Годы, последовавшие за написанием «Улисса», Джойс посвятил погружению в еще более вязкий и непроглядный текст. «Поминки по Финнегану» напоминают колышущиеся волны сновидений. Слова выплескиваются за пределы своих значений, и синтаксис подобен реке, вышедшей из берегов; каламбуры столь же остроумны, сколь и сокрушительны. Джойс осознавал, что добрался до самого края английского языка[1665].

Миру мало и письмами пишет. Письмами человека месту и про что. Миру мнится он письмами носится. Письмами королю про сокровище от кота. Если вскладчину письмами пишется. Вскладку, десятку, вприкладку, внакладку вздымаем гладкое. Ни складу, ни ладу, кряду, по обряду, не в награду, не в отраду снимаем главного[1666].

И это еще один из самых внятных фрагментов. «Поминки по Финнегану» лишали Нору нормального сна. «Джим возится со своей книжкой, – жаловалась она подруге. – Я спать лягу, а он там сидит в соседней комнате и хохочет над собственной писаниной». Она вставала и колотила в дверь. «Джим, бросай писать или бросай хохотать»[1667].

«Поминки по Финнегану» не понравились почти никому. Прочитав в 1926-м отрывок, Эзра Паунд отреагировал так: «Я вообще ничего не понял. Пока сообразил разве что одно: вряд ли есть смысл вдаваться во все эти околичные парафразности, если только там не описано божественное озарение или средство от триппера»[1668]. Наихудшим оскорблением стало обращение в начале письма («Дорогой Джим!»). Новый роман не одобрила даже мисс Уивер. «Мне не больно по душе продукция вашей фабрики по оптовому производству каламбуров, – созналась она, – равно как и затемненность и невнятность намеренно запутанной системы языка. Как по мне, вы зря растрачиваете свой талант»[1669]. К тому моменту, когда мисс Уивер высказала свое неодобрение, Джойс растрачивал свой талант уже пять лет. «Возможно, Паунд и прав, – писал он в феврале 1927 года, – но назад дороги нет»[1670]. Над «Поминками по Финнегану» он будет работать еще 12 лет.

Джойса губили его же собственные добродетели. Сосредоточенность и целеустремленность только усугубляли изоляцию. Воинствующий эгоизм привел к полному уходу в себя, в тексте нарушилось равновесие между сокрытым и проявленным. На протяжении 17 лет он хранил в тайне название «Поминки по Финнегану», а любимой игрой стало просить желающих его угадать – творчество сделалось маскировкой. Джойс так углубился в работу, что все в его жизни превратилось в инструменты для достижения творческих целей, и рано или поздно инструменты становились деморализующими костылями. После завершения «Улисса» Джойс полностью зависел от поддержки мисс Уивер, а цензурные запреты отнюдь не облегчали ее задачу. В 1923-м, после очередной операции на глазах, она еще раз подарила Джойсу большую сумму – 12 000 фунтов[1671], то есть всего вложила в него 20 500 фунтов (более миллиона фунтов стерлингов в нынешних деньгах). Проценты, на которые жили Джойсы, составляли 850 фунтов в год после вычета налогов (более 40 000 фунтов в нынешних деньгах)[1672]. Но этого никогда не хватало. В 1927 году Джойс стал понемногу тратить основной капитал, и это постепенно приводило к сокращению дохода[1673]. С началом экономической депрессии он стал снимать еще больше денег.

Те же качества, благодаря которым Джойс стал выдающимся писателем, сделали его совершенно безжалостным человеком, и сильнее всех, пожалуй, страдала Сильвия Бич. Ей приходилось писать за него письма, оплачивать счета, забирать книги, покупать лекарства, вносить в типографию авансы за много месяцев до выхода тиража. Когда Рот начал печатать пиратские издания, Джойс решил, что организованного ею международного протеста мало. А съездила бы она в Штаты и лично все это пресекла. Бич покорно все это терпела, но когда в самый разгар истории с Two Worlds ей пришел нежданный счет на 200 фунтов, она не выдержала. «Скажу правду: хотя мои к вам приязнь и признательность не имеют границ, но не имеет их и ваша способность загружать меня работой, – писала она Джойсу. – В ваше отсутствие я не получаю от вас ничего, кроме приказаний. А в награду за мои неустанные труды ради вашего же благополучия я только и вижу, как вы путаетесь в собственных витиеватых мыслях и бесконечно жалуетесь». Работой он ее загружал немилосердно, словно испытывая, сколько она сможет выдержать. «И это по-человечески?»[1674]

Через несколько месяцев, в июне 1927-го, мать Бич арестовали в Париже – она проигнорировала обвинение в мелкой магазинной краже, – а когда ее выпустили, она приняла смертельную дозу наперстянки. Сильвия Бич до самого конца жизни скрывала от отца и сестер, что мать покончила с собой[1675]. Она перестала заниматься судебным преследованием Рота и стала понемножку отдаляться от Джойса.

А жизнь Джойса постепенно разваливалась. Одна из причин, почему работа над «Поминками по Финнегану» шла так медленно, состояла в том, что ему приходилось все больше времени уделять дочери и ее проблемам. В 1932 году, во время празднования пятидесятилетия Джойса, Лючия бросила в Нору стулом[1676]. Через несколько месяцев, после помолвки с мужчиной, которого она не любила (любила она Сэмюэла Беккета, который часто бывал у Джойса в 1929-м[1677]), Лючия впала в кататонию[1678]. У нее диагностировали шизофрению[1679], и после этого начались ее скитания по психиатрическим лечебницам. Джойс до последнего стоял на том, что с дочерью все в порядке, что ее невнятные высказывания – это проявление дара ясновидения[1680], что она самый гениальный человек в их семье. «Если во мне была хоть искра таланта, она передалась Лючии, и в ее голове вспыхнуло пламя»[1681]. Лючия, по словам отца, создавала собственный язык, который он почти полностью понимал. Джойс в терапевтических целях купил ей шубу[1682], что принесло так же мало пользы, как и лечение, которое назначали врачи (один советовал пить морскую воду[1683]). Когда в 1932 году Лючия второй раз попала в клинику, Джойс ее оттуда тайно вытащил[1684]. Если отец ее не навещал, она отправляла ему письма: «Скажи ему, что я кроссворд, и если он не против посмотреть кроссворд, пусть едет [меня навестить]»[1685]. Когда правда сделалась очевидной, Джойс счел себя виноватым.

Из-за болезни Лючии обострились и отношения Джойса с Норой. С годами ей все тяжелее становилось мириться с его разгулом и расточительностью, ссоры достигли такого накала, что она грозилась от него уйти. Один знакомый вспоминает, как помогал Норе складывать вещи, а Джойс умолял ее остаться на том основании, что без нее не справится, – причем зависимость его от Норы делалась тем сильнее, чем реальнее становилась перспектива жизни без нее[1686]. В 1928 году, когда Нору на две недели положили в клинику – лечить рак матки с помощью лучевой терапии[1687], – Джойс настоял на том, чтобы устроиться в соседней палате[1688]. Когда спустя несколько месяцев матку ей удалили, он поставил свою койку рядом с нею[1689], чтобы быть под рукой, пока она поправлялась. Она сносила недуг достойнее, чем он. По ходу лечения Норы Джойс писал мисс Уивер и рассказывал, что слушает, как сестры орут на пациентов в реанимации[1690], снаружи бушует буря – и все это действует ему на и так уже раздраженные нервы.

В возрасте под пятьдесят Джойс выглядел стариком. Тросточка из ясеня, с которой он, молодой холостяк, когда-то фланировал по Дублину, превратилась в Париже в трость слепца. Прохожие помогали ему перейти через улицу, в собственной квартире он натыкался на мебель[1691]. Норе приходилось наливать ему молоко и добавлять сахар в чай[1692], ходить по городу он мог только с ней под руку[1693]. В 1931 году он отказался от визита к мисс Уивер, решив, что в темных очках похож на замаскировавшегося закоренелого преступника. «Это мне наказание за неправедную жизнь»[1694], – писал он мисс Уивер.

Джойс не рисовался. Всего лишь пробовал сказать правду. Чтобы распознать сущность его неправедности, необходимо было вглядеться – и тогда она становилась зримой. В складках радужки формировались мягкие гранулематозные бляшки размером меньше миллиметра, а внутри этих бляшек-шанкров жили колонии бледных бактерий, по форме напоминавшие спираль, – они умели протискиваться в мышцы и волокна радужной оболочки. Эти бактерии называются Treponema pallidum. Джойс терял зрение, потому что у него был сифилис.

Бактерии, вызывающие сифилис, способны поразить любой орган[1695]. Первые шанкры появляются на коже и заживают за несколько недель, но Treponema pallidum попадает в кровоток и распространяется по организму. Бактерии заселяют кровеносные сосуды, кости, мышцы и нервы. Они могут проникнуть в сердце, печень, позвоночник и мозг. Treponema очень живуча, а значит, сифилис может вызвать самые разные проблемы со здоровьем – в зависимости от области поражения. В отличие от других венерических заболеваний, сифилис может спровоцировать что угодно – артрит, желтуху, аневризму, эпилепсию. Но главный страх тех, кто сходил к проститутке и потом обнаружил на коже неприглядный шанкр, – перспектива «паралитического слабоумия»[1696]. Проникнув в центральную нервную систему, бактерии начинают вызывать психозы, галлюцинации и резкие смены настроения – и все это сопровождается частичным или полным параличом. Джойс с детства страшно боялся последствий сифилиса. По ночам шептал слово «паралич» и дрожал, как будто слушая рассказ о привидениях.

Сифилис особенно часто поражает глаза[1697]. У Джойса было множество инфекций, вызванных сифилисом, – конъюнктивит, эписклерит, блефарит[1698], но самым частотным и разрушительным проявлением глазного сифилиса является ирит[1699]. Глазные приступы у Джойса повторялись регулярно, поскольку сифилис развивается через циклы роста и подавления бактерий. Внезапный приступ сменялся блаженным затишьем, потом недуг возвращался. Симптоматика, длительность и тяжесть болезни строго индивидуальны[1700] – Нора наверняка заразилась от мужа, но, судя по всему, болела в достаточно легкой форме. Только у трети сифилитиков болезнь проходит все три стадии. Джойс, к сожалению, оказался в их числе. Первый приступ ирита случился у него в 1907 году, когда ему было всего 25 лет, за следующие 14 лет было еще 12 приступов[1701]. К концу 1920-х инфекция подъедала его зрение уже два десятилетия.

Сегодня сифилис лечат инъекциями пенициллина, который стал доступен в 1942-м – через год после смерти Джойса. До появления пенициллина запущенные случаи сифилиса почти не лечились, а кроме прочего, Джойс был строптивым пациентом. Он не выполнял назначений, пропускал визиты к врачу, искал докторов, которые дадут ему те ответы, которые понравятся ему самому. Когда в 1922-м Джойс обратился к доктору Боршу, тот стал по мере сил его умиротворять[1702]. Чтобы получить согласие пациента на сфинктерэктомию (в 1923-м), Борш сказал ему, что это совсем легкая процедура, хотя она мало чем отличалась от иридэктомии[1703].

Куда серьезнее было то, что Джойс отказывался принимать препарат сальварсан[1704] – единственное имевшееся на тот момент средство, позволявшее эффективно бороться с сифилисом. У него были на то веские причины. Сальварсан – коммерческое название видоизмененного мышьякосодержащего вещества арсфенамина, то есть речь шла, по сути, о малых дозах яда. Пациентам случалось от него умереть, кто-то глох или впадал в кому. Но, с точки зрения Джойса, главной бедой сальварсана было не это. Он, писатель, отказывавшийся диктовать свои тексты, отчаянно пытался сохранить остатки зрения, чтобы продолжать работу, а доктор Борш вынужден был предупредить его, что среди побочных эффектов сальварсана есть слепота[1705]: лекарство убивает зрительный нерв примерно у одного из 40 пациентов. Когда Джойс отказался принимать сальварсан, доктору Боршу пришлось прибегнуть к лечению, направленному на купирование симптомов, а не устранение их причины, – состояние глаз Джойса все равно ухудшалось, но все-таки постепенно.

Похоже, что к 1928 году доктор Борш исчерпал все возможности лечения. Джойс явился к нему в клинику в крайне истощенном состоянии: при росте в 178 сантиметров он весил меньше 57 килограммов[1706]. Все это – истощение, инфицированные глаза, крайняя слабость и «большой волдырь»[1707] (по описанию самого пациента) на правом плече – говорило о том, что доктор Борш должен подобрать альтернативу сальварсану, а именно – препарат от сифилиса, который остановит распространение Treponema, заселившей весь организм пациента, но при этом не лишит его зрения.

Доктор знал один такой препарат: малоизученное французское лекарство под названием «галил»[1708]. Борш, видимо, вспомнил, что имел дело с галилом, когда во время войны служил во французской армии, – там инъекции галила делали тысячам зараженных сифилисом бойцов[1709], потому что он считался патриотической альтернативой немецкому сальварсану. Галил тоже был модификацией мышьяка – но не арсфенамина, а фосфарсенамина, химического соединения мышьяка и фосфора[1710]. По отдельности два этих элемента очень токсичны. Но в сочетании не столь ядовиты, как сальварсан. Чем дольше доктор Борш это обдумывал, тем отчетливее, видимо, понимал, что для Джойса галил – лучший вариант. Вряд ли этот препарат повредит ему оптический нерв, а еще у галила было полезное побочное свойство: от него улучшался аппетит[1711]. Джойс наберет вес, что ему и нужно.

Поскольку галил считался слабее сальварсана, врачи рекомендовали несколько инъекций[1712]. Так что в сентябре и октябре 1928 года Джойс периодически поднимался по унылой задней лестнице в глазную клинику доктора Борша и закатывал рукав. Врач вскрывал ампулу, содержавшую зеленовато-серый порошок[1713], смешивал меньше полуграмма галила с карбонатом натрия и водой и вводил Джойсу в вену – через день на протяжении трех недель[1714]. Не помогло. После Первой мировой войны врачи редко использовали галил в силу его неэффективности. Вот разве что после уколов у Джойса просыпался зверский аппетит[1715] – он набрасывался на ириски, пирожные с кремом и рахат-лукум[1716]. А вот сифилис, которым он страдал уже десять лет, к сожалению, не отступал.

Не исключено, что некоторые догадывались о причинах проблем Джойса с глазами. До изобретения пенициллина сифилис был самой распространенной причиной хронического ирита[1717]. Джон Куинн и Эзра Паунд, видимо, подозревали, что происходит, но молчали[1718]. Доктор Борш не подозревал. Он все знал. Какая вероятность, что у человека, не страдающего сифилисом, на протяжении десятилетий будут регулярно повторяться приступы ирита? Почти нулевая[1719]. Какая вероятность, что доктор Борш не смог диагностировать сифилис, – что, посмотрев Джойсу в глаза с помощью офтальмоскопа, он попросту проглядел сифилитический шанкр? Не могло быть такого. Сифилитический шанкр ни с чем не перепутаешь – характерный вид, содержимое, обильные выделения, если он находится на радужке. А доктор Борш прекрасно понимал, что именно нужно искать.

К лечению Джойса от сифилиса доктор Борш приступил в 1928 году, к этому моменту он успел проработать в Париже практикующим врачом 20 лет, а там болезнь эта была крайне распространенной (только в 1920 году в одной парижской больнице пролечили 10 000 пациентов[1720], а к концу десятилетия цифры даже выросли). Кроме того, диагностировать сифилис несложно, особенно для человека вроде Борша. Он получил два медицинских диплома – второй парижского медицинского факультета, где, как считалось, давали лучшее в мире офтальмологическое образование[1721]. А если у доктора Борша и оставались сомнения, он мог провести серологическое исследование – хотя результатов анализов, которые брали у Джойса, не сохранилось. Пропали или были уничтожены почти все его медицинские документы[1722].

Джойс с Норой держали диагноз в тайне, но ему хотелось, чтобы истина все-таки всплыла, – как он хотел, чтобы кто-нибудь угадал название «Поминок по Финнегану». Он жаловался мисс Уивер и Сильвии Бич – подробно описывал целый набор симптомов: надвигающуюся слепоту, нарывы, абсцессы, спайки, всевозможные боли, глазные приступы; в первый же свой визит в Shakespeare and Company Джойс заговорил об операции – все это напоминало попытки вызвать к себе жалость, да отчасти так оно и было. Джойс ведь нуждался в помощи, а жалость служила способом ее добиться. Джойс сыпал жалобами, точно разбрасывая подсказки.

«Это мне наказание за неправедную жизнь» – Джойс говорил правду, маскируя ее под гиперболу. Тем, кого он успел вывести из себя, высказывание казалось мелодраматическим, на деле же Джойс подталкивал мисс Уивер к тому, чтобы она сопоставила детали, разбросанные по его письмам за много лет. Еще один намек он обронил, когда поведал, что на протяжении трех недель ему будут колоть мышьяк и фосфор. Но под это определение подходит один только галил, а его используют исключительно для лечения сифилиса. Вряд ли бы слово «фосфор» что-то сказало мисс Уивер, а вот «мышьяк» насторожил бы всякого, кто более или менее разбирался в современных способах лечения венерических заболеваний. Мисс Уивер, увы, к таковым не относилась. Джойс доносил до нее все подробности своего состояния, она же в это время читала статью «Глаукома» в Медицинском словаре Блэка[1723] и брошюрки о последствиях избыточного употребления алкоголя.

Само страшное слово Джойс произнес только в 1930 году. «По словам молодого французского офтальмолога, – написал он мисс Уивер, – мои проблемы с глазами можно объяснить только наследственным сифилисом, который, как он говорит, излечим, и мне следует пройти курс, забыл какой»[1724]. Такая забывчивость вообще-то была Джойсу не свойственна. Далее он пишет, что ассистент доктора Борша «решительно мне это не советует», что ассистент и доктор «обсудили такую возможность, и Борш однозначно это исключил в силу природы приступов, способа лечения и общей реакции глаз».

Перед мисс Уивер – скорее всего, она читала очень внимательно – встал кардинальный вопрос: какие возможности врачи обсудили и исключили? Или, говоря уж совсем по сути, – если разобраться в загадочной грамматической структуре письма, что именно обозначает «это» в предложении про доктора Борша? Врач категорически исключил диагноз или лечение – «врожденный сифилис» или «курс»? Возможно, более неприглядную возможность мисс Уивер тут же отбросила, сочтя, что вложила в слова Джойса неверный и постыдный смысл, поскольку Джойс, сперва предложив безобидный вариант своего диагноза (на деле сифилис у него был не наследственный, а благоприобретенный – это две совершенно разные патологии), тут же похоронил его под шуткой, высмеивавшей якобы присущую французам одержимость сифилисом.

Вот только дело-то было нешуточное. Лежа на больничных койках, иногда с забинтованными глазами[1725], Джойс вынужден был мириться с тем, что в памяти у него отложилась целая жизнь, неотъемлемой частью которой являлись боль, операции, лекарства, капли, электротерапия и пиявки. Абсцессы во рту и «большой волдырь» на плече наверняка были сифилитической природы. В 1907 году сифилис «обездвижил» ему правую руку[1726] – тогда Стэнни втирал брату вонючие лосьоны, смешанные с солью: так, видимо, лечили шанкры. Нейросифилиса у Джойса не было, но, видимо, именно лечение, а также воздействие болезни на психику и вызывали периодические обмороки, бессонницу и «нервные срывы»[1727].

Наверняка по ходу дела Джойс задавался вопросом: почему я? Нору болезнь, похоже, не искалечила. Возможно, из-за недоедания в Дублине и Триесте колонии бактерий беспрепятственно заселили ослабленный инфицированный организм? Скорее всего, заразила его какая-то женщина из Ночного Города. Джойс знал, что в 1904 году подхватил гонорею, возможно, и сифилисом заразился тогда же – и в этом случае счел, что исчезновение симптомов означает излечение, тогда как на деле речь шла об инкубационном периоде сифилиса. Тем же летом он познакомился с Норой, осенью они вместе уехали из Ирландии, а когда симптомы вернулись, причем с ухудшением, – он наконец осознал, в чем дело. Вне зависимости от того, где Джойс заразился, на момент его длительной болезни в 1907 году все уже было ясно. В Дублине Джойс предпочитал считать болезни вроде сифилиса «венерическими невзгодами»[1728], а не Господней карой, но, когда он оглядывался на прожитые годы из 1930-х, ему, видимо, сложно было смириться с тем, что десятилетия боли и слепоты стали последствием одной неудачной ночи не с той проституткой, что жизнь художника, который умел «впиться в смысловое средоточие всего сущего», зависела от какой-то бактерии. Даже Господня кара выглядела убедительнее.

Пусть католицизм и казался Джойсу одиозным, но религия обладала завидной способностью все объяснять. Сифилис мог стать Господним наказанием за проступки, которые не ограничивались визитами в Ночной Город. Он мог стать наказанием за отказ жениться на Норе, за то, что он заразил ее сифилисом, за сексуальную неразборчивость, богохульства, за возведение богоборцев в ранг героев, за отказ помолиться у смертного ложа матери. Логично, что несговорчивость Джойса усугубляла наказание: упорным отказом от покаяния, его стремлением не только высказываться против Бога, но и уснащать своими кощунствами и непристойностями «Улисса». Многочасовые мучения и медленно подступавшая слепота, возможно, и несли в себе некий высший нравственный смысл.

Джойс, однако, не принимал права Бога наказывать, и отрицание самой возможности божественной кары вынуждало его мириться с куда более катастрофической реальностью: болезнь просто взяла и случилась. Если столь страшные страдания не являются частью нравственного порядка вселенной, их приходится считать бессмысленной банальностью. Проклятие – единственная альтернатива произволу бактерии. Джойс всю жизнь прожил, пытаясь соотнестись с этим произволом, примирить свой эгоизм с империей микробов, – пожалуй, такой урок слишком непомерен для эпифаний. Да, он отказывался признавать разгневанного Бога, но никогда не мог полностью этого Бога утратить, поскольку проступки Стивена Дедала и Леопольда Блума, как и воплощенные в них неприглядные истины, в определенном смысле были исповедью в фантастическом обличье, словами раскаяния, написанными в надежде на отпущение грехов. Индивидуализм, ставший определяющим в творчестве Джойса, так и не вышел из тени католицизма – самой жесткой и иерархической властной структуры, какая была Джойсу ведома. Джойс долгие годы работал над «Улиссом», и словом, которое он в последний момент прислал Дарантьеру в телеграмме, было «искупление».