Из родительского дома Джойс съехал в марте 1904 года и снял комнату рядом с дублинскими доками. Отказался от предложения университета преподавать там французский (заподозрил, что тем самым святоши хотят взять его под надзор) и стал подыскивать другие варианты. Задумал совместно с другом основать газету под названием «Гоблин» – не хватало всего-то 2000 фунтов[110]. Кроме того, Джойс и Гогарти оживленно обсуждали выпуск антологии стихов и острот, собранных со стен общественных туалетов[111]. Еще Джойс собирался превратить себя в акционерную компанию и торговать акциями[112]. Он был уверен, что, как только публикации его начнут изменять западную цивилизацию, цены резко пойдут вверх, так что инвесторы 1904 года еще порадуются, как дешево его купили.
В июне – была пятница – Джойс шел по Нассау-стрит[113], где экипажи и велосипеды пропускали двухэтажные трамваи, заворачивавшие за угол на Графтон-стрит, – в такой погожий день пассажиры сидели наверху, их головы торчали над рекламными щитами. Водители опускали медные дуги[114], чтобы трамваи пошустрее проскакивали под проводами, тянувшимися над улицами, подобно драной паутине. Среди этих городских сценок Джойс заметил высокую женщину, которую никогда не видел раньше, – она шагала по улице, длинные каштановые волосы были подколоты и закрывали уши. У нее были тяжелые веки, озорная улыбка, уверенная походка. Джойс подошел к ней, она бросила взгляд на его грязные парусиновые туфли[115]. С гладкой румяной кожей, упрямым подбородком и ясными голубыми глазами, глядевшими очень серьезно, он показался ей довольно суровым, но все равно похожим на мальчишку[116].
Он спросил, как ее зовут, она ответила низким, звучным голосом[117]: «Нора Барнакл». Красиво и абсурдно. «Нора» – прямиком из Ибсена, а фамилию она произносила так: «Беарнакл»[118], на манер жителей западной части Ирландии. На самом деле она была родом из Голуэя, городишки с населением меньше пятнадцати тысяч[119], при этом семья Джойс тоже происходила из Голуэя[120], так что им сразу нашлось о чем поговорить. Нора сообщила, что работает горничной в отеле Finn’s, чуть дальше по улице. Она убирала в номерах, обслуживала столики и, возможно, еще стояла за барной стойкой в этом второразрядном отеле[121].
Джойс предложил ей встретиться во вторник вечером на Меррион-сквер, в нескольких шагах от отеля Finn’s. Он пришел вовремя, она так и не появилась. На следующую ночь он написал мисс Барнакл письмо.
Я, видимо, слеп. Долго смотрел на копну рыжевато-каштановых волос и решил: они не ваши. Домой отправился расстроенный. Хотел бы назначить встречу, но вам, может, не подойдет. Надеюсь, вы будете так добры и согласитесь – если еще меня не забыли!
Нора Барнакл бежала в Дублин из жалкого подобия семьи – иного на ее долю не выпало. Мать отправила пятилетнюю Нору жить к бабушке. Барнаклы едва сводили концы с концами, и Нору пришлось переселить к бабушке, когда родились близнецы, а отец из-за пьянства лишился своей пекарни. Бабушка умерла, когда Норе было тринадцать. После была монастырская школа, а после нее – дядя Томми[123].
Дядя у Норы был строгих правил и заранее предупредил племянницу, чтобы домой приходила вовремя – иначе порка. По вечерам он разыскивал ее на улицах Голуэя, помахивая тростью из крепкого дерева. Пока дядя Томми не мог найти Нору, она проводила время в компании своей подруги Мэри О’Холлеран – и они предавались всяческим хулиганствам. Подначивали друг друга произносить ругательства, так что Нора не стеснялась ронять «черт», «мать твою» или «пошел он»[124] – как это делали мужчины. Проникали в соседские огороды и воровали овощи[125], ведь если съесть кочан капусты, глядя в зеркало, можно было увидеть там голову будущего мужа. Втыкали в яблоко девять булавок, а десятую выкидывали, яблоко засовывали в левый чулок и завязывали правой подвязкой – не левой. Если потом положить яблоко под подушку, приснится суженый. Правда, только на Хеллоуин.
Нора пользовалась большим успехом у мужчин. Молодой учитель по имени Майкл Фини пел ей песни, вот только зимой 1897 года – как раз когда умерла ее бабушка – его унес тиф[126]. В шестнадцать лет Сонни Бодкин подарил ей браслет, но конец этому роману положила чахотка[127]. В монастырской школе ее прозвали «убийцей мужчин»[128]. Однажды молодой священник пригласил ее выпить чаю в алтаре[129], а потом притянул к себе на колени. Когда она его оттолкнула, он уже успел запустить руку ей под платье – а потом еще и заявил, что это она согрешила, соблазнив его.
Иногда Нора с Мэри надевали брюки, шейные платки и тяжелые ботинки. Заправляли волосы под шляпы и дефилировали по Эйр-сквер, прикидываясь мужчинами. Мэри вспоминала, что однажды услышала, как дядя Томми, шагая им навстречу, насвистывает любимую мелодию. «Мой друг, мой свет, тебя прекрасней нет». Они прошли от него на расстоянии его крепкой трости, и Мэри пробормотала басом: «Доброй ночи», как будто они все трое только что пили вместе пиво. Дядя Томми озадаченно приостановился, но две фигуры стремительно удалились и, свернув за угол, неудержимо захохотали, радуясь своему триумфу[130].
Получив от Джойса письмо, Нора передумала. 16 июня 1904 года они встретились на дублинской Меррион-сквер и вместе дошли до Рингсенда, пустого поля рядом с доками на восточной окраине города, где река Лиффи впадает в залив. Фонарей здесь не водилось, молодые люди оказались наедине. Она прижалась к нему, он чувствовал, что от надушенного платочка, приколотого к ее одежде, пахнет бальзамином и розой[131]; он вспыхнул, когда ощутил, что она аккуратно расстегивает ему пуговицы. Она вытащила из брюк его рубашку, ловко просунула внутрь пальцы и взялась за дело[132]. Когда он застонал, она посмотрела на него и фыркнула: «Что такое, дорогой?»[133] То был важный момент в истории литературы.
Джойс пытался прикидываться незаинтересованным, продолжал свои выходки и все же снова и снова заглядывал в отель Finn’s, чтобы увидеть Нору, смущая ее своей одеждой и обувью. Его письма к ней резко контрастировали с его внешностью – были строго формальными. Он упорно подписывал их «Джеймс Джойс» или «Дж. А. Дж.», а иногда забавными псевдонимами – но никогда «Джим». Она следовала его примеру: «Н. Барнакл», иногда «Нора Барнакл». Он упорно называл ее при встречах «мисс Барнакл» и к августу все еще не придумал, как избавиться от официоза. «Как мне подписаться?»[134] – вопросил он как-то раз и потом перестал подписываться вовсе.
Зато он писал ей про ее низкий голос, коричневые туфли и поцелуи, которые птичками садятся ему на шею[135]. А лето все катилось вперед, и дни в разлуке делались все длиннее. К середине июля Джойс уже начинал раздражаться и ревновать, если не видел ее два вечера подряд[136]. Он забрал у нее перчатку, чтобы коротать время до следующей встречи, ночью расстегивал ее и оставлял рядом с собой, и она вела себя совершенно прилично, писал он, как и сама Нора[137].
Мало кто одобрял их отношения. Ведь мисс Барнакл была всего лишь горничной, поэтому Дублин считал, что, несмотря на все невзгоды их семейства, Джеймс Джойс достоин лучшего. Его брат Стэнни полагал, что лицо у нее «простоватое»[138]. Отец к их отношениям относился несерьезно и рассмеялся, услышав ее фамилию. «Барнакл? Ох, она же никогда от него не отвяжется»[139][140]. Друзья Джойса даже оскорбляли ее в его присутствии. Их удивляло, что Джойс заинтересовался такой малообразованной женщиной – девчонка из Голуэя окончила только среднюю школу. Косгрейв был убежден, что долго это не продлится, и, чтобы позлить Джойса, а заодно напомнить, что первым с ней познакомился именно он, называл мисс Барнакл по имени[141]. Джойс прикидывался, что их мнение по этому вопросу ему столь же безразлично, как и по всем остальным, вот только оказалось все не так-то просто. «От каждого их словечка сердце мое швыряет, как пичужку в бурю»[142], – сознавался он.
Джойс пока плохо понимал, как сильно серьезные романтические отношения повлияют на его жизнь как писателя. Да, он позер, но писательство для него – не поза и не мимолетное увлечение. Это его суть. В Дублине 1904 года в том, чтобы объявить себя писателем, не было ничего постыдного. Начинающему художнику не приходилось бояться обвинений в претенциозности и наглости. И даже если Ирландия, на чем настаивал Джойс, профукала своих писателей, искусство оставалось вещью значимой и, как любая значимая вещь, требовало самопожертвования. Джойса мучил другой вопрос – впишется ли Нора в его творческую жизнь. Он разрывался между изоляцией, которую так культивировал после запрета его статьи, и жаждой обрести родную душу – эта жажда родилась при написании «Портрета художника».
Все это он попытался объяснить в длинном, довольно окольном письме к Норе. Писал, что уже много лет назад порвал с католицизмом и с тех пор все его поступки – часть битвы с церковью. Но не только с ней. Все мироздание ущербно – столько наций, похожих на бивуаки, куда набились целые семьи, точно злополучные посылки, отправленные в никуда. «С какой стати мне должна быть близка идея о доме?»[143] – вопрошает Джойс, и действительно, он же вырос рядом с безответственным отцом, который медленно убивал свою жену и сильно испортил жизнь тем своим детям, которые не умерли совсем рано. Джойс опасался, что станет повторять отцовские ошибки. Нора хотела стабильности, он был бродягой. При этом подчеркивал, что ждет от нее не только ласк. Намекал, что готов ради Норы отказаться от некоторых вещей, хотя дальше намеков дело в письме не идет. Он хотел, чтобы она попыталась разглядеть его настоящего за всеми этими словами и отыскала его – прячущегося за ними, как ребенка.
А вот требования к тому, как именно Нора должна продемонстрировать свою любовь, сформулированы чрезвычайно четко. Ей придется отказаться от тех условностей, которых он не приемлет: брак, церковь и дом. Он хотел, чтобы она либо бросила его сразу, либо направляла его через все «главные потоки жизни». Норе предписывалось тщательно изучить это письмо, потому что на его страницах содержалась загадка, которая сама себя разгадывает[144]. За каждым откровением следовал пассаж, написанный подчеркнуто невнятно. Чего именно он от нее хотел, кроме ласк? Она не ответила – он написал снова, умоляя о незамедлительном отклике. В ответ получил тринадцать писем[145].
В конце августа Джойса выгнали из дома[146], в результате ему пришлось осесть у Оливера Гогарти в приморской сторожевой башне. Гогарти жил в одной из многочисленных башен Мартелло[147], которые были построены на восточном побережье Ирландии, чтобы отражать вторжение Наполеона. В 1900 году военное министерство сняло эти башни с эксплуатации, гаубицы и поворотные орудия были демонтированы, пороховые склады опустошены, а сами башни заброшены. Гогарти арендовал гранитную башню в Сэндикоуве, в девяти милях к югу от Дублина, за восемь фунтов в год.
Для Джойса эта прибрежная башня стала вынужденным пристанищем. Гогарти здесь, среди прибрежных трав, провел вольные детские годы. Разговоры перетекали от сложной философии к ехидному богохульству. Гогарти прикрывал глаза и призывал все свои медико-спиритические силы, дабы тромбоциты и лейкоциты Иисуса проникли в вино причастия, Джойс тоже не отставал – придумал собственную венерологическую версию молитвы, которую читают в конце мессы:
Архангел Михаил, защитник наших задниц, укрепи нас в час соития; оборони нас от злых козней Змия Сифа; молим смиренно о господнем его уничижении, а ты, о Вождь небесного воинства, низвергни сифилис во ад, а с ним всех духов скверны, что бродят по земле на погибель членам. Аминь[148].
В башне Джойс пробыл недолго. Серьезная размолвка – по словам Гогарти, он просто из шалости выстрелил над головой приятеля из пистолета[149] – заставила Джойса поспешить с тем, что он планировал много месяцев: глухой ночью он прошагал четырнадцать километров до Дублина, чтобы навеки покинуть Ирландию[150]. На следующий вечер он ждал на Меррион-сквер Нору, в надежде, что она бросит все, чтобы с ним соединиться. Он не стал спрашивать напрямую, готова ли она к отъезду. Вопрос сформулировал так: «Меня хоть кто-то понимает?»[151]
Сама Нора Барнакл в свое время уехала из Голуэя одна, глухой ночью. Не попрощалась ни с матерью, ни с Мэри О’Холлеран. Собираясь ненадолго сбежать из дома, она всегда говорила матери и дяде Томми, что вечером пойдет с Мэри в церковь. Подруги шли к церкви аббатства неподалеку от Эйр-сквер, и, проговорив достаточно молитв, чтобы не вызвать подозрения, Нора выскальзывала наружу, чтобы встретиться с Уилли Малвахом, единственным протестантом на Мэри-стрит[152]; подруга же дожидалась ее на церковной скамье. Нора с Уилли отправлялись туда, где дядя Томми их точно бы не нашел, и через много часов она возвращалась в храм с подробностями и коробочкой конфет-помадок.
Но обманывать дядю Томми бесконечно не вышло. Когда он запретил ей встречаться с Уилли, она стала видеться с ним даже чаще. Она не была влюблена в Уилли, но ей очень нравились свобода и азарт, а еще она была счастлива. Но однажды вечером, возвращаясь домой, она услышала постукивание его трости и «Мой друг, мой свет, тебя прекрасней нет». Ей даже не понадобилась оборачиваться. Дядя Томми пошел за ней следом[153].
Едва они вошли в дом, дядя Томми выгнал мать Норы из комнаты и принялся избивать блудливую суку-племянницу своей сделанной из терновника тростью[154]. Нора с криком повалилась на пол, обхватила его колени, мать же слушала из-за двери. Девушка лежала на полу, свернувшись клубочком и дрожа, точно сердитый кулачок, пока ее осыпали ударами по спине и ребрам.
На следующий день Нора начала приводить в исполнение свой тайный план – разузнавать, где можно найти работу, потихоньку собирать вещи, купила билет до Дублина в один конец – и к концу недели сбежала. Нора Барнакл бросила все, чтобы перебраться в город, которого никогда не видела, и начать жизнь, в которой никого не знала. Ей было девятнадцать лет, и она наконец начала жить, как считала нужным[155].
Так что, когда Джойс спросил: «Меня хоть кто-то понимает?», Нора ответила: «Да».