Известие, что мадам Проспер, возможно, незаконная жена господина Проспера, облетело весь Мот-ан-Бри. Оно повредило репутации парижан в сердцах женщин, но в то же время подняло их престиж в глазах большинства мужчин.

– Так что из этого? – заявил в кафе Тру. Даже если бы они не были вовсе женаты?.. Хорошенькое дело. Нужно увязнуть по самые плечи в болоте предрассудков, чтобы так думать о самых естественных вещах. Свободный союз не создан для зулусов.

– Нет! Для собак, – проворчал Мандибель.

Сборщик податей, не разделявших вовсе либеральных взглядов помощника мэра и нотариуса, робко заметил:

– Все-таки… они могли бы это оформить.

– Пойти сказать перед мэром «да» после пятнадцатилетней совместной жизни!.. Ха-ха-ха! Старый Мандибель находил это смешным. Он плюнул на опилки, лежащие на полу и прибавил:

– После ужина горчица? Ну нет, мсье Ласонж, мы придерживаемся других взглядов, мы люди не теперешнего века. Мы не парижане! Если бы мы были парижанами, вы бы ухаживали за моей женой, а я за вашей… Все в одной постели; свиньи тоже нашли бы там своих поросят. Нотариус покачал головой.

– Дядюшка Мандибель, неужели вы думаете, что только в Париже развратничают? Но, мой добрый друг, когда я был нотариусом в Орильяке, мне приходилось быть свидетелем сценок из жизни добродетельной провинции, достойных кисти Фрагонара.

– А в Тулоне, где я родился! А в Руане, где я жил пять лет! – добавил помощник мэра. – Я ручаюсь вам, что так будет повсюду.

Но дядю Мандибеля трудно было переубедить.

– Так!.. – Так!.. – заключил он. – Чем больше я вижу людей, тем больше я питаю уважения к лошадям, которых подковываю.

Но уже подошло время садиться за игру. Вошел Проспер. За два месяца своего усердного посещения привокзального кафе, он приобрел многочисленные знакомства и председательствовал теперь с важным видом, сидя на табурете. Он пожал всем руки и подошел к своим друзьям, чтобы начать игру. Между двумя партиями игры, помощник мэра, который забыл дома свои папиросы, хотел послать мальчика из кафе в табачную лавку.

– Вы курите марилендский табак? – спросил Проспер. – Пожалуйста!..

И он протянул свой портсигар Тру, который, беря папиросу, увидал надпись.

– О!.. Покажите, мсье Проспер…

Он громко прочел надписи и щелкнул языком.

– Черт возьми! Вот здорово… Люсьен, Ирма, Жоржетта, Шарлотта, целый гарем.

– Нет. Это подарок, преподнесенный мне перед отъездом клиентками «Розового Фламинго».

– Маленькими кокотками?

– Вы хотели сказать – светскими женщинами, – небрежно поправил Проспер. – Мадам Люсьен де Сержан, графиня Ирма де Сен-Мисак, баронесса Жоржетта Ротт и мадам Шарлотта Ле-Васар. Не дамы полусвета, мой дорогой!..

Нотариус, сборщик податей и кузнец, ничего не могли сказать на это. Действительно, парижанин представлял собой важную персону, этого нельзя было отрицать.

– Но… – сказал неожиданно помощник мэра, закрывая глаза. – А ваша жена?.. Какого она мнения об этом?..

– Луиза? Она хорошо воспитана.

И при этом решительном заявлении, Проспер сдал карты. К семи часам он проиграл одиннадцать су. Ласонж дразнил его:

– Счастлив в любви… несчастлив в игре.

– Послушайте, – сказал нотариус, выколачивая свою трубку. Итак, у него есть Ирма, Жоржетта, Люсьен и Шарлотта, неужели ему нужны еще и наши дамы? Это было бы несправедливо.

* * *

Не прошло и шести месяцев со дня устройства Проспера в Мот-ан-Бри, как его постигло несчастье… Луиза умерла от закупорки сосудов. Когда доктор объявил, что все кончено, Проспер с грустью задумался над своей будущей одинокой жизнью в Мот-ан-Бри. Он не был влюблен в Луизу, но он видел в ней честную и верную подругу, разделявшую с ним и радость, и горе, и смягчавшую неудачу его первых шагов земледельца своим смехом. Она не была совершенством. Она незаметно руководила им, иногда обнаруживая при этом ворчливое и капризное настроение. Несмотря на все это, ее общество было полезно ему, и он понимал хорошо, что терял много с этой внезапной смертью.

Новость облетела всю деревню, и первой мыслью враждебного к парижанке лагеря было: – Наконец-то! Теперь мы узнаем была ли она законной женой Проспера…

Чиновник мэрии и доктор, подписавший разрешение на похороны, первыми узнали, что покойная была мадам Меригаль. Это открытие облетело вмиг всех жителей, и жена нотариуса торжествовала:

– Ага… Ведь я знала, что говорю… И потом, достаточно только было взглянуть на эту женщину, чтобы убедиться в ее двусмысленном положении!

– Скажите, – заметила мадемуазель Фифрелет, – неужели ее похоронят по церковному обряду?

– Вы шутите! После всего того, что она говорила священнику…

Нотариус, присутствовавший при этом разговоре, заметил:

– Неужели вы думаете, что это могло бы помешать ему взять деньги за обедню!

– Я нахожу, что он должен отказаться от участия в похоронах, – протестовала мадам Бигарс. – Не служат обедню по женщине, которая была любовницей человека… хотя бы самого порядочного на земле.

При слове «любовница», мадемуазель Фифрелет, и мадам Ласонж вздрогнули. Мадемуазель Фифрелет, будучи довольно начитанной особой, представила себе самые гнусные оргии из времен Римской империи, а мадам Ласонж, ничего не читавшая, кроме священного писания, подумала вдруг о мерзостях Содома и Гоморры. Мысль, что «любовница» дышала одним с ними воздухом, приводила их в отчаяние и компрометировала их возмущенную добродетель.

Похороны были назначены на 4-е октября в одиннадцать часов утра. Как и предсказывал нотариус, священник поторопился предложить Просперу отслужить панихиду с двадцатью тремя зажженными свечами и двумя мальчиками из хора в черных облачениях. Проспер из уважения к своим согражданам принял это предложение. Он послал своим старым друзьям в Париж письма, в том числе и управляющему из «Розового Фламинго», хотя и был уверен, что никто не откликнется на его горе.

В день похорон, наиболее почетные жители Мот-ан-Бри, за исключением нескольких непреклонных дам, оставшихся дома под предлогом дипломатических мигреней, разговаривали вполголоса в саду, перед фермой. Священник в своем облачении из черного альпага направлялся к дому усопшей. Дети из хора, бежавшие за ним, ковыряли на ходу носы, засунув туда свои пальцы чуть ли не до третьего сустава. В то время как в саду шептались и утешали Проспера, начальник станции, не могший присутствовать при церемонии из-за своих служебных обязанностей, был вознагражден неожиданным зрелищем.

С поездом 10:45 прибыли четыре дамы, которые спросили у фонарщика, где находится церковь. Эти четыре элегантные и молодые женщины обратили на себя внимание начальника станции, который следя за погрузкой ящиков с сыром и велосипедов, любовался походкой и живостью этих изящных путешественниц. «Без сомнения, парижанки».

– Церковь? – сказал фонарщик. Пойдите по вокзальной улице и поверните налево. Там вы увидите ее с правой стороны.

Четыре путешественницы, это были Люсьен, Шарлотта, Ирма и Жоржетта, отправились попарно по направлению церкви. Они были слишком хорошо воспитаны, чтобы громко выражать свою радость по поводу поездки в деревню. Это была для них, поистине, первая приятная загородная прогулка. Довиль, Биарриц, Диен, с случайными любовниками ничего не стоили в сравнении с настоящей крестьянской деревней. Решение было неожиданно принято Шарлоттой, накануне, в одиннадцать часов вечера. Как только бармен получил письмо из деревни он сразу же объявил в кабаре между двумя шерри коблерами [Напиток, подающийся в американских барах].

– Между прочим… Жена Проспера приказала долго жить…

– Не может быть? Бедный Проспер! – сказала сочувственно Люсьен. Где же это случилось?

В деревне, куда они перебрались?

– Да… В Мотан Бри. Ее хоронят завтра утром

– Не поехать ли нам на похороны? – сказала вдруг Шарлотта.

– Ты говоришь ерунду – пробормотала Ирма.

– Просперу было бы приятно видеть, что его не забыли. Это далеко от Парижа, это место?

– Нет. Полтора часа.

– Я обязательно поеду туда.

– Ах, эта Шарлотта. От нее можно треснуть, – сказала Жоржетта.

– Мы составим компанию Просперу. Возвращаясь с кладбища мы развеселим его немного. И потом, мне вообще хочется поехать в деревню.

– В конце концов это не так уж глупо. Я тоже поеду с Шарлоттой – объявила Люсьен.

– Ладно, и я, – сказала Ирма. Мы будем пить там сидр. Боб, дай нам справочник.

Они посмотрели расписание поездов.

– Нам нужно будет встать пораньше. Поезд отходит в 9:24.

– С вокзала Монпарнас?

– Глупенькая. Бри находится на востоке.

– Вишь ты. Какая ты тонкая лакомка. Ты знаешь основательно топографию сыров [Бри – местность, в которой производят знаменитый французский сыр того же названия].

Пока они шутили, Жоржетта размышляла:

– Как это досадно – сказала она задумчиво. – У меня будет сегодня вечером любовник, который захочет провести также и утро… А это двести монет. Не могу же я упустить его!

– Ну хорошо. Ты можешь принять его и уйти потихоньку в девять часов, пока он будет спать.

– А если он проснется?

– Ты скажешь ему, что отправляешься за булочками к чаю.

И на следующее утро они заняли места в поезде, чувствуя себя как ученицы, отпущенные на каникулы.

Они прибыли в церковь как раз вовремя и заняли скромные места в последнем ряду. Никто их не заметил. Их присутствие обнаружилось только при выходе, когда все присутствующие должны были продефилировать перед Проспером, который торжественно, в черном сюртуке, отвечал каждому на поклон. Он удивился, увидев перед собой большую Шарлотту. Она первая выразила ему свои соболезнования. Он тихо заговорил с остальными тремя и поблагодарил их, искренне тронутый их вниманием.

– Вы будете на кладбище? пробормотал он.

– Конечно, мсье Проспер. Мы вас не покинем.

– Вы очень милы, все четверо. Потом приходите ко мне домой, мы найдем там чем закусить.

– Ну да, мсье Проспер, мы всей душой с вами.

Они вышли на маленькую площадь перед церковью. Весь Мот-ан-Бри был изумлен, увидя Проспера в кругу этих четырех парижанок, подкрашенных, надушенных, в черных шелковых чулках и в темных, но элегантных костюмах. Откуда приехали они? Кто были эти прекрасные незнакомки, попавшие неожиданно в среду допотопных рединготов, шляп, порыжевших от времени и украшенных цветами, и поношенных платьев. В процессии, готовой уже отправиться на кладбище, слышался шепот. Костлявые шеи старух вытягивались, чтобы получше рассмотреть эту четверку, оставлявшую за собой запах амбры и вербены.

Проспер шел впереди процессии, между Тру и Бигарсом, своими лучшими друзьями. Тру, будучи довольно находчивым, наклонился к уху Проспера и сказал просто: – Это дамы, подарившие вам портсигар? Не правда ли?

Проспер кивнул головой.

И Тру прошептал удовлетворенный:

– Я так и думал.

Когда все разошлись по кладбищу, Проспер знаком подозвал к себе четырех женщин и представил их нотариусу и помощнику мэра.

– Мои дорогие друзья, – сказал он, укладывая в карман носовой платок, которым он только-что вытирал свои влажные глаза, – я вас очень прошу пройти ко мне позавтракать с этими дамами… Позавтракать, чем бог послал.

Нотариус и помощник мэра были восхищены; они титуловали смущенных Ирму и Жоржетту госпожа «графиня» и «госпожа баронесса». По дороге они разговорились. Жена Матье приготовила омлет на сале и зайца. С легким вином Вуврей и фруктами завтрак был довольно хорош. Прежде чем сесть к столу, дамы отправились в комнату Проспера, чтобы привести себя в порядок.

– Скажите, пожалуйста, мсье Проспер, спросила Ирма с карандашом для губ в руках, – ваш нотариус принимает меня за графиню, а Жоржетту за баронессу? Это шутка, конечно, не так ли?

Проспер посвятил их в эту невинную шутку.

– Ах, хорошо! Пусть будет так, воскликнула Ирма… Послушайте, девушки, теперь мы светские женщины. Уж я поостерегусь расстегивать свои подвязки зубами.

А Жоржетта, смеясь как безумная, сидя в кресле добавила:

– Я баронесса Ротт!..

Проспер умерил их неуместное веселое настроение, и прежде чем спуститься вниз, сказал им:

– Однако, вы будете держать себя чинно, неправда-ли, мои маленькие детки? Если бы вы знали, как строго смотрят на это в провинции.

– Будьте спокойны, мсье Проспер, ответила Шарлотта. – Мы понимаем ситуацию. Действительно, за завтраком все держали себя корректно. До зайца гости вели себя так, как и подобает в доме, где только-что был покойник. Шарлотта шепталась с нотариусом. Ирма и Люсьен разговаривали тихо с помощником мэра, и только злополучное вмешательство Томата изменило все.

Случилось это так. Проспер позвонил старухе Матье, чтобы та принесла фрукты и сыр. Тотчас же, нагруженная тарелками и фруктовыми вазами, она появилась на пороге двери. В эту минуту Томат, проскользнувший незаметно на кухню, схватил заячью шкуру и бросился стрелой мимо старухи, которая потеряв равновесие, растянулась на паркете вместе с сыром, грушами, яблоками и виноградом. Зрелище было слишком комичным, чтобы не вызвать у сидевших за столом взрыв дружного хохота. Нотариус поднял старуху, которая совсем не ушиблась, а дамы, удерживаясь от смеха, собрали разбросанные фрукты в то время, как Проспер, с салфеткой в руке, гнал Томата в прихожую.

Этот инцидент развязал языки. Сдержанность немного торжественная, царствовавшая раньше, улетучилась.

– У вас смешная собака, – воскликнула Шарлотта, хихикая в носовой платок, – она похожа на крысу, политую водой из велосипедного насоса.

– Это Кинг Чарль, не правда ли? – спросила хитро Жоржетта.

– Кинг Чарль? – возразила весело Люсьен.

И, повернувшись к помощнику мэра, она добавила:

– Эта девица, мсье помощник, с того дня, как замарьяжила одного богатого англичанина на вокзале Сен-Лазар, принимает всех дворняжек за Кинг Чарлей!

Проспер бросил на Жоржетту строгий взгляд, но поняв, что невозможно засадить в клетку этих свободных птичек, он со вздохом предоставил всему идти своим чередом. После шестой бутылки Вуврей, помощник мэра посадил к себе на колени Люсьен и Жоржетту, поочередно угощая их молодыми утятами под соусом из слив, в то время как Ирма, склонившись на плечо нотариуса, гадала ему по линиям руки. Шарлотта несколько более серьезная, чем ее подруги, разговаривала с Проспером.

– Старина, у вас поразительный завтрак…

– Ах!..

– Да это гораздо лучше, чем стряпня «Розового Фламинго». Это так здорово! Это пахнет деревней.

– Да, Шарлотта… Это прелести деревенской жизни.

– Вы счастливы здесь, мой старый Проспер?

– Очень счастлив. У меня есть сад. Я занимаюсь также разведением птицы. Мастерю то да се.

– Я думаю, вы не жалеете о ресторане?

– О, нет!

Приятельский разговор между Шарлоттой и Проспером был неожиданно прерван вскриками Жоржетты, которая прижалась довольно близко к помощнику мэра, напевая при этом какую-то шансонетку. Потребовался строгий оклик Шарлотты, чтобы призвать «баронессу» к порядку. Но так как «баронесса» была пьяна и нужно было отнестись к ней снисходительно, то Проспер с грустной улыбкой знаком дал понять Шарлотте, что извиняет поведение Жоржетты.

Завтрак продолжался до четырех часов. Помощник мэра с нотариусом предложили свои услуги проводить дам на вокзал, так как Просперу было бы неудобно одному пройти по деревне со своими гостьями. При прощании они трогательно расцеловались с Проспером и оставили изумленной старухе Матье пять франков на чай. Потом они спустились по главной улице с Тру и Бигарсом, довольные тем, что их видят в таком хорошем обществе. Сев в пятичасовый поезд, они еще раз попрощались с обоими сановниками, в то время как начальник станции, следя за погрузкой багажа, наблюдал эту сцену. Поезд тронулся. Обнаженная рука махала бархатной шапочкой через окно. Тру и Бигарс поклонились им еще раз и пошли обратно под испытующим взглядом сбитого с толку начальника станции. Поднявшись по большой улице, они остановились у заставы.

– Проститутки, не правда-ли— сказал нотариус, подмигнув правым глазом.

Но Тру, знавший жизнь больших городов и понимавший душу дочерей Евы ответил:

– Ах, нет, мой дорогой… Это дамы света… Ах, если бы вы знали!..

И он покачал головой с видом знатока.

* * *

Проспер и не догадывался, какой беспорядок внесет в его жизнь смерть его подруги. Напрасно он просил старуху Матье топить по утрам печь, готовить ему кофе и держать дом в порядке… Какая разница с Луизой! Кролики бродили голодные не получая люцерны. Куры прогуливались по деревне в поисках себе пищи. Каждую неделю недосчитывались двух или трех птиц, украденных бродягами или раздавленных автомобилями. Томат, посаженный скупой старухой Матье на хлеб и воду, бегал по дворам и спал, где попало.

Что касается хозяйства, то оно сильно страдало от капризов Проспера. Его прежнее усердие новоиспеченного агронома мало-помалу охладело с наступлением ноябрьских заморозков. У него не было больше желания вставать рано, чтобы морозить себе пальцы на остром ветру суровой зимы. Он боялся сквозняков погреба и луж перед гумном, в которых промачивал себе ноги. Ведь в конце концов у него была небольшая рента, позволявшая ему жить без необходимости обрабатывать и засевать землю. Таким образом, его видели все чаще и чаще в привокзальном кафе. Чтобы спасаться от домашнего одиночества, он проводил все дни у мсье Бигреду.

При жизни Луизы Проспер никогда не выходил по вечерам. Теперь же одиночество заставляло его проводить все послеобеденное время в кафе. Не потому, что там ему было очень весело. Там всегда можно было встретить фонарщика и носильщика, выпивавших что-нибудь в ожидании последнего вечернего поезда и дядю мсье Бигреду, продававшего яфский кофе.

Это был удивительно сохранившийся для своих лет человек, проходивший ежедневно по двадцать пять километров, подталкивая маленькую тележку и наигрывая на своей дудочке веселый мотив. И когда Проспер возвращался домой в десять часов вечера, с поднятым воротником, шлепая по грязи и спеша, чтобы поскорее отогреть у камина свое обветренное лицо, он проверял свою совесть и задавал себе вопрос – создан ли он для деревенской жизни? Был ли он искренним, говоря Шарлотте, что любит деревню? Если бы он действительно ее любил, думал ли бы он все больше и больше о «Розовом Фламинго» с его джаз-бандами и танго? Потому что по вечерам, лежа в своей постели, он, засыпая, не думал уже больше о колоссальных урожаях своего заброшенного огорода. Он мечтал о Монмартре; он снова видел силуэты, с которыми соприкасался в течение тридцати лет. Он уже больше не замечал запаха простынь, вымытых старухой Матье. Ему слышался бесцеремонный смех куртизанок в баре. Он ворочался тогда под своим пуховым одеялом и думал прежде чем заснуть:

– В конце концов, кутилы правы…

И по мере того, как проходила зима, тоска по родине у Проспера все увеличивалась, и жители Мот-ан-Бри, пораженные его грустью, вялой походкой и удрученным видом, приписывали все это печали безутешного вдовца и ставили в пример его удивительную супружескую верность.

Как лишний кусочек железа может испортить всю машину, так и незначительный сам по себе случай изменил всю судьбу мсье Проспера. Он давно уже не читал парижских газет, довольствуясь местной газеткой. Однажды по ошибке почтальон вручил ему великосветский журнал, предназначавшийся для владельца соседнего замка. Проспер просматривал его и остановился на одном объявлении. Новый владелец «Розового Фламинго» извещал «весь Париж», что ресторан, дансинг и бар заново отделаны и что сливки космополитического общества, каждый вечер восторженно принимают Беппа и Гледис, знаменитых американских танцоров, прославившихся у Шерри в Нью-Йорке. Итак, Пармелан тоже оставил «Розовый Фламинго» …

Весь день Проспер ходил под впечатлением этого извещения и, решив сохранить его, вырезал это объявление. Вечером он пошел в кафе, где дружески был встречен помощником мэра.

– Мой добрый друг, – сказал ему помощник мэра, – ко всему нужно относиться разумно… Уже шесть месяцев прошло со дня смерти вашей дорогой жены. Вот уж весна приближается, вам нужно снова обрести вкус к жизни…

Проспер задумался над его советом. Весь вечер он много думал об этом, уткнувшись носом в свой прибор. Одна мысль пришла ему в голову. Он высчитал что со смерти Луизы сэкономил со своих доходов тысячефранковый билет. Таким образом, он свободно может взять из этих денег половину, чтобы совершить прогулку на Монмартр. Но на этот раз он позволит себе роскошь войти в «Розовый Фламинго» через главный вход вместо того, чтобы проникать туда через черную дверь; он выпьет сам бутылочку Экстра Драй вместо того, чтобы подавать ее другим. Он будет зрителем вместо слуги.

Он никому не говорил о своем плане. Он ждал только благоприятного дня. Это случилось в середине мая. Ранняя весна смягчала температуру; солнце способствовало росту листьев. В шесть часов он ушел к себе в комнату и вынул фрачную пару. Надев ее с лихорадочной поспешностью, Проспер положил в бумажник пятьсот франков, запер дверь на ключ, поднял воротник и поспешил к вокзалу.

У него был вид уголовного преступника, задумавшего грабеж. Он избежал встречи с Ласонжем, но встретился носом к носу с Мандибелем, посмотревшим на него с любопытством:

– Что, мсье Проспер?.. Вы отправляетесь путешествовать?

– Нет. Только в Париж и то только до завтрашнего дня.

Старый Мандибель, у которого был зоркий глаз сыщика, добавил:

– Однако, вы разоделись… Вы похожи на сорочий хвост.

– Я еду на свадебный обед к моему кузену… Ничего не поделаешь!

С десяти часов вечера Проспер бродил по площади Пигаль. Он вдыхал воздух Монмартра и испытывал необыкновенную радость при виде всего. Ах, как приятно видеть вновь эти знакомые места, в особенности в качестве простого наблюдателя. У него были деньги. Луизы не было больше, чтобы сдерживать его, наставлять его и мешать его удовольствиям. В «Розовом Фламинго» его сейчас встретят как солидного гостя. Он будет на равных правах с теми, которые раньше давали ему на чай. Жизнь все же хороша! Он был не прав, зарывая себя так долго в своей дыре.

С важным видом, он вошел в бар и надеялся быть принятым, как Наполеон, вернувшийся с острова Эльбы. Но весь прежний персонал ресторана куда-то исчез. Не только персонал, но даже постоянные посетители рассеялись. Он сел за стол. Лакей, и не подозревавший, что имел дело с знаменитым коллегой, подал ему вежливо английскую закуску и бутылку портера.

Там слева, в зале ресторана, где он господствовал раньше, царствовал теперь другой метрдотель. Проспер посмотрел на него с видом знатока. Его приемник был высокий, худощавый, с сухими жестами и разочарованным видом, молодой человек. Он развязно обращался с клиентами и, казалось, думал о чем-то другом.

– Какой упадок! – подумал Проспер… Вот они, новые люди! Ест ли клиент картофельный салат или индейку, фаршированную трюфелями, им на это наплевать. Ах, aх!..

Вечер, от которого он ожидал столько хорошего начался неудачно. Вдруг лицо его осветилось улыбкой. В бар вошла Шарлотта.

– Мсье Проспер! – сказала она удивленно.

– Да, Шарлотта… Это я… Садись здесь.

Она села возле него. На ней было зеленое крепдешиновое платье и черная шляпа. Несмотря на некоторую худобу, она была очень соблазнительна, матовой кожей лица и темными, бархатными глазами.

– Без шуток, – сказала она. – Ты снова хочешь здесь обосноваться!

– У меня было это сумасшедшее желание.

– Ты не в положении – ли?

– Нет. Я безумно тосковал в Мот-ан-Бри. Мне необходимо было снова поехать увидеть ресторан.

– Здесь все изменилось после тебя. Пармелан ушел. Боб и большая часть персонала перешли в «Бар Троглодитов», это очень хороший ресторан. Ты должен побывать там. Ты там найдешь всех своих знакомых. Позови официанта и уйдем отсюда. Просперу подали счет. – Что? – сказала раздраженно Шарлотта… Ты не станешь платить сорок пять франков за пару кусочков колбасы и бутылку портера… Пригласи своего коллегу.

Метрдотель, с разочарованным лицом, слабо пожав руку Проспера, объявил, что новая дирекция очень строга и закончил тем, что скинул со счета пять франков. Проспер заплатил. Шарлотта громко заявила, что не ступит больше ногой в эту дыру и они поехали в «Бар Троглодитов».

Счастливый сюрприз ожидал там Проспера. Ирма, Люсьен, Жоржетта, бармен Боб, уборщица и посыльный устроили ему торжественную встречу и окружили его, как блудного сына.

– Поверите ли, он терял время в «Розовом Фламинго», как старая гребенка под комодом! – воскликнула Шарлотта. Если бы не я, вы не увидели бы его опять.

Проспер сиял от счастья. Здесь, по крайней мере, его чествовали одновременно и как прежнего метрдотеля и как рантье. Ему начинало даже казаться, что он богатый рантье; эти дамы осаждали его стол и, смеясь, вызывали воспоминания из «Розового Фламинго». Ужинающие американцы в глубине зала, соседи, пьющие шампанское, смотрели на этого старого кутилу, окруженного столькими женщинами и старались угадать его имя.

Жоржетта, как всегда пьяная, обняла его за шею и сказала:

– Поверишь ли, твой друг Тру пишет мне каждую неделю со дня того знаменитого завтрака. Письма влюбленного гимназиста, мой дорогой!

– Вот скрытный человек! Там он об этом не говорит!

До двух часов ночи Проспер веселился во всю. Ах! Как было приятно дышать этим воздухом, слушать банджо [Негритянский инструмент, вроде гитары], сильные тремоло которого хватают за душу, как цепкая рука, и нежно ласкать спину Шарлотты, сидевшей совсем близко от него. Ее подруги исчезали одна за другой. Ирма уехала со своим боксером, Жоржетта, пьяная в стельку, была увезена молодым человеком, управлявшим маленьким автомобилем с видом юноши, который заводит граммофон. Люсьен старалась увезти из бара двух американцев, обещая показать им седьмое небо.

Эти женщины, равнодушно идущие навстречу любви, эти мужчины, ищущие в ней только удовлетворения своих похотей, внушали Просперу зависть. Его вынужденная непорочность давила его мозг с страшным жаром. Вдруг, в момент, когда Шарлотта меньше всего этого ожидала, он сжал своими сильными пальцами ее обнаженную руку и пробормотал несколько изменившимся голосом:

– Скажи, пожалуйста… Это же право смешно, что мы со дня нашего знакомства ни разу не были близки…

Это рассмешило Шарлотту. Она посмотрела на него неопределенным взглядом. В конце концов, этот шестидесятилетний старик был еще крепок и более привлекателен, чем большинство молодых кутил. Если он хотел ее, как можно было отказать в этом ему, который столько раз помогал ей в трудную минуту?

– Ты хочешь наверстать потерянное время, – сказала она, склонившись над соломинкой, через которую тянула прохладительный напиток.

– Грешить никогда не поздно!..

– Ну хорошо, я увезу тебя.

Через десять минут они, идя под руку, пересекли площадь Вентимильи и вошли в квартиру Шарлотты. При входе в комнату, по телу Проспера пробежала дрожь счастливого ожидания.

Проспер отдыхал теперь на измятой постели. Его прошлое прорвало плотину сдержанности. Он упрекал себя в своей глупости. Неужели он был настолько глуп, чтобы отказывать себе в таких удовольствиях! Пропускать такие хорошие часы! В одиннадцать часов утра, в то время как Шарлотта распекала на кухне свою кухарку. Проспер, уже одетый, размышлял над тем, удобно ли заплатить Шарлотте за эту ночь любви. Не рассердится ли она при виде денег, которые он ей предложит? Высшее блаженство, которое она, по-видимому, чувствовала в его объятиях, заставляло его думать, что она обидится за это. Вдруг ему пришла в голову превосходная мысль. Когда она вернется, он сделает вид, что хочет взять из кармана свой кошелек. Если она тотчас же воскликнет с упреком: «Проспер!», он ответит ей, что ему нужен носовой платок; если же она найдет это вполне естественным, то он даст ей пять луидоров [Сто франков].

Шарлотта вернулась. Проспер медленно вложил руку в карман и следил за ней глазами. Она посмотрела на него, ничего не сказав. Удивленная его неподвижностью, она просто сказала:

– Что с тобой? Ревматизм в плече?

– Нет, моя маленькая Шарлотта. Я хотел предложить тебе что-нибудь в память о нашей первой любви.

– Деньги! Ты шутишь, дорогой мой. Я не хочу, чтобы между нами стояли деньги. Он прижал ее к груди.

– Все-таки, Шарлотта, мне так хочется подарить тебе какую-нибудь безделушку, которая напомнила бы тебе о нашей безумной ночи.

– Ну, если тебе так хочется, – мы поедем вместе, и ты купишь мне безделушку, которую мне хочется иметь.

Через полчаса она привезла его к меховщику на улице Лоретской божьей матери и показывала ему песца, о котором она так мечтала.

– Четыреста пятьдесят франков! – Проспер был немного смущен.

– Не пугайся цены. Я умею торговаться. Он скинет мне пять луидоров.

Меховщик уступил им песца за четыреста двадцать пять франков. Довольная, Шарлотта села в такси и набросила чистый мех на плечи Проспера. У своего дома она попрощалась с ним, так как назначила у себя свидание одному испанцу, который должен был повезти ее на бега. Целуя Проспера накрашенными губками она прошептала:

– Ты просто прелесть. Приходи ко мне снова.

– Для тебя я рассталась бы с самим Рокфеллером.

В ту минуту Проспер забыл, что у него осталось только семь франков и билет на обратную дорогу. С отяжелевшими веками, раскинувшись в такси, он поехал на Западный вокзал.