мерланж пересекали двор, направляясь к ателье.

– Там никого нет, – прошептала мадам де Мерланж. – Ничего не слышно.

– Не бойтесь… В этот час у баронессы много народа.

Он постучал три раза и просунул под дверь маленькую красную карточку, которую дала ему Манон. Послышались заглушенные шаги, он услышал, как отбросили крючок с небольшой решетки и прошептал пароль:

– Пион и Памела.

Дверь тотчас же открылась, и баронесса весьма любезно встретил мадам де Мерланж, поцеловав ей почтительно руку. Баронессе было около пятидесяти лет, но он был так строен и так изящен, что его можно было принять за юношу, лицо которого сморщилось от слишком долгого пребывания в воде. Это была любопытная фигура, достойная быть помещенной в музей извращенных наслаждений Дюпюитрена [Музей патологической анатомии имени Дюпюитрена, знаменитого французского хирурга и анатома]. Он был одет в шелковый пеньюар красного цвета, подбитый выдрой, короткие рукава которого обнажали его волосатые и татуированные руки. Но в этих татуировках не было ничего вульгарного, что напоминало бы татуировку матросов Средиземного моря или хулиганов из Уайтчепеля [Подозрительный квартал в Лондоне]. На них были изображены в красках две гейши, две великолепных миниатюры. Работа редкая и требующая большого терпения, за которую баронесса уплатил некогда сто фунтов стерлингов одному артисту в Эдо, когда был в Японии. Никто не знал его национальности. Порочный бродяга, он влачил свои всегда ненасытные желания через весь свет, принимал участие в скандалах и оргиях в Шарлоттенбурге, в Хампстеде и Гринвиче. Он говорил по-французски с легким акцентом и носил на указательном пальце рубиновое кольцо, на шее – нефритовое колье и на правой ноге нечто вроде четок из человеческих зубов, нанизанных на зеленую обвитую шелком проволоку из катушки Румкорфа.

Подав знак мадам де Мерланж идти на кончиках пальцев, он галантно помог ей снять шляпу и вечернее манто. Затем он прошептал ей на ухо:

– Говорите тише, прошу вас, моя дорогая. Мой дом место встречи людей со слабыми барабанными перепонками… Но прежде чем войти в святилище, опустите вашу лепту в двадцать пять луидоров в эту кружку… Вот отверстие. Спасибо.

Мадам до Мерланж повиновалась, и билеты исчезли в деревянной кружке, которую баронесса, вероятно, украл на паперти церкви Сен Сюльпис, так как сбоку можно было еще прочесть на ней: «Для бедных прихода».

– Очень хорошо – сказал хозяин, улыбаясь так, что все лицо его избороздилось морщинами. – Теперь еще одна маленькая формальность, дорогой друг.

Он протянул руку и ощупал посетительницу с головы до ног.

Так как эти необычные прикосновения удивили мадам де Мерланж, он объяснил ей вполголоса:

– Я хочу быть уверенным в том, что мои гости не прячут какого-нибудь оружия. Баронесса имел основание так поступать. Прошлой зимой, какая-то молодая женщина, под влиянием невыносимой любовной тоски, которую не может исцелить ни золото, ни поцелуи, ни побои, застрелилась из револьвера во время оргии, которой руководил баронесса. Это произвело ужасную панику. Курильщики опиума, внезапно вырванные этим выстрелом из нирваны, выли, как свора испуганных шакалов. Один юный поэт, выведенный из своих грез, в безумии повесился на балконе лоджии. Две англичанки морфинистки стали душить друг друга. И в то время как ателье превратилось в ад, способный взволновать потревоженные тени некромантов и тауматургов, баронесса, с помощью своего друга, завернул труп в мантию, отнес его в автомобиль одного из своих верных посетителей и бросил его в темной уединенной аллее Булонского леса.

– Вот!.. Теперь отлично, моя дорогая, – сказал баронесса, красный плащ которого бесстыдно распахнулся, открыв его гибкое тело юного спартанца. Теперь я могу вас посвятить… Следуйте за мной…

Мадам де Мерланж вошла в ателье. При тусклом и расплывчатом освещении невозможно было сразу различить людей и вещи. Мало-помалу она рассмотрела слева, на темной софе, в хаосе разбросанных подушек, две пары в кимоно из белого шелка, застывших в суровости временной смерти.

– Гашиш!.. – пробормотал баронесса.

Мадам де Мерланж прошла несколько шагов и остановилась в изумлении перед женщиной, почти голой, лежавшей под лестницей лоджии. Ее голова запрокинулась назад на ярко красную подушку, рот был широко открыт. Ее синие веки, раскрытые, как спелый каштан, позволяли видеть два блестящих зрачка ее блуждающих глаз, в то время как провалившийся нос, и ее верхняя губа были покрыты белым порошком. Ее правая рука, судорожно сжимала разорванную рубашку, а другой она подбирала порошок, рассыпанный на медном подносике, стоявшем возле нее.

– Кокаин… – прошептал баронесса.

И, наклонившись к уху новой гостьи, тихо улыбаясь, он добавил:

– Какой ваш любимый грех, дражайшая?

– Опиум?.. Морфий?.. Кокаин?..

В тот момент, когда Проспер и мадам де Мерланж входили в дом на бульваре Батиньоль, Ооствельде выходил из автомобиля и расплачивался с шофером. В течение четверти часа он, с нахмуренными бровями и заложив руки в карманы, шагал около дома. Он был охвачен глухой злобой. Он не ожидал, что его обманет этот выживший из ума старикашка Проспер, намеренный оставить себе всю выручку от этого дела. Но раз это так, Ооствельде сумеет ему отомстить!

Он проник в маленький сад и увидал молчаливое ателье. Его нюх подсказывал ему, что его коллега находится здесь. Чтобы точно знать, что происходит в ателье, он вскарабкался на крышу по водосточной трубе и дополз до форточки. Прикрыв руками глаза, он различил постепенно, какому роду времяпрепровождения предавались гости баронессы и опустился удовлетворенный. Он снова вышел на бульвар, забежал в маленькое кафе на улице Био и спросил хозяина, нет ли здесь по близости инспектора тайной полиции Блондака.

– Блондак?.. Он только что ушел отсюда… Ты, наверное, найдешь его на авеню Клиши…

Ооствельде нагнал инспектора и сказал ему конфиденциальным тоном:

– Э! старик… Не хочешь ли закинуть сети здесь неподалеку.

– А по какому делу?

– Коко… бамбук… [Коко – фамильярное название кокаина; бамбук – бамбуковая трубочка для курения опиума] Бал в полном разгаре… Иди за мной, и мы захватим птичку в гнезде… Будет чем пополнить корзинку для салата.

– А ты уверен, что за эти полчаса они не разбежались?

– Нет. Это исключено… Но все-таки пошевеливайся. В особенности обращаю твое внимание на некоего Проспера, старого бандита, промышляющего в уборной Троглодитов, ты захватишь его сейчас голыми руками.

– Подожди, я только протелефонирую начальнику.

В пять минут все было налажено. Ооствельде бодро шагал рядом с инспектором Блондаком и втайне предвкушал радость предстоящей мести. К ним вскоре присоединился комиссар, его секретарь и три других инспектора.

– А вы вполне уверены, что здесь тайная торговля дурманом? – спросил комиссар, входя в сад. Если ваше сообщение неверно, я вас засажу, я вас предупреждаю!..

– Я готов дать руку на отсечение! Идите прямо туда, господин комиссар. Посидишь ты у меня, голубчик, лет пять или шесть в тюрьме!

То, что произошло дальше не поддается описанию. Это была трагикомедия, раздирающая душу и, в тоже время, невообразимо смешная. Появление комиссара и инспекторов лишило баронессу всего его хладнокровия. Он бегал взад и вперед по ателье, потрясенный, и проклинал и небо, и ад, в вполне понятном гневе.

– Меня выдали! – визжал он, воздевая свои татуированные руки к люстрам, завешенным плотным кашемиром. Меня продал вероломный друг… Но я разобью морду тому, кто это сделал… Жертвуешь собой, чтобы дать наслаждение свету, и вот как тебя благодарят… Я запрещаю вам дотрагиваться до меня… Уберите ваши грязные руки… Комиссар!.. Запретите им трогать меня!..

Два инспектора, которых рассмешили протесты баронессы, схватили его за плечи и за ноги и вынесли в сад в то время как он вопил своим пронзительным голосом:

– Господин комиссар… Господин комиссар… Они пачкают мою кожу… Эти грубияны оскверняют меня!.. Прикажите прекратить эту профанацию!..

Но комиссар продолжал свое дело. Он вытаскивал вместе со своим секретарем банки с кокаином, Правацевские шприцы, ампулы с морфием, запасы опиума. Он велел обыскать всех присутствующих. Мадам де Мерланж и некоторые другие женщины и мужчины, личность которых была удостоверена, не были потревожены. Когда дошла очередь до Проспера, инспектор Блондак заметил:

– Нам указали на него, как на соучастника баронессы.

– Отлично, – сказал комиссар. В тюрьму…

Напрасно Проспер протестовал, его слова не производили никакого действия. Он очутился на тротуаре перед двумя такси, уже наполненными людьми и меланхолично сел в автомобиль с каким-то бледным молодым человеком и двумя инспекторами. В тот момент, когда такси отъезжало, он, наклоняясь к окошку, заметил между комиссаром и Блондаком своего компаньона Ооствельде, выражавшего ему насмешками свою злобную радость. Тогда только Проспер прозрел истину и понял, как он одинок и всеми покинут.