Первая поправка не могла защитить ни «Улисса», ни другие книги, которые американские власти сожгли до него. Свобода слова, которую американцы считают одной из основ демократии, стала настоящей свободой только к середине ХХ века. Когда был принят Билль о правах, Первая поправка якобы защищала граждан от «предварительных ограничений», запрещая федеральному правительству препятствовать любой публикации до того, как она будет напечатана. При этом за властями сохранялось право запретить распространение любых материалов, «дурно воздействующих» на обычного читателя, и любая подрывная идея (в том числе являющаяся простым изложением фактов[1729]) могла попасть под запрет, если ее публиковали или оглашали публично. Даже если высказывание и не считалось подрывным, отдельный штат, например Нью-Йорк или Огайо, мог наложить на него запрет, поскольку судьи исходили из того, что Первая поправка действует только на федеральном уровне. Представление о том, что Конституция защищает свободу слова как от федеральных, так и от местных властей, начало формироваться только в 1925 году[1730].

После появления Закона о шпионаже суть Первой поправки стала видоизменяться. В паре решений Верховного суда за 1919 год, касающихся памфлетов, направленных против участия в войне, судья Оливер Уэнделл Холмс косвенным образом расширил диапазон Первой поправки. А именно: он сократил область не подпадающих под нее высказываний от имеющих «дурную направленность»[1731] до тех, которые представляют собой «очевидную и непосредственную опасность»[1732] для общества. Еще решительнее Холмс сформулировал свое инакомыслие в деле «Абрамс против Соединенных Штатов»:

Когда станет ясно, что время вносит коррективы во всевозможные противоборствующие убеждения, возможно, люди уверуют – причем не исключено, что даже сильнее, чем в основы собственного поведения, – в то, что общего блага, к которому все стремятся, проще всего достичь через свободный обмен идеями, что лучшей проверкой на истинность служит способность мысли победить в рыночной конкуренции и что истина – это единственная территория, где можно невозбранно исполнять задуманное[1733].

Свобода слова была конституционной свободой, поскольку она создавала условия для постижения истины, а точнее – формировала свободный рынок идей. Вот только Холмс считал, что рынок этот открыт не всем идеям. В Первой поправке прежде всего имелись в виду откровенно политические высказывания, целью которых было лучшее будущее всего общества. Именно через свободу слова обществу проще всего было достичь стабильности в тревожные времена, когда нелегко приходится всем противоборствующим убеждениям, но при этом сама по себе свобода слова не являлась противоборствующим убеждением. Она скорее была способом противодействия политическим сомнениям. Так что взывать к Первой поправке при защите романа вроде «Улисса» – даже если бы в нем и не было непристойностей – было попросту абсурдно.

Одним из немногих людей, считавших, что «Улисса» все-таки можно легализовать в США, был адвокат по гражданским правам по имени Моррис Эрнст. Рассчитывать на Первую поправку не приходилось, однако Эрнст полагал, что сможет не только убедить федеральное правительство, что «Улисс» обладает номинальной ценностью на рынке идей. Он убедит правительство, что «Улисса» необходимо признать современной классикой.

Эрнст был сыном еврейского иммигранта из Чехии[1734], который прибыл в Штаты с биркой на шее – на ней был написан адрес родственника. Семья его то преуспевала, то беднела[1735]. Часть детства, пришедшегося на 1890-е годы, Моррис провел в Нижнем Ист-Сайде, одном из самых неприглядных кварталов, но потом семья перебралась в Гарлем, а позже в Верхний Ист-Сайд. В годы семейного благополучия Эрнст учился в школе Хораса Манна, готовился там к поступлению в университет, был зачислен в Колледж Уильямса, поскольку недобрал баллов в Гарвард (письмо с отказом в зачислении он сохранил, чтобы вдохновляться на дальнейшие свершения[1736]). По окончании университетского курса он из чистой прихоти поступил на вечернее отделение Нью-Йоркской юридической школы, а зарабатывал тем, что продавал мебель. Открыл, тоже из чистой прихоти, вместе с двумя друзьями небольшую юридическую фирму, которая потом процветала долгие десятилетия.

Эрнст отличался не столько ученостью, сколько чутьем. Его партнеры копались за него в законах, а сам Эрнст блистательно выступал в суде. Был остроумен, убедителен, а еще оставался идеалистом. Судья Брандейс завещал Эрнсту свою лампу, которой пользовался в Верховном суде, и Эрнст считал, что лампа с ним разговаривает, когда он работает при ее свете[1737]. В 1920-е годы он стал одним из ведущих советников Американского союза защиты гражданских свобод и бесплатно брался за дела о нарушении прав граждан. Когда его пригласили вступить в Американскую коллегию адвокатов, Эрнст пожелал узнать, принимают ли туда афроамериканцев[1738]. Из Коллегии прислали вежливые извинения: простите, мистер Эрнст, мы были не в курсе, что вы негр.

Мышление Эрнста как юриста определили его бурные юношеские годы. Он считал неуправляемую смесь людей и представлений на холмсианском свободном рынке величайшим достоянием Америки[1739]. Но если Холмс видел в свободе слова источник стабильности, то Эрнст считал, что она должна двигать культуру вперед. Цензура – это тактика, которую замшелые бюрократы применяют ради того, чтобы остановить естественное бурление демократии[1740], и, по его мнению, организации вроде Общества по искоренению пороков служат властям нравственными инструментами. Цензура появляется, когда власть имущие, наживающиеся на статус-кво, объединяются с моралистами, считающими, что общество перманентно находится на грани краха.

Борьба за свободу книгоиздания была для Эрнста борьбой за принцип самоуправления, который лег в основу Американской революции. Эрнст не видел четкой границы между идеями из области политики и области секса – от сожжения книг дрожь проходила по всей культуре. Он писал, что цензура «проникает в подсознательные закоулки разума»[1741]. Она меняет во всей стране подход к науке, здравоохранению, психологии и истории. По мнению Эрнста, только викторианские недоумки могли считать, что Римская империя пала из-за разложения нравов.

Сильнее всего в цензуре бесила ее оголтелая произвольность. Случалось, что под запрет попадали книги, которые прежде распространялись свободно годами. Таможенники признавали книгу легальной, а потом почтовая служба накладывала на нее запрет. Судья или присяжные могли сегодня книгу оправдать, а завтра приговорить к сожжению, да и формулировки в статутах только усугубляли невнятицу. Закон Нью-Йорка, по словам Эрнста, описывал запрещенную литературу «шестью убийственными прилагательными»[1742]: непристойная, безнравственная, развратная, аморальная, неприличная и омерзительная – при каждом пересмотре законотворцы добавляли к списку новые слова. Прилагательные множили, чтобы замазать невнятность имеющихся определений. В чем разница между «непристойной» и «развратной»? Если тот или иной судья был не готов признать книгу «безнравственной», прокурор мог возразить, что она все равно «омерзительная», – при этом все определения оставались субъективными. Из-за непрописанных стандартов законы против непристойности обретали особую силу, поскольку писатели и издатели, которых пугала сама мысль о судебном преследовании, старались даже не приближаться к опасным границам. Рынок идей давила тирания неопределенности.

Борьбу с этой тиранией Эрнст начал с того, что стал защищать права сторонников контроля над рождаемостью. В 1928 году выступил как защитник выпущенного Мэри Уэр Деннет справочного пособия под названием «Сексуальная сторона жизни»[1743], которое пользовалось огромным спросом по всей стране. Деннет поступали заказы из школ, медицинских учреждений, Ассоциации молодых христиан. «Сексуальная сторона жизни» распространялась почти десять лет, и только в 1926 году почтовая служба запретила ее за нарушение закона Комстока. Деннет подозревала, что ей таким образом отомстили за открытую критику почтового ведомства; она обратилась к советнику Американского союза защиты гражданских свобод Артуру Гарфилду Хейсу и попросила вмешаться. Хейс как мог пытался расширить юридическую силу Первой поправки, однако судебные решения периода Первой мировой войны однозначно давали понять, что суды не готовы снимать запрет, наложенный почтовой службой.

Два года спустя за дело Деннет взялся (бесплатно) единственный другой член правления Союза, который готов был бороться за свободу «неполитических» высказываний. Морис Эрнст хотел, чтобы в Мэри Уэр Деннет увидели жертву обнаглевших цензоров, – и правительство немало ему в этом посодействовало. Вскоре после того, как Эрнст вмешался в происходившее, один из инспекторов почтовой службы прислал Деннет письмо-наживку, в котором просил продать ему экземпляр «Сексуальной стороны жизни». Книга пришла по почте, и против Деннет было выдвинуто уголовное обвинение в непристойности. Когда ей вынесли приговор в федеральном суде, общественность возмутилась, а к тому моменту, когда в 1930-м Эрнст выиграл дело в апелляционном суде, оно успело стать настолько громким, что в Союзе решили открыть новый фронт борьбы за свободу слова, – и Моррис Эрнст стал одним из вождей этого движения.

В следующем году Эрнст выиграл в федеральном суде еще два дела о непристойности – речь шла о двух книгах доктора Мэри Стоупс: справочнике для супругов под названием «Супружеская любовь» и медицинской брошюре под названием «Контрацепция». Процесс пошел. Единственная проблема заключалась в том, что Эрнсту не удавалось добиться признания конституционных свобод. Каждый раз, когда он заявлял, что Первая поправка защищает право отдельного человека распространять материалы сексуального характера, судья тут же отвергал его аргумент[1744]. Мол, не только книги про беременность и репродуктивную систему не имеют ничего общего с Первой поправкой, но и аргументы Эрнста, апеллирующие к конституции, явно идут вразрез с федеральным и местными законами Комстока, каковые нерушимы, ибо существуют уже не первое десятилетие.

Пришлось Эрнсту по-иному открывать доступ на рынок идей. Вместо того чтобы расширять спектр действия Первой поправки, он решил пощипать цензуру, сузив юридический смысл слова «непристойный». Но и этих первых побед оказалось недостаточно. При всей своей значимости они лишь подтвердили то, во что в Америке и без того уже верили: просвещение в области секса не является непристойностью. Эрнст понемногу подтачивал режим цензуры, хотя на самом деле ему хотелось ударить по нему кувалдой.

В августе 1931 года, всего через несколько недель после того, как было выиграно дело «Контрацепции», Эрнст обнаружил подходящую возможность. Один из сотрудников его юридической фирмы, Александр Линди, услышал, что Джеймс Джойс ищет американского издателя для «Улисса», и связался по этому поводу с сестрой Сильвии Бич Холли[1745]. Эрнст и Линди выбрали самый подходящий момент. Джойс отчаянно нуждался в деньгах, а до Сильвии Бич дошли слухи, что Сэмюэль Рот собирается пустить в продажу еще один тираж романа[1746]. На сей раз, как ей передали, планировалось выпустить двадцать тысяч книг. Рынок накроет волна контрафактных экземпляров, и Сильвия Бич бесилась от мысли, что пираты прикарманят всю выручку.

Впрочем, хотя через целых десять лет после суда над The Little Review «Улисс» так и оставался на нелегальном положении, сразу несколько американских издателей уже готовы были защищать книгу в суде, а фирма Морриса Эрнста – оказывать им юридическую поддержку. В записке Эрнсту Линди едва сдерживается: «Это будет самое громкое дело о непристойности в истории права и литературы, и я готов на все, только бы приступить»[1747].

Впрочем, приступить оказалось непросто. Эрнст не согласился заниматься делом бесплатно, а потенциальным издателям, готовым оплатить его услуги, неожиданно начала вставлять палки в колеса Сильвия Бич. В 1930 году Джойс передал Бич мировые права на «Улисса», чтобы самому не платить юристам, которые боролись с пиратством Сэмюэля Рота[1748]. Издатели же, внезапно заинтересовавшиеся «Улиссом», делали вид, что никакого такого договора не существует[1749]. Во всех их деловых предложениях Сильвия Бич именуется «представителем», а не владельцем прав, и напрямую к ней никто за правами не обращался.

Бич рассвирепела и, предварительно спросив совета у Хемингуэя[1750], высказалась со свойственной ей резкостью. Она требовала для Джойса 20% от розничной цены книги, а также аванс в 5000 долларов[1751]. Себе за права на издание «Улисса» она просила 25 000 долларов, поясняя: это «скромная сумма, учитывая, какую ценность представляет для меня "Улисс"»[1752]. Но сумма была абсурдной. Издатели не были способны заплатить и половины за какой бы то ни было роман иностранного автора, не говоря уж о вышедшей десять лет назад книге, представлявшей собой юридический кошмар. Издательство Curtis Brown, один из самых серьезных претендентов, выдвинуло контрпредложение[1753]: 10% потиражных – или 15, если Джойс напишет предисловие. Вместо 5000 аванса они предлагали тысячу, а требование Бич заплатить еще и ей полностью проигнорировали.

Когда претенденты осознали суть ее требований, предложения перестали поступать вовсе. В октябре 1931 года Эрнст встретился с наиболее вероятным издателем, Беном Хюбшем, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Он просил гонорар в 1000 долларов[1754] и предупредил Хюбша, что расходы на адвоката могут вырасти до 8000 долларов, если дело дойдет до Верховного суда. К декабрю, когда стало ясно, что Сильвия Бич не собирается менять свои условия, Хюбш отказался от мысли опубликовать «Улисса»[1755]. Американские издатели не выходили к ней со встречными предложениями, они попросту отказывались платить. Джойс оказался связан по рукам и ногам договором, которого сам же когда-то и добивался.

Впрочем, осталось одно издательство, готовое продолжать разговор, – Random House. Как только Хюбш вышел из игры, Беннетт Серф связался с Моррисом Эрнстом и обсудил перспективы возможного судебного разбирательства. Серф был уверен, что, если ему удастся напечатать первое легальное американское издание «Улисса», для Random House это станет прорывом – они выпустят в свет «первое действительно важное коммерческое издание»[1756], как он писал впоследствии. Шум вокруг «Улисса» не утихал с тех пор, когда власти начали сжигать ввезенные из Парижа экземпляры. Книга Джойса соединяла в себе все, что требовалось Серфу: гарантированный коммерческий успех и безусловные литературные достоинства. Громкий судебный процесс только увеличит продажи – книга попадет во все газеты. В результате Random House станет более узнаваем – компания, которой всего шесть лет, займет заметное место в отрасли.

Единственной проблемой оставался Shakespeare and Company. Беннетт Серф писал Эрнсту: «Не знаю, что мы будем делать, если Сильвия Бич не откажется от своих непомерных требований»[1757]. Серф наверняка согласился бы платить ей скромные потиражные, но когда узнал от Хюбша (тот много месяцев вел с ней переговоры) о ее запросах, пришел к выводу, что с ней невозможно иметь дело – а потому даже и не пытался.

Как выяснилось, Серфу и не пришлось. Когда Бен Хюбш вышел из игры, отчаяние Джойса сменилось негодованием. Он требовал, чтобы Бич согласилась взять у Хюбша деньги, однако ее несусветные требования, по сути, сделали «Улисса» жертвой сексизма издателей; Джойс выждал полгода, за которые ничего не изменилось, после чего попытался вернуть права на книгу. Самостоятельно он этого сделать не мог. Тогда один из его давних дублинских приятелей, Падрайк Колум, начал наведываться в Shakespeare and Company и уговаривать мисс Бич отказаться от прав на издание. Подробности этих диалогов она изложила в своих воспоминаниях:

– И какие у вас вообще права на «Улисса»?[1758] – спросил Падрайк.

– Договор же есть? – спросила она. – Или это выдумка?[1759]

– Нет никакого договора. Этого вашего договора не существует.

Она заверила, что существует, еще как.

Колум в результате заявил:

– Вы действуете вразрез с интересами Джойса.

Она десять лет была неизменной заступницей Джойса и после этого обвинения просто лишилась дара речи. Когда Колум вышел из магазина, она сняла трубку, позвонила Джойсу и заявила, что со своей толстой синей книгой он волен делать все что угодно[1760]. Она отказывается от всяческих прав. Сильвия Бич вышла из орбиты «Улисса» точно так же, как и вошла: стремительно, без формальностей, поддавшись на лукавые уговоры Джойса.

Договор с Random House был подписан в марте 1932 года[1761]. Джойсу причитался аванс в 1000 долларов и 15% потиражных. На этот момент судьба «Улисса» полностью зависела от взаимоотношений между его будущим издателем и его адвокатом. В определенном смысле Беннетт Серф и Моррис Эрнст оказались самыми что ни на есть гармоничными партнерами. Оба были амбициозными авантюристами, оба сознавали значимость гласности. Но между ними существовали некоторые противоречия. Эрнст подозревал, что Серф втайне питает к нему недобрые чувства[1762] – возможно, потому, что Эрнст сделал слишком уж хитроумное предложение. Чтобы рассеять тревоги Серфа касательно издержек по судебному делу о непристойности, Эрнст предложил защищать «Улисса» бесплатно, если Random House потом согласится платить ему потиражные. Он хотел 5% от стоимости первого издания[1763] и по 2% – от допечаток. Оба шли на риск: в случае проигрыша Эрнсту пришлось бы дорого за это заплатить. Random House предстояло дорого заплатить в случае выигрыша. Сделка получилась честная.

Эрнсту нужна была затравка для начала работы. Он ждал, когда федеральные власти конфискуют сколько-то экземпляров «Улисса», – только после этого он мог оспорить позицию государства; несмотря на его недавние победы, закон Комстока со временем, похоже, только укреплял свою власть – Верховный суд раз за разом подтверждал право государства осуществлять надзор за материалами, которые распространялись через почтовую службу по разным штатам[1764]. Запрет на «Улисса» действовал уже десять с лишним лет, а кроме того, почтовая служба не давала разрешения на распространение ни одной похожей на него книги.

Эрнст решил, что не станет оспаривать закон Комстока. Вместо того чтобы рассылать экземпляры «Улисса» почтой по всем США, Random House может повторить то, что читатели «Улисса» проделывали с 1922 года: нарушить федеральный закон и ввезти книгу из-за границы. В этом случае Random House нарушит не закон Комстока, а Закон о тарифах[1765], запрещающий ввоз непристойных материалов. Серфу и Клопферу не придется печатать свое издание и рисковать тем, что тираж уничтожат. Им всего лишь понадобится ввезти один экземпляр из Парижа и дождаться его конфискации. Их задача – добиться легализации «Улисса» федеральным судом, а легализация одного экземпляра – то же самое, что и легализация тысячи.

Такая стратегия снимала сразу несколько проблем, прежде всего – так никого из сотрудников Random House не посадят. В законодательстве оговаривалось производство по вещному иску – то есть под суд попадет именно сама книга, а не тот, кто ее ввез. Имелись и технические преимущества. Если закон Комстока объявлял нелегальным все «непристойное, безнравственное, развратное, аморальное, неприличное и омерзительное», по Закону о тарифах запрещался ввоз лишь «безнравственных» материалов. Эрнсту придется оспаривать не шесть убийственных прилагательных, а только одно.

Тем не менее план был не слишком надежным. Даже если «Улисса» признают легальным по Закону о тарифах, почтовая служба все равно может выдвинуть обвинения по закону Комстока, и уже сложилась долгая история преследования одной и той же книги в рамках двух разных законов. Эрнст рассчитывал, что, если суд примет решение о легализации «Улисса», с него автоматически снимут все федеральные и местные обвинения в безнравственности. Требовалось не просто победить. Требовалось добиться громкой победы.

Аргументация Эрнста строилась на том, что «Улисс» – это «современная классика», а классика не может быть непристойной[1766]. Эрнст не собирался защищать аморальные пассажи Джойса – он хотел изменить суть аргументации и превратить судебное разбирательство непристойности в обсуждение литературной ценности. Вот только для этого нужно было получить мнение литературных критиков, которое примут в качестве свидетельских показаний – что было почти невозможно. В американских судах по-прежнему считалось, что литературные достоинства книги никак не влияют на ее непристойный характер. В зале суда книгу должны оценивать так же, как и на рынке: как самостоятельную единицу.

Эрнст полагал, что разделять книгу и мнение о ней специалистов недопустимо, но суды не внимали, в чем Эрнст убедился на собственном горьком опыте. Когда в 1927 году он впервые участвовал в суде о непристойности, судья отстранил всех свидетелей[1767], которых Эрнст привел защищать попавший под удар роман. Эрнст смог только зачитать в присутствии присяжных список возможных свидетелей, дело же проиграл. Через год предпринял вторую попытку[1768]. Составил список из десятков преподавателей, врачей и социальных работников, которые готовы были дать показания в защиту «Сексуальной стороны жизни». Судья снова ему отказал.

Потом ему вдруг пришло в голову: а почему не поместить мнения специалистов прямо в книгу? Если похвальные отзывы станут неотделимой частью экземпляра «Улисса», конфискованного властями, они неизбежно окажутся в качестве вещественного доказательства в суде, где Random House будет опротестовывать изъятие своей собственности таможней. Таким образом похвалы критиков удастся протащить в зал суда. Даже если судья не станет их зачитывать, Эрнст сможет построить на них свою аргументацию, ведь от них просто так уже не отмахнешься. Тем самым ход федерального суда он выстроит еще до его начала. Беннетт Серф отправил парижскому секретарю Джойса Полю Леону подробные инструкции[1769]: приобрести экземпляр последнего издания «Улисса», обзавестись хвалебными отзывами ведущих критиков, вклеить внутрь на передний форзац.

Посылка, содержавшая нелегальный экземпляр «Улисса», должна была прибыть на пароходе «Бремен» 3 мая 1932 года[1770]. За день до доставки книги Эрнст от лица своей фирмы отправил письмо в таможню Нью-Йорка[1771], в котором проинформировал, что из Франции ожидается ввоз незаконного товара. Его следует досмотреть крайне внимательно и принять решение, нарушает ли он положения Закона о тарифах. Письма могло оказаться недостаточно. Серф переживал: если ни один экземпляр «Улисса» не конфискуют в течение двух недель, дело не попадет в суд до лета, придется потерять еще один издательский сезон. За день до швартовки «Бремена» в Нью-Йорке Александр Линди позвонил мистеру Хэндлеру из юридической службы таможни и сообщил, что именно находится на борту «Бремена»[1772]. Хэндлер поблагодарил его за сведения и заверил, что они будут настороже.

Но «Бремен» был огромным судном. Все пассажиры сходили на берег одновременно, и, как вспоминает Серф в своих мемуарах, таможенники были настолько перегружены, что им оказалось не до досмотров. Посылки и пассажиров они стремились выпустить как можно быстрее, штамповали все вслепую – сундуки, коробки, саквояжи, торопя довольных пассажиров:

– Не задерживайтесь. Следуйте дальше[1773].

«Улисс», как и почти всё в тот день, прошел через таможню и прибыл целым и невредимым в редакцию Random House на Пятьдесят cедьмой улице[1774].

Узнав об этом от Серфа, Эрнст впал в ярость. Они много месяцев планировали судебный процесс на федеральном уровне, где «Улисс» схлестнулся бы с Законом о тарифах, – и поэтому Эрнст отправился обратно в таможню с невскрытой посылкой[1775]. Прошел на территорию порта и растерялся. Как Хэндлер мог такое допустить? И как заставить таможенника обыскать ваши вещи?

Эрнст подошел к одному из агентов и потребовал, чтобы дежурный таможенник осмотрел пакет, который он принес. Агент его, похоже, не расслышал. Эрнст повторил громче:

– Я полагаю, что здесь содержится контрабанда, и настаиваю на осмотре.

Что-то новенькое. На посылке ясно значилось: «Бремен», а он прибыл уже два дня назад[1776]. Таможенник бросил на Эрнста косой взгляд, но Эрнст невозмутимо стоял и смотрел, как он вскрывает пакет.

– Ага! – воскликнул Эрнст в надежде, что винтики государственной машины наконец-то закрутились. – Экземпляр «Улисса» Джеймса Джойса. Какие мы молодцы, что проверили!

Но таможенника это не впечатлило.

– Да ладно вам, его постоянно ввозят. Мы и внимания не обращаем.

Эрнст пришел в отчаяние.

– Я требую, чтобы вы его конфисковали![1777]

Это уже был перебор. Таможенник жестом подозвал своего начальника.

– Этот хочет, чтобы я конфисковал у него книгу.

Начальник посмотрел на вспотевшего дядьку в слегка помятом костюме, потом на книгу, из-за которой началась вся заваруха. Из нее торчали какие-то бумажки[1778]. Брошюры и статьи на английском, французском и немецком. То были рекламные проспекты и листы со множеством подписей против Рота, собранные по всему миру. Некоторые листы были сложены, другие выпирали по сторонам, и все это было приклеено к переднему и заднему форзацам липкой лентой, напоминая самодельный скрап-альбом, посвященный каникулам. Начальник решил конфисковать у дядьки и книгу, и все эти непонятные бумажки.

Теперь у Беннетта Серфа и Морриса Эрнста были основания обратиться в федеральный суд.

Помощник таможенного инспектора сразу понял, что не хочет читать конфискованную книгу, которую несколько дней спустя положили ему на стол. По счастью, и не понадобилось. Он просмотрел архив министерства финансов по этому вопросу и обнаружил, что в 1928 году таможня Миннеаполиса конфисковала партию из 43 книг, среди которых были «Женские пороки», «Афродита» и семь экземпляров «Улисса» Джеймса Джойса. Таможенный суд вынес однозначное определение: «Даже поверхностного взгляда на упомянутые книги достаточно, чтобы подтвердить, что в них полно непристойностей самого гнусного и неподобающего толка»[1779]. Сборщику все стало ясно. Он тут же переправил книгу федеральному прокурору Южного округа Нью-Йорка – пусть федеральное правительство начинает процесс «изъятия, конфискации и уничтожения» в соответствии со статьей 305(а) Закона о тарифах 1930 года[1780]. Если книга признана непристойной, ее по закону надлежит «направить на уничтожение и уничтожить».

Сэм Коулман тоже не горел желанием читать книгу. Он занимал должность старшего помощника прокурора Южного округа Нью-Йорка. Сэм был человеком умным, выдержанным и – в возрасте 38 лет – одним из самых молодых обвинителей. Именно ему предстояло решить, будет ли правительство подавать в суд на «Улисса» Джеймса Джойса или не даст делу ход. Прошел месяц, Коулман прочитал меньше половины. Сознался Эрнсту и Линди, что не справляется, они предложили прислать ему в помощь литературоведческие разборы[1781], но Коулман предпочел сражаться с «Улиссом» самостоятельно. Еще почти через полтора месяца он добрался до последней главы.

…они всё хотят себе в рот сколько же удовольствия эти мужчины получают от женщины я еще чувствую его рот О Боже надо вытянуться во всю длину хочу чтобы он был тут или еще кто-нибудь с кем я могла бы внутри прямо как огонь или если бы я могла это приснить себе когда во 2-й раз он меня заставил кончить щекотал сзади пальцем я кончала наверно 5 минут ноги у него за спиной и еще потом должна была его обнимать О Боже хотелось закричать говно или хуй что угодно только бы не оставаться в таком уродском виде да потом еще морщины от напряжения неизвестно как бы он это принял когда ты с мужчиной надо чувствовать куда ты идешь но слава Богу не все такие как он другим нравится если ты очень деликатная в этих вещах я заметила разницу он в это время не разговаривает я сделала то самое выражение глаз волосы слегка распушились от возни язык выглядывает между губами к нему грубый дикарь четверг пятница один день суббота два воскресенье три О Боже я не могу ждать до понедельника[1782]

Молли Блум явно изменяет мужу. Коулман позвонил Линди и сказал, что, по его мнению, «Улисс» – «шедевр литературы»[1783]. Он стал ссужать книгу коллегам и пошутил, что «это единственный способ дать сотрудникам хоть какое-то литературное образование»[1784]. Еще он пришел к выводу, что в рамках федерального закона «Улисс» является непристойным. Но в силу литературных достоинств книги не ему принимать важное решение – подлежит ли книга судебному преследованию. Он хотел, чтобы окончательное решение принял его начальник, окружной прокурор Джордж Медейли.

Медейли тогда готовился баллотироваться в сенат от республиканцев Нью-Йорка[1785]. Он уже успел запятнать свою репутацию среди избирателей, поскольку преследовал рэкетиров и контрабандистов. Начинать суд за непристойность над известным романом в канун выборов было крайне неосмотрительно, а еще его настораживало участие в процессе Эрнста. Год назад этот юрист из Союза защиты гражданских свобод уже выставил коллег Медейли в дурацком виде, когда защищал от федеральной цензуры «Контрацепцию» доктора Стоупс[1786]. Медейли, которому не хотелось повторного позора, решил потянуть до конца выборов. Random House рассылал анкеты и сотнями собирал отзывы библиотек, книжных магазинов, писателей, журналистов и преподавателей о литературных достоинствах «Улисса» – Медейли сказал, что должен видеть их все, прежде чем примет решение[1787]. В середине ноября, уже после того, как Медейли проиграл выборы в сенат – Демократическая партия одержала верх по всей стране, – окружная прокуратура уведомила Морриса Эрнста, что американское правительство намерено судиться с «Улиссом»[1788]. Медейли согласился с Сэмом Коулманом: «Улисс» – важная книга, но это не повод не возбуждать против него дело.

Беннетт Серф хотел, чтобы суд состоялся как можно скорее[1789]. Он разослал 900 анкет, дабы заручиться мнением общественности об «Улиссе», – кстати, рассылки в библиотеки и книжные магазины заодно работали как реклама. Пошли слухи о грядущем суде над «Улиссом», и редакцию Random House завалили вопросами о том, когда же книга наконец выйдет[1790]. Встрепенулись даже киностудии – Warner Brothers связались с Джойсом по поводу покупки прав на экранизацию[1791]. Именно этого Серф и добивался. В начале мая, когда конфискованный экземпляр «Улисса» еще плыл на «Бремене», Серф планировал сдать их издание в типографию в течение лета[1792]. Однако к ноябрю 1932 года дата судебного заседания так и не была назначена, а прогнозы Эрнста были удручающе туманными. Дело попадет в суд «скорее всего не позднее марта»[1793], полагал он. Серф предупредил Эрнста: к тому времени интерес к роману спадет[1794].

С другой стороны, если они не выиграют суд, никаких продаж не будет вовсе. Эрнст не хотел торопить прокуратуру, поскольку Сэм Коулман пока что им симпатизировал и Эрнст стремился сохранить его доброе отношение. Если начать на него давить и требовать ускорить процесс, Коулман может настоять на том, чтобы использовать право государства зачитывать присяжным целые главы[1795]. А Эрнст вообще не хотел, чтобы присяжные прочитали хоть слово из «Улисса». Строго говоря, он вообще не хотел никаких присяжных. Он знал по опыту, что присяжные склонны к ханжеству. Человек, который на улице может ругаться нехорошими словами, почему-то начинает считать их неприличными, как только попадает в компанию двенадцати совершенно не знакомых ему обывателей. На судах против непристойных книг присяжные почему-то всегда становились невероятно добродетельными[1796]. Поскольку им давали указания оценивать воздействие этой книги не на них самих, а на среднестатистического гражданина, они начинали себе воображать, как книга подействует на гипотетическое лицо, куда более склонное к порочности, чем они сами.

Эрнст хотел, чтобы решение принял судья, и вознамерился найти судью благожелательного. Поиск идеального судьи вылился в многомесячные отсрочки – они старались уклониться от судей, известных своей враждебностью, каких было много в постоянно менявшемся графике работы судей Южного окружного суда Нью-Йорка. Судья Бонди слишком консервативен. Судья Кеффи тоже не подходит. Именно недружественные судьи вели заседания весь январь и февраль, и Эрнст принял решение дождаться кого-то поблагосклоннее – например, судью Паттерсона или судью Нокса.

Но больше всего Эрнст хотел, чтобы дело принял судья Вулси, который уже не раз выносил крайне мягкие приговоры по делам о непристойности. Именно Вулси легализовал «Супружескую любовь» и «Контрацепцию» доктора Мэри Стоупс. После вынесения первого приговора Эрнст, которому очень хотелось обзавестись новым соратником, подарил судье Вулси свою книгу про законы о непристойном поведении, причем с автографом[1797]. Собственно, это была пояснительная записка длиной в книгу, замаскированная под подарок; судья ее, может, и прочитал, но до конца она его не переубедила. Вулси отмел всю аргументацию Эрнста касательно Первой поправки, причем дважды, но сам он при этом был человеком культурным, заядлым читателем, ценителем литературы и любителем слов. Эрнст отметил, что, давая оценку смыслу слова «непристойный» в решении касательно «Супружеской любви», Вулси не стал ссылаться на правило Хиклина, а обратился напрямую к Оксфордскому словарю английского языка[1798].

Но график работы судей никак не хотел подстраиваться под Эрнста. В марте 1933 года районная прокуратура уведомила Эрнста, что участие в процессе Вулси или Нокса «даже не обсуждается на многие месяцы»[1799]. Судьи, председательствовавшие в апреле и мае, славились своей неуступчивостью[1800], а в конце мая судья Кокс отказался слушать дело по неким «техническим причинам»[1801]. Эти досадные многомесячные неудачи требовали не только терпения. Они требовали еще и соучастия Сэма Коулмана. Они не впервые встречались в зале суда[1802]. Коулман представлял государство на защите «Неугасимой страсти», написанного Стоупс продолжения «Супружеской любви», и вроде как остался удовлетворен победой Эрнста. К 1933 году Коулман и Эрнст стали едва ли не друзьями, и Эрнст решил испытать эту дружбу в деле.

В начале июня Коулману попался заголовок в The New York Times: «Очередное оспаривание запрета на "Улисса"». В заметке перечислялись основные сведения касательно дела, Random House и Беннетта Серфа – и весь этот рекламный материал был замаскирован под новости, которые Random, по подозрению Коулмана, решил вбросить перед судом. Впрочем, в самых дебрях заметки обнаружилась и подлинная новость: «Вчера стало известно, что [Серф] одержал предварительную победу, получив разрешение на ввоз одного экземпляра книги. Это стало возможным благодаря исключению из Закона о тарифах 1930 года»[1803].

Коулман пришел в ярость. В законе действительно имелся пункт, допускавший ввоз запрещенных книг в США, если министерство финансов признало книгу классикой. Исключение для классики, прописанное в Законе о тарифах, и стало причиной того, почему Эрнст так старательно собирал доказательства литературной ценности «Улисса». Эрнст был убежден, что литературные достоинства могут повлиять на вывод о непристойности, поскольку именно это и было прописано в пересмотренном Законе о тарифах. Откуда Эрнст узнал об этом изменении? Элементарно – он сам был его автором[1804]; связи вообще дело полезное.

Еще в феврале Эрнст и Линди отправили в Нью-Йорк второй экземпляр «Улисса»[1805] и подали министру финансов прошение пропустить его на основании исключения из закона. «Мы пришли к пониманию того, что, помимо древних классиков, существуют и современные. Если в современном мире и найдется книга на каком-либо языке, которая по праву может называться "современной классикой", то это "Улисс"»[1806]. Министр финансов с этим согласился, и к хору похвал, засунутых под обложки книг, прибавился голос государственного чиновника. Коулман понял, что попал в ловушку[1807]. Прошение Эрнст и Линди составили у него за спиной, причем в то время, когда его сотрудники месяц за месяцем помогали юристам защиты тормозить процесс и увиливать от одного судьи за другим. Даже не заходя в зал суда, Эрнст повторно выставил прокуратуру в дурацком свете.

Через три дня сотрудник Коулмана позвонил сотруднику Эрнста и заявил, что хочет отложить слушание до конца июня[1808], – от объяснения причин он уклонился. Эрнст и Линди выяснили, что председательствовать тогда будет судья Коулман (не имевший к Сэму никакого отношения), но они понятия не имели, кто он такой, а именно судья, выслушавший предварительное ходатайство, и должен председательствовать по ходу всего процесса. Они поспрашивали и выяснили, что судья Коулман – «упертый католик»[1809] и, судя по всему, худший вариант для их предприятия.

Линди прибыл в федеральный суд, где обнаружил, что судья Коулман с нетерпением ждет слушания предварительного ходатайства по делу, которое уже много месяцев пинали в графике с места на место; он наотрез отказался давать двухнедельную отсрочку. Через две недели будет председательствовать судья Кокс, пояснил судья Коулман, тот двумя месяцами раньше уже отказался от этого дела по «техническим причинам» и недвусмысленно заявил другим судьям, что не хочет вести процесс над «Улиссом». Прокуратура из вежливости предложила перенести слушание на следующую неделю. Судья посмотрел в календарь и заявил, что на это он тоже не согласен. На следующей неделе председательствует судья Паттерсон, ему это дело покажется обременительным – Паттерсон только оправился от пневмонии, и у него тяжело болен ребенок. Судья Коулман принял решение отложить слушание до следующей свободной даты, 22 августа[1810]. А кто будет председательствовать тогда? – осведомился Линди. Судья Вулси.

После восьми месяцев отсрочек Моррис Эрнст добился своего. Государство отказалось от своих прав на суд присяжных, а значит, решение по поводу легальности «Улисса» в США будет принято в прямых прениях с судьей. Именно Вулси и решит судьбу «Улисса».

Наступал очередной поворотный момент – самое время для всяческих знамений. Сильвия Бич недавно узнала, что папа римский случайно благословил экземпляр «Улисса», спрятанный под молитвенником[1811]. Трудно было сказать, добрый это знак или дурной. Random House получал по большей части дурные знаки. До Серфа и Клопфера доходили слухи, что «знаменитый пират» с Пятой авеню собирается воспользоваться шумихой, связанной с предстоящим судом, и быстренько выпустить дешевое издание, которое выбросит в продажу в тот самый день, когда «Улисс» получит легальный статус, а то и раньше. Серф спросил у Эрнста: «Можем мы написать ему какое-нибудь письмо, пригрозить судебным преследованием и конфисковать все отпечатанные экземпляры прямо в типографии?»[1812] Но и угрозой со стороны пиратов дело не ограничивалось – в Random House стали приходить подозрительные письма:

Джентльмены!

Прошу вас прислать мне конфиденциальным образом список изданных вами книг вроде «Декамерона» и прочих выпущенных у вас непристойных книг. Меня интересуют самые лучшие и самые непристойные. Очень прошу вести переписку конфиденциально.

Это очень напоминало грубый вариант провокационных писем, которые писал Комсток. Письмо так сильно походило на ловушку, что никак не могло быть ловушкой. Что это, шутка? Юридическая уловка? Отправить мистеру Блэку затребованный список значило признать, что Random House издает непристойные книги, – а это стало бы для государства сильным аргументом в деле «Улисса». Может, оно и отдавало паранойей, но трудно было отделаться от впечатления, что их пытаются подставить. Беннетт Серф немедленно написал ответ:

Дорогой мистер Блэк!

Мы получили Ваш запрос на список непристойных книг. Можем порекомендовать следующие:

«Так говорил Заратустра» Ницше

Автобиографию Бенджамина Франклина

«Воспитание Генри Адамса»

«Алису в Стране чудес» Льюиса Кэрролла

«Записки Пиквикского клуба» Чарльза Диккенса

Кем бы ни был этот Клод Блэк, либо он не понял шутки, либо она его не смутила. В ответ он поблагодарил Random House за список непристойных книг и спросил, могут ли они прислать ему одну из них для ознакомления[1815]. На сей раз Серф ответил без юмора. «У членов редколлегии "Современной библиотеки" нарастает подозрение, что нас дурачит некий специалист. Если Вы рассчитываете на продолжение этой переписки, просим прислать в следующем письме Вашу фотографию»[1816]. Мистер Блэк ответил, что фотографии у него нет. Зато есть хобби – он коллекционирует непристойности, – но намерен держать его в тайне. «Могу также вас заверить, что они предназначены исключительно для личного пользования, больше никто к этому не причастен». В Random House перестали отвечать на письма мистера Блэка[1817].