Изданием модернистов занимались либо великодушные просветители с эксцентричными вкусами, либо авантюристы, которым интересно было работать с молодыми авторами и скандальными рукописями. Хорас Ливерайт был авантюристом. «Улисса» он счел слишком скандальным, хотя сам опубликовал несколько смелых книг, в том числе «Афродиту», «Рассказчика на каникулах» Джорджа Мура и «Радугу» Д. Г. Лоуренса. В нем как бы воплотились все перемены, произошедшие после войны в издательской индустрии. Школу не закончил, много пил, но был человеком ярким, азартным, умел рано распознать талант. В 1920-е Ливерайт начал издавать Эзру Паунда, он же напечатал первые книги Хемингуэя[1551], Фолкнера и Дороти Паркер. В отличие от остальных, много занимался рекламой, используя отзывы голливудских звезд[1552] и разноцветные шрифты, яркие, как на афишах[1553].

В 1920-е годы издательская отрасль находилась едва ли не в центре нарождающейся «культуры селебрити», и Ливерайт немало этому поспособствовал. Он изобрел торжественные приемы по поводу выхода книг[1554]. Известные авторы собирали целые толпы, и те, чьи книги выходили в издательстве Boni & Liveright, – угрюмый Теодор Драйзер и необузданный Юджин О’Нил[1555] – вполне вписывались в набившуюся в редакцию толпу, состоявшую из актрис, шоуменов и бутлегеров[1556]. Коктейльные вечеринки в редакции начинались ближе к полудню. Главный редактор Томми Смит знал в городе буквально всех[1557] – актеров, филантропов, содержательниц борделей. Он смешивал «Перно» с контрабандным спиртным[1558], от которого искры летели из глаз, получался такой крепкий напиток, что поди проглоти, несмотря на сахар на ободке бокала. Бухгалтер Артур Пелл показывал Хорасу Ливерайту фальшивые отчеты – в надежде, что беспощадные цифры заставят того сократить ненужные расходы[1559]. Boni & Liveright было издательством без тормозов.

Его вице-президенту исполнилось 24 года. Беннетт Серф был азартным новичком[1560], и в издательский мир он пришел именно за такой интересной жизнью, которую и стал вести в Boni & Liveright. В 1919 году он закончил Колумбийский университет, поработал брокером на Уолл-стрит, но его всегда тянуло к книгам, поэтому, когда его однокурсник Ричард Саймон решил уйти из Boni & Liveright, чтобы вдвоем с Максом Шустером основать собственное издательство, Саймон тут же заявил, что Серф заменит его без всякого труда.

Ливерайту Беннетт Серф нужен был не ради его деловых качеств. Ливерайту нужны были его деньги. Мать Серфа, наследница табачной империи, умерла, когда сыну ее было 16 лет, и оставила ему 125 тысяч долларов[1561]. Кроме того, Серф недурно нажился на биржевых спекуляциях, а Ливерайту требовался дополнительный капитал. У компании накопились долги перед авторами[1562], а еще Ливерайт финансировал постановку пьесы на Бродвее, которую он продюсировал (эта его авантюра не выгорела). С Серфом они познакомились в 1923 году, и он сказал молодому человеку, что тот сможет быстро продвинуться по карьерной лестнице. «Хотите начать стильно – вложите в бизнес немного денег»[1563]. Дав издательству заем в 25 тысяч, Беннетт Серф вступил на книжное поприще в качестве стильного вице-президента Boni & Liveright.

Для Серфа главным в Boni & Liveright была «Современная библиотека», импринт, который ассоциировался у него с «Моби Диком» и «Алой буквой» – их он открыл для себя в университете. «Современная библиотека» была детищем Альберта Бони[1564]. Они с Ливерайтом решили издать серию недорогих книг, где можно было бы не тратиться на права, и Бони придумал смесь из классики с истекшим сроком авторского права и переиздания хороших книг, которые подвисли в продажах и, соответственно, права на которые можно было купить очень дешево. Среди первых десяти книг «Современной библиотеки», вышедших в 1917 году (среди них были произведения Редьярда Киплинга, Фридриха Ницше, Оскара Уайльда и Роберта Льюиса Стивенсона), нашлось только четверо живых авторов и большинство текстов не охранялось по американскому закону[1565]. Для серии подбирали книги, которые будут продаваться медленно, но долго и надежно. Выяснилось, что таких очень много. После войны розничная цена взлетела с 60 до 95 центов за экземпляр[1566], но и тогда «Современная библиотека» осталась одной из самых дешевых серий. К середине 1920-х именно она приносила Boni & Liveright львиную долю прибыли.

Когда Серф пришел в издательство, оказалось, что Ливерайт совсем забросил «Современную библиотеку»[1567] и сосредоточился на потенциальных бестселлерах авторства нашумевших писателей. Зейн Грей, Питер Кайн, Артур Стюарт-Ментет Хатчинсон – вот на кого он счел нужным сделать ставку. Со временем серия делалась все менее интересной. Когда Ливерайт без особого рвения попытался купить права на «Портрет» Джойса, предварительно отказавшись печатать «Улисса», Джон Куинн ему отказал[1568]. «Портрет» слишком современная книга. По словам Куинна, публикация в составе «Современной библиотеки» стала бы признаком писательского упадка, «закатных сумерек, предшествующих темной ночи забвения в литературе»[1569]. Ливерайт оскорбился. Напомнил Куинну, что в «Современной библиотеке» вышли книги выдающихся авторов: Макса Бирбома, Густава Френсена, Андреаса Лацко и Артура Шницлера[1570]. По мнению Джона Куинна, список этот служил подтверждением его правоты.

Беннетт Серф стал фактическим редактором импринта и вскоре задумался о том, чтобы приобрести его в собственность. Шанс ему представился даже раньше, чем он думал. В мае 1925 года Серф решил отметить свой 26-й день рождения поездкой в Лондон и Париж. Он записал в дневнике, что об этом путешествии «мечтал долгие годы»[1571]. Перед отъездом они встретились с Ливерайтом в подпольном баре в центре города. Ливерайт успел осушить несколько бокалов и теперь нервно стискивал в руке рюмку виски. По воспоминаниям Серфа, на Ливерайта наседал его тесть, когда-то одолживший ему денег на открытие издательства. У Ливерайта было несколько довольно требовательных любовниц, и он явно тревожился, что обиженный тесть без труда найдет на него компромат. «Как бы мне хотелось с ним расплатиться и послать его подальше».

– Есть простой способ это сделать, – откликнулся Серф. – Продать «Современную библиотеку».

Серф думал, что Ливерайт расхохочется и будет плакаться дальше, но вместо этого он спросил:

– И сколько вы мне за нее дадите?

Когда другие руководители издательства узнали, что Ливерайт, будучи под мухой, договорился в подпольном баре продать основной источник их стабильного дохода, они пришли в ярость. Ливерайт стоял на том, что серию они продают на пике популярности (в 1925 году разошлось 275 000 экземпляров[1572]), но Серфу все равно пришлось скандалить с целым комитетом[1573], чтобы сделка не сорвалась и договор был подписан прежде, чем в час ночи следующего дня судно его выйдет из порта[1574]. В результате Ливерайт все же взял верх, и «Современная библиотека» перешла в собственность Беннетта Серфа.

Они сошлись на 200 000 долларов – никто никогда еще столько не платил за репринтную серию. Проблема заключалась в том, что таких денег у Серфа не было, а по договору он должен был выплатить их через три недели, сразу по возвращении из путешествия. Времени до отъезда оставалось всего ничего, Серф позвонил другу по Колумбийскому университету Дональду Клопферу, которому до смерти надоело работать на отцовской фабрике по огранке бриллиантов. Серф предложил вложить в дело все остатки своего наследства – если Дональд найдет вторую половину денег, чтобы заплатить Ливерайту.

– И где, черт возьми, я тебе возьму сто тысяч долларов?

– Это твоя проблема, – ответил Серф. – Главное, наличными[1575].

Беннетт Серф и Дональд Клопфер открыли редакцию с шестью сотрудниками в лофте на Сорок пятой улице[1576]. Их рабочие столы стояли друг напротив друга, у них была общая секретарша (так оно и останется на много лет). Серф – харизматичный любитель поторговаться, Клопфер – занудный педант. Серф его считал «одним из милейших людей на свете»[1577]. Два года они усердно трудились над изданием «Современной библиотеки», лично посещали книготорговцев на восточном побережье, искали новых покупателей, поменяли макет обложки, тип переплета, эмблему серии и все остальное[1578]. Каждый месяц выпускали новое наименование[1579], в том числе (в 1926-м) Ибсена и Джойса. Каталог стал авантюрнее, а вот сама «Современная библиотека» – значительно более зрелой[1580]. За десять лет число книг в серии удвоилось, поскольку она росла в обоих направлениях.

Но Серф и Клопфер не собирались ограничиваться переизданиями. Им хотелось, чтобы их издательство приобретало новые рукописи, как Boni & Liveright. Они как раз излагали скромный вариант своего плана известному коммерческому художнику Рокуэллу Кенту, и тут Серф вдруг придумал новое название.

– Мы только что сказали, что выпустим несколько книг вне серии, рандомно. Вот и назовем издательство Random House[1581].

Кенту название понравилось, он нарисовал для издательства скромную эмблему, которая впоследствии появится на миллионах книг по всему миру. В первые годы своего существования Random House вышел на быстро развивавшийся рынок дорогих лимитированных изданий[1582], выпустив книги «Современной библиотеки» в премиальных вариантах. Оказалось, что «Моби Дика» Мелвилла и «Кандида» Вольтера можно проиллюстрировать, отпечатать на качественной бумаге, снабдить дорогим переплетом, пронумеровать тысячу экземпляров, добавить автограф переводчика или известного художника вроде Кента. Такие книги продавали коллекционерам по очень высокой цене – стратегия, к которой Сильвия Бич прибегла с первым изданием «Улисса», превратилась в новую бизнес-модель. То, что родилось как способ спасти скабрезные книжки от полиции, стало в годы бума на Уолл-стрит основой издательского бизнеса.

К 1929 году Random House уже выпустил десятки лимитированных премиальных изданий. Вышедшие тогда же «Листья травы» Уолта Уитмена мгновенно разошлись по 100 долларов за экземпляр. Но даже в то время Серф и Клопфер еще не до конца осознали, насколько сильна их позиция. Когда биржевой рынок обрушился, дешевые издания «Современной библиотеки» по 95 центов за экземпляр не только позволили Random House пережить экономическую депрессию[1583], но и помогли увеличить долю на рынке. В 1930 году был продан миллион экземпляров[1584] (в четыре раза больше, чем в первый год существования издательства), и каждый год завершался с прибылью. Компания, которую Серф и Клопфер приобрели за 200 000 долларов, в 1965-м была продана за 40 миллионов[1585].

«Современная библиотека» так и доминировала на рынке до самой революции бумажных обложек 1950-х годов[1586], поскольку делала престижное доступным. Серф рекламировал ее как «коллекцию самых значимых, интересных и глубоких книг в современной литературе»[1587]. Это определение было приведено в соответствие с изменившейся читательской аудиторией Америки. Начиная с 1890-го по 1930-й число студентов удваивалось каждые десять лет[1588] – и они, как правило, покупали недорогие, но качественно изданные книги «Современной библиотеки» для занятий. Но дело было не только в численности студентов. А еще в том, как они читали. Когда Серф учился в Колумбийском университете, на факультете английского языка и литературы как раз зарождалось движение «Великие книги». Преподаватели вроде Джона Эрскина придумали двухлетний обзорный курс, включавший в себя весь Западный канон, – когда в 1920 году курс наконец был учрежден, в университете его представили как «чтение литературных шедевров в области поэзии, истории, философии и точных наук»[1589]. В список вошли произведения Гомера, Платона, Данте и Шекспира. На первый взгляд ничего особенного, но то, что студенты-биологи стали читать шедевры за пределами их непосредственной дисциплины (достаточно узкой), стало новаторством, о каком в университетах прежде и не слышали.

Эрскин предложил «рассматривать "Илиаду", "Одиссею" и другие шедевры так, как будто они написаны совсем недавно»[1590] – они пережили века и имеют самое непосредственное отношение к современной жизни. Шедевры учат читателей тому, что хаос нынешнего существования – лишь пример общего устройства человеческой цивилизации. Иными словами, движение «Великие книги» было тем же «Улиссом», но в варианте учебной программы. Как в университетах, так и за их пределами возникло представление, что некоторые книги отражают в себе вечные свойства удела человеческого. Они не требуют специальных знаний – не обязательно учить древнегреческий или читать всего Платона, чтобы понять его «Государство», – для их прочтения необходимы, по словам Эрскина, лишь «удобное кресло и хорошее освещение»[1591]. Идею прочтения классики как современных текстов Беннетт Серф впитал еще в университете, и его очень вдохновил курс современной британской литературы (Редьярд Киплинг, Арнольд Беннетт и Герберт Уэллс), который он прослушал в первый год учебы[1592]: в нем континуум великой литературы продлевался в современность. До определенной степени каталог произведений «Современной библиотеки» стал производной от университетского образования Серфа.

Оно и к лучшему. «Современная библиотека» дала готовый список для чтения целому поколению людей с восходящей социальной мобильностью, которые либо ностальгировали по студенческим временам, либо мечтали приобщиться к культуре, которую преподают в университетах, – то есть таким же людям, какими были и сам Беннетт Серф, и Хорас Ливерайт. «Современная библиотека» предлагала престиж по доступной цене, а к нему иллюзию самодостаточности. Читателям предоставляли институциональную культуру без всяких институций. Любой мог возвыситься над толпой, приобретя десяток недорогих книг. Серф изменил эмблему «Современной библиотеки» с монаха в клобуке, согнувшегося над письменным столом, на атлетичного человечка, который подпрыгивает вверх, воздев над головой факел. Классику нужно читать не ради просвещения. А ради свободы и веры в то, что своим собственным факелом можно осветить весь мир.

Престиж чтения великих книг был очень созвучен послевоенному поколению, обеспокоенному будущим западной цивилизации и склонному считать себя оплотом этой цивилизации. Американским читателям нравилось думать, что современные американские писатели становятся частью европейского канона – как раз в тот момент, когда и сама страна выходит на мировую арену. В «Современной библиотеке» Уильям Фолкнер, Дороти Паркер и Шервуд Андерсон стояли плечом к плечу с Эсхилом, Мильтоном и Сервантесом. Благодаря своему составу серия представляла литературу как одновременно и космополитическое, и патриотическое явление.

Заранее этого никто не планировал. «Современная библиотека» начиналась куда скромнее. В 1915 году Альберт Бони отправил миниатюрное издание «Ромео и Джульетты» в переплете из искусственной кожи на шоколадную фабрику Уитмена и предложил им помещать историю трагической любви в каждую коробку[1593]. Уитмен заказал пятнадцать тысяч экземпляров. Книги-миниатюры были тогда в новинку, и когда Бони понял, что их можно продавать и отдельно от шоколада, он выставил свою «Библиотечку в коже» в розничную продажу в магазинах Woolworth по 25 центов (тридцать томиков стоили два доллара 98 центов). Совместное с Ливерайтом издательство он основал в 1917 году, вдвоем они расширили серию, сделали формат побольше, подняли цену и назвали все это «Современной библиотекой»[1594]. К 1930 году продажи за 12 месяцев превысили миллион экземпляров[1595].

Беннетт Серф взглянул на новаторскую идею Бони через призму концепции «Великих книг». Объединяющей для серии была не низкая цена прав на издание. Объединяющим стал современный дух этих книг. «Почти все книги написаны за последние 30 лет»[1596], – значилось в каталоге Серфа, а те, что написаны раньше, «настолько современны по своей сути, что издателям представляется: они полностью соответствуют идее и целям серии». Все эти книги, новые и старые, объявлялись «современной классикой»[1597].

Концепция оказалась блестящей. Беннетт Серф использовал слово «современный», чтобы подчеркнуть образ мышления, преемственность мировой традиции. Читатель мог приобрести современную классику через несколько десятилетий после ее первого издания, но она не теряла актуальности – покупать такое всегда ко времени. Кредо модернизма – что писатели откликаются на зов друг друга через века и границы, обновляют древние формы и прямо сейчас создают классику – упаковали в современный классический бренд. Беннетт Серф превратил модернизм в маркетинговую стратегию. Паунд, Джойс и Элиот не стремились к выходу на массовый рынок, но Серф придумал, как заставить этот рынок выйти к ним.

Одним из самых странных свойств тогдашнего книгоиздания было то, что грань между престижем и преступлением была очень узкой. Альфред Кнопф подвергался уголовным преследованиям – и в результате стал осторожнее[1598]. Ливерайт и Хюбш тщательно избегали неприятной перспективы оказаться в заключении и поэтому отказались печатать «Улисса». В Нью-Йорке тюрьма находилась на острове Велфер (бывший Блэквелл), рядом с лечебницей для зараженных корью и психиатрической клиникой. Коридоры намеренно были устроены так, чтобы вызывать у заключенных чувство беспомощности. Проходы между блоками были забраны сверху железными решетками, которые притягивали взгляд узников к потолку, далекому, точно своды собора. Двери в камеру были накрест обиты металлическими полосами, а замки на них висели размером с почтовый ящик. В 1928 году в одной из этих камер сидел человек по имени Сэмюэль Рот и размышлял о том, как будет дальше строить свою издательскую империю.

Рот грузил уголь в составе бригады Южного тюремного блока и в своих неопубликованных мемуарах вспоминает, как другие заключенные хохотали над ним, когда он заявил, что он издатель.

– Ты сюда в фургоне приехал, да?

– А что, можно как-то иначе?

– Да ничего ты не знаешь! Видел бы, как приехала Мэй Уэст в прошлом году[1599]. Ты, верно, какой-то мелкий издатель[1600].

На самом деле Сэмюэль Рот был одним из самых крупных литературных пиратов 1920-х годов. Он выпускал и распространял левые тиражи нелегальных и полулегальных книг – в те времена в этой области возникла огромная конкуренция. В основном речь шла об эротических книжках из Европы: «Школьная жизнь в Париже»[1601], «Только мальчик», «Русская княжна». Он выпускал их на дешевой бумаге в дешевом переплете и дорого продавал на черном рынке. В хорошие времена (а 1920-е годы такими и были) в одном только Чикаго ему удавалось зарабатывать через систему псевдонимов и подпольных типографий свыше 700 долларов в неделю. Печатал он не только эротику. Он крал тексты у всех – у Джорджа Бернарда Шоу, Олдоса Хаксли и Андре Жида[1602], и это далеко не полный список. Рот был пиратом с отличным вкусом. Свою нишу в издательском мире он отыскал, объединив любовь к самой передовой модернистской литературе и грязному бульварному чтиву. Он свистнул фрагмент из «Суини-агониста» Элиота и выбрал его, по крайней мере отчасти, из-за рабочего названия: «Хочешь домой, детка?»[1603]

Главным успехом Рота стали контрафактные издания «Любовника леди Чаттерли» и «Улисса» – Джойса он с восторгом читал на страницах The Little Review. «Дублинцев» считал серьезным исследованием человеческой психологии, а «Портрет» – темной незавершенной книгой с проблесками гениальности. В «Улиссе» же он увидел (как сформулировал позднее) «портрет метаморфоз всех людей в одном, всех народов в одном, всех городов в одном, всех дней в одном дублинском дне»[1604]. Роман Джойса так его восхитил, что он решил его украсть.

Замечательнее всего в литературном пиратстве было то, что во многих случаях пираты не нарушали закона. Англоязычная книга не попадала в Америке под защиту авторского права в случае, если не была отпечатана с набора, сделанного в США. Роту всего-то и нужно было, что перепечатывать британские и европейские книги, которые еще не вышли собственным изданием в Америке. Рот предпочитал работать в юридической серой зоне. Иногда получал разрешение автора на репринт, в ряде случаев даже платил номинальный гонорар. Но от этого аморальные книги не делались менее аморальными, и за 25 лет Рот успел посидеть как минимум в пяти разных тюрьмах[1605].

Первую порнографическую книгу Рот продал в 1919 году. Открыл магазинчик на Восьмой улице, назвал его «Нью-Йоркская книжная лавка поэзии»[1606] – он занимал большое помещение в подвале многоквартирного дома, окно лишь немного выдавалось над уровнем тротуара[1607]. Магазин работал до полуночи, никакой рекламы Рот не давал. Для Гринвич-Виллидж такие магазинчики были обычным делом, но у Рота собралось несколько десятков постоянных покупателей, и он решил, что сможет любимым делом заработать себе на жизнь. Чтобы расширить ассортимент, он выискивал на Манхэттене тайные бриллианты и подержанные книги и в результате натолкнулся на подвальный магазинчик на Парк-авеню, которым заправлял долговязый старик, знаток современной поэзии и порнографии. Рот частенько туда заходил, но однажды обнаружил замок на двери. Старый книгопродавец отправился отбывать трехмесячный срок на острове Велфер за то, что продал экземпляр «Фанни Хилл» Джона Клиланда агенту в штатском; до самого конца заключения Рот отправлял старику по два доллара в неделю.

Когда старого книгопродавца выпустили, он покинул страну и в благодарность прислал Роту из Парижа посылку с несколькими запрещенными книгами в неродных переплетах. Рот испугался, засунул их в книжный шкаф за дорогие первоиздания, которые никто никогда даже не пытался купить. Он долго переживал за свой тайник, но потом один редактор с Кристофер-стрит предложил выкупить эти книги по пять долларов. Сказал, что готов платить столько же и за другие подобные, и Рот стал отправлять старику заказы. На нескольких посылках заработал 130 долларов[1608]. Оказалось, что на торговле книгами можно разбогатеть.

А когда Сэмюэлю Роту надоело перепродавать запрещенные книги, он решил печатать их сам. Вознамерился стать заметной фигурой в издательском мире, увидел свободную нишу – скандальные публикации, к которым американские издатели не готовы даже прикоснуться, – целый ненасыщенный рынок. Но капитала, необходимого для вхождения в книжную индустрию, у него не было, и он стал исследовать альтернативы. В то время хорошо срабатывали две бизнес-модели: лимитированные делюкс-издания книг, которые нельзя было продавать в открытую, и глянцевые журналы вроде Vogue, Smart Set и Vanity Fair. Рот решил скомбинировать. В середине 1920-х основал журнал, который назвал Two Worlds Quarterly, из которого выросли Two Worlds Monthly и Casanova Jr’s Tales[1609].

Журналы выходили ограниченным тиражом и рассылались подписчикам железнодорожным курьером, а не через почтовую службу. Помимо довольно безобидной эротики, в них печатались произведения Льюиса Кэрролла[1610], Боккаччо[1611] и Чехова[1612]. Гравюры Ивлина Во[1613] чередовались с карикатурными изображениями обнаженных толстушек, окруженных гоблинами[1614] или обвивающих гигантские черепа колдунов. Цена номера доходила до трех – пяти долларов[1615] – то есть куда больше, чем типичные 25 или 50 центов за журнал на лотках, но меньше, чем 10 или 12 долларов, которые Кнопф или Ливерайт просили за частные издания «Узорного покрова» или «Рассказчика на каникулах». Рот, по сути, придумал новую ценовую категорию. Чтобы расширить империю, он запустил собственный глянцевый журнал – с фотографиями и модной обложкой в стиле ар-деко. Назвал его Beau, и он стал первым в Америке журналом для мужчин[1616].

Рот считал, что Beau послужит ему пропуском в мир законного издательского дела, но журнал оказался дорогим в производстве, Роту нужны были деньги, чтобы дать журналу занять достойное место в киосках. В поисках инвесторов он помещал в Two Worlds рекламу на целую полосу: «Мистер Рот приступил к созданию самой могущественной журнальной корпорации в Америке»[1617]. Инвесторы не прониклись, тогда Рот решил заняться распространением репринта «Сада благоуханного» Шейха Нафзави, где описывалось (как это сформулировал переводчик) 237 поз для «сладостного отдохновения». Рот знал, что отыщет тысячу читателей, готовых заплатить по 30 долларов за экземпляр – и этих денег хватит на поддержание Beau в течение года.

В 1927 году два инспектора почтовой службы заключили Рота под арест – всего через несколько дней после рассылки рекламы «Сада благоуханного»[1618]. Он впервые попался на нарушении закона, поэтому судья назначил ему штраф в 500 долларов и два года условно, но главная проблема Рота состояла в том, что он попал в поле зрение Джона Самнера. Энтони Комсток объяснил Самнеру, как устроена экономика охоты на распространителей порока: поиски торговца порнографией – дело затратное, но если уж ты его нашел, это выльется во множество арестов. Через четыре месяца после суда Самнер явился в магазин Рота с тремя полицейскими и ордером на обыск. Полицейские отыскали папку с непристойными картинками, которая им и требовалась, а обшарив все досконально, без труда обнаружили и непристойные книжки.

В суде Рот заявил, что картинки ему подкинул один из агентов Самнера. Заместителю прокурора хватило одного вопроса: но ведь ответчик уже признал свою вину в деле о рекламе «Сада благоуханного»? Сэмюэль Рот не стал отпираться и в результате получил статус рецидивиста, нарушившего федеральные правила отбытия условного наказания. Тут-то его и приговорили к трехмесячному заключению в работном доме на острове Велфер. К концу 1928 года едва народившаяся издательская империя исчезла без следа. Ибо, помимо всего прочего, Сэмюэль Рот не только проследовал под конвоем на остров Велфер, но еще и стал объектом беспрецедентного международного протеста.

Об «Улиссе» Рот задумался сразу после суда над The Little Review в 1921 году, а в 1922-м написал Джойсу о своем плане основать журнал Two Worlds. «Помимо прочего, попытаемся опубликовать роман полностью в нескольких выпусках»[1619], – предлагал он. Он хотел начать издание Two Worlds с одного из романов Джойса (по возможности «Улисса», хотя в открытую он этого и не утверждал) и пообещал Джойсу 100 долларов и 15% от продаж дорогущего издания.

Рот придумал экстравагантный бланк для писем, включавший в себя девиз журнала: «Служить признанным писателям в качестве глашатая их мнений и убежища от гонителей». Полное описание стекало вниз по краям страницы и еще пуще раздувало и так непомерные амбиции Рота: «В каждом выпуске будет напечатан полный текст романа, драма, рассказ, стихотворение, а также рецензии на книги и пьесы за текущий период»[1620]. Мисс Уивер вежливо отклонила предложение от лица Джойса[1621]. И в шутку написала Сильвии Бич: Рот, похоже, собирается печатать кеглем «размером с игольное ушко»[1622].

Но Рот не смирился с отказом. В июне 1922 года он написал самому Паунду, одновременно предложив купить у него (как редактора Джойса в The Little Review) права на «Улисса» и запросив права на его собственные тексты[1623]. Джойс Рота попросту игнорировал, Паунд же разразился длинным списком советов издателю Two Worlds[1624]. У него есть подходящие стихи, переводы и еще статья, а еще он знает, кто может стать художественным редактором журнала и репродукции каких художников нужно опубликовать в первых пяти номерах.

Чего Паунд не знал – что он случайно вступил в теневой мир Рота, где предложения воспринимались как устные договоренности. Писателей, предлагавших свои советы, Рот включал в список «внештатных редакторов» журнала, которого они в глаза не видели. Паунд сказал Роту, что согласен на любую схему, которая позволит обойти закон Комстока, Рот же принял это за разрешение напечатать роман Джойса целиком. Чтобы придать своему заявлению хотя бы видимость законности, Рот выдал какому-то юристу чек и четыре векселя на общую сумму в 1000 долларов[1625] и велел придержать их до того момента, когда от Джойса будет получено официальное разрешение на публикацию «Улисса». Векселя на 800 долларов можно будет обналичить, как только на счету соберется достаточно денег, заявил Рот. В 1925 году, через четыре года после возникновения этой задумки, Рот выпустил первый номер Two Worlds. Увидев на обложке свое имя, Эзра Паунд пригрозил подать на него в суд – и тогда Рот предложил платить ему по 50 долларов за номер[1626]. Он готов публиковать его стихи и даже его нудные статьи. «Какой длины – решайте сами. Я буду дорожить каждым словом».

В июле 1926 года Рот начал публиковать «Улисса» по эпизодам – выбрасывая при этом все неподобающее. Он вычеркивал ссылки на мочеиспускание, мастурбацию и гонорею. «Седая запавшая пизда планеты» превратилась в «седой запавший кратер». В романе журналист заявляет: «Он может поцеловать мою благородную ирландскую жопу», в Two Worlds появилось вежливенькое: «благородную ирландскую руку»[1627]. Рот изо всех сил пытался умиротворить все общества по искоренению пороков. Как и многие до него, он пробовал убедить Джона Самнера в том, что действует из лучших побуждений[1628]. Ауру неблагонадежности, сложившуюся вокруг «Улисса», он хотел использовать для увеличения продаж, но при этом совершенно не спешил сесть в тюрьму.

Но проблемы с законом у него все-таки появились, когда Хемингуэй во всех подробностях рассказал Сильвии Бич про пиратские выходки Рота. Однажды вечером в 1926 году Рот встретил Хемингуэя в нью-йоркском кафе – тот приехал с целью попытаться продать несколько рассказов[1629]. Поскольку Хемингуэй в кои-то веки молчал (у него распухла челюсть), Рот получил возможность похвастаться. У Two Worlds восемь тысяч подписчиков, заявил он, и костяк журнала – тексты Джеймса Джойса. Рот думал, что, упомянув Джойса, собьет цену на вещи Хемингуэя, но они так и не договорились (хотя рассказы Рот все равно напечатал).

В какой-то момент число заявленных подписчиков Two Worlds достигло аж 50 тысяч[1630], что означало десятки тысяч долларов упущенной выгоды, но Shakespeare and Company не имел оснований судиться с Ротом за нарушение авторского права – и это стало для всех сюрпризом. Джон Куинн объявил, что The Little Review, при всей своей безалаберности, официально приобрел права на издание в Америке тех частей «Улисса», которые вышли в Нью-Йорке[1631]. Куинн был неправ как минимум в двух вещах. Судьи могли попросту отказаться рассматривать вопрос о правах на непристойную книгу, и даже если бы судья и подтвердил, что права принадлежат The Little Review, эти права все равно не распространялись на выход «Улисса» отдельными эпизодами только потому, что часть из них принадлежала журналу. Кроме прочего, права на «Улисса» в 1926 году вообще никак не охранялись, поскольку, согласно американскому закону, любую книгу на английском языке нужно было отпечатать со сделанного в США набора в течение не более чем полугода с момента исходной публикации[1632]. Так как американского издания не существовало вовсе, «Улисс» стал общественным достоянием – несмотря на то, что на газетных прилавках еще появлялись свежие рецензии на него. Сэмюэль Рот имел законное право перепечатывать, кромсать, править и уродовать как ему вздумается. С точки зрения американских властей «Улисс» был бесхозным.

Так что в отношении прав Куинн ошибался, а вот насчет литературных пиратов говорил правду: преследовать их по закону было бессмысленно. Паунд сказал Джойсу, что тот может либо заклеймить Рота в печати, либо «собрать вооруженную банду, чтобы она напугала Рота до смерти. На таких, насколько я знаю, ничего, кроме угрозы расправой, не действует (алчность придает ему ДЕРЗОСТИ)»[1633]. То есть преследовать Рота за нарушение авторских прав Сильвия Бич не могла (а бандиты были не вполне в ее духе), пришлось ей подойти к делу творчески. Она пригрозила иском на 500 000 долларов[1634], а потом добилась решения Верховного суда Нью-Йорка запретить Роту использовать имя Джеймса Джойса в своих публикациях и в рекламе своей продукции[1635].

Но и этим дело не ограничилось. Бич попросила двух друзей (романиста и адвоката) составить официальное письмо против неавторизованного варианта «Улисса»[1636]. Если ей не под силу остановить пиратство законным образом, она подвергнет Рота остракизму со стороны литературного сообщества. Бич полагала, что после публичных протестов ни один автор не станет давать ему материалы, ни один издатель не предоставит ему место для рекламы и ни один добросовестный читатель не станет покупать книги у издателя, который обворовывает его любимого автора. В письме говорилось, что Сэмюэль Рот украл собственность Джеймса Джойса, а также опубликовал в США изуродованный, выхолощенный вариант текста. Он вор и расчленитель.

Единственным оружием этого протеста была попытка пристыдить, и Бич постаралась на совесть. Собрала адреса писателей по всей Европе и направила каждому личное письмо с просьбой поставить под протестом свою подпись. Отклик она получила поразительный. Многие писатели и сами пострадали от пиратов, но доселе никто не пытался устроить согласованный международный демарш против беззастенчивого воровства текстов. Бич собрала 167 подписей – полный компендиум ведущих европейских писателей. Йейтс, Вулф и Хемингуэй. Томас Манн, Э. М. Форстер, Луиджи Пиранделло, Мина Лой, Г. Уэллс, Ребекка Уэст, Жюль Ромэн, У. Сомерсет Моэм. Даже Джордж Бернард Шоу согласился поставить свою подпись. Джойс особенно обрадовался, увидев автограф Альберта Эйнштейна. Бич направила подписанные копии письма в 900 изданий в одних только США[1637].

Когда в феврале 1927 года протест обнародовали (Бич проследила, чтобы первые публикации вышли в день рождения Джойса), Shakespeare and Company буквально завалили письмами поддержки. Многие авторы не скрывали ярости. «Меня мутит от одной мысли о таком безобразии, – писал некий поклонник. – Не могу выразить, как мне омерзительны подобные люди. <…> Миру срочно необходим новый яд, который уничтожит вирус, делающий этих слабаков такими сильными и одновременно такими зловредными!»[1638] Подписчиков Two Worlds ситуация застала врасплох. «Если на вас, насколько я это понял, лежит моральная вина в пиратской публикации "Улисса", так по мне лучше бы вам болтаться в петле»[1639], – писал один из них. Рот попробовал отбрехаться в прессе, но было уже поздно. Инспекторы почтовой службы, действуя, по словам Рота, «в навязанной им роли советчиков»[1640], настрого запретили всем курьерским компаниям принимать у него заказы. Продажи Two Worlds, Beau и Casanova Jr’s Tales рухнули, книготорговцы убрали их с полок.

Создается впечатление, что, будь Сэмюэль Рот чуть более осмотрительным и чуть менее самонадеянным, он мог бы до самого конца 1920-х годов обогащаться на этой своеобразной смеси высокого модернизма и сексплуатации (для обывателей, считающих себя интеллектуалами), а не сидеть в камере шириной в десять кирпичей и длиной в четырнадцать с половиной. Уборной ему служило белое ведро, стоявшее на странице из The New York Times[1641]. Роту пришлось объяснять свое отсутствие детям девяти и десяти лет: «Славные мои храбрые карапузы, – писал он, – я вынужден, в силу непонятных требований государства, еще некоторое время побыть в отлучке»[1642]. Сыну он писал, что преданность самым лучшим книгам – единственное, что ему нужно в жизни: «Учись их любить, перечитывай снова и снова, чтобы запомнились не только сюжеты, но абзацы, фразы и даже слова»[1643].

Заработанные на пиратстве деньги явно не стоили того, что Рот потерял. Да, случалось, что бизнес процветал, но в целом оставался рискованным и непредсказуемым. Причины, по которым Рот хотел построить империю, не сводились к деньгам. В 1913 году – ему тогда было 19 лет – Рот целыми днями сидел в Нью-Йоркской публичной библиотеке и читал, а по ночам спал в парках или проулках[1644]. В Колумбийском университете он был редактором поэтического журнала Lyric, а во время войны познакомился с девушкой по имени Анна[1645]. Она жила с родителями в Бруклине, и Рот приезжал к ней по ночам, забирался по стене в ее комнату на втором этаже и сидел с ней рядом – она же лежала в постели. Он читал ей Китса, Шелли и Суинберна. Иногда собственные стихи. В конце концов Анна заявила, что не очень-то хочет жить на четыре доллара в неделю. Рот запомнил ее слова: все могло бы быть иначе, если бы он зарабатывал сорок долларов в неделю. В результате она вышла за дантиста, который зарабатывал восемьдесят.

Рот посвятил себя сочинению стихов, выкроил немного из своих скудных средств и опубликовал сборничек, которому Анна предпочла стоматологию. Назвал его «Первое приношение». Стихи прокормить не могли, так что у него осталась единственная отрада – торговать книгами[1646]. В его книжный магазин приходили именитые писатели и издатели, он мог похвастаться знакомством с Максом Истменом, Беном Хюбшем, Томасом Зельцером и Миной Лой[1647]. Рот не стал знаменит в нью-йоркских литературных кругах, но нашел в них свое место. Джон Куинн слышал, что он «чокнутый поэт», и считал его «либо дураком, либо безумцем»[1648]. Рот отправлял свои стихи и рукописи в Harcourt, Dutton и в другие известные издательства и всюду получал отказы[1649]. В 1921 году Леонард Вулф с сожалением уведомил мистера Рота, что в редакционном портфеле Hogarth Press слишком много рукописей и они не могут пока принимать новые.

Знал бы он, что Вулфы тоже отказались печатать «Улисса». По ходу попыток опубликоваться – и за два дня до начала суда над The Little Review – Рот написал Джойсу восторженное письмо. «Из всех нынешних европейских писателей вы вызываете у меня наиболее трепетную приязнь»[1650]. Прежде чем отправить письмо, он добавил в конце запоздалый вопрос: «А почему "УЛИСС" до сих пор не вышел в виде книги?»

В 1929 году читатель, владевший экземпляром «Улисса», мог этим гордиться. На титульной странице значилось, что книга выпущена в 1927 году Shakespeare and Company. Речь шла о девятом тираже, но достать роман Джойса все равно было непросто. Большинство владельцев привезли его из Парижа, но гипотетический экземпляр, о котором здесь у нас пойдет речь, лежал под прилавком или в дальней части склада надежного книжного магазина вроде Gotham Bookmart. Стоил около десяти долларов, дороже всего, что стояло на полке у среднестатистического читателя, но это все равно считалось дешево. Книга была в знаменитом твердом синем переплете, а внизу последней страницы (где и положено) значилось: «Дижон. – Дарантьер»[1651].

Однако если вглядеться, становилось понятно: что-то не так. Синяя обложка чуть темнее, чем положено. Шрифт вроде бы тот, но слова, напечатанные курсивом, отличаются от издания Сильвии Бич. Бумага глаже и чуть плотнее. Поля шире. По толщине – примерно как и экземпляры из Парижа, при этом немного ýже и длиннее. Обложка без загибов, куда переплетчику положено вставлять картон, да и вообще переплет выглядит так, будто развалится после первого же прочтения. Не хватает страницы, где перечислены другие произведения Джеймса Джойса, а на странице, где указаны другие его издатели, красуется первая из многочисленных опечаток: «Джонтан Кейп». И еще корешок: в издании Shakespeare and Company на нем значились имя автора и название, здесь он был пуст.

Сэмюэлю Роту надоело возиться с журналами. Отбыв в 1929 году первый тюремный срок, он решил заняться книжным пиратством, и его контрафактный вариант издания «Улисса» 1927 года оказался не так уж плох. Рот тщательно все проконтролировал и заплатил Loewinger Brothers с Семнадцатой улицы за новый набор[1652] – это означало, что если какое издание и подпадало под защиту авторского права в США, так только его: тем самым он сквитался с дамочкой по имени Сильвия Дичь[1653] – так он ее теперь называл.

Тюремное заключение и литературный остракизм лишили Рота иллюзий[1654]. Издатели оказались синдикатом жадюг-капиталистов, которые плевать хотели на литературу. А вот он – человек отважный. Если толстосумы вроде Кнопфа и Ливерайта готовы подпевать этому Нью-Йоркскому обществу по искоренению пороков, то он, Рот, готов к беззаветному и беззаконному художественному самовыражению. До него никто еще не отваживался представлять книги вроде «Улисса» американскому читателю.

После заключения на острове Велфер и протеста Сильвии Бич Рот ушел в подполье, подальше от прессы и почтового ведомства. Редакцию и склад, где хранилась его нелегальная продукция, он разнес по разным точкам. Его «издательство» часто меняло названия и типографии, семью он готов был по первому звонку перевезти на новое место. Пиратские книги продавал оптом, то есть сильнее всего рисковали книжные магазины – им приходилось так или иначе сбывать экземпляры после того, как Рот исчезал – а порой он и вовсе не появлялся. Предприимчивые книжные контрабандисты нанимали продавцов, которые ходили с чемоданчиками из дома в дом или объезжали книжные магазины в фургонах без опознавательных знаков. Водитель заходил в магазин, спрашивал, сколько экземпляров «Афродиты» или «Супружеской любви» тому требуется, рылся в кузове и отдавал за половину розничной цены (оплата только наличными). В следующий раз за рулем фургона сидел уже другой человек[1655].

После освобождения Сэмюэль Рот стал осторожнее прежнего, и когда НЙОИП решило в очередной раз его прижучить, полиции пришлось действовать через его брата. В октябре 1929 года Макс Рот ходил по домам в дальней части Бродвея с чемоданчиком непристойных книг, предлагая желающим их приобрести, – и себе на горе попытался продать свой товар одному из единомышленников Самнера[1656]. Когда на следующий день он явился в назначенный час в контору к потенциальному покупателю, в соседнем кабинете сидели «за работой» Джон Самнер, полицейский инспектор и представитель почтовой службы – и в самый разгар сделки они якобы случайно заглянули посмотреть, что там происходит. Полицейский Ларри приобрел «Улисса», «Любовника леди Чаттерли» и «Фанни Хилл» за 60 долларов, и как только произошла передача денег, Макса арестовали. Выяснилось, что он брат Сэмюэля Рота, и след тут же привел к издательству Golden Hind на Пятой авеню, где охотники за пороками перехватили Сэмюэля и одного из его коммивояжеров с 300 экземплярами аморальных книг.

Но этим дело не кончилось. На руках у Макса оказалась большая связка ключей: Самнер выяснил, что на его имя арендовано помещение на Пятой авеню, отправился по указанному адресу, открыл дверь. Там находился склад, набитый рекламными материалами, упаковочным оборудованием, списками клиентов по всей стране и тысячами книг – в основном экземплярами «Любовника леди Чаттерли» и пиратского «Улисса». Ордера на обыск не было, поэтому инспектор остался на ночь сторожить, чтобы улики никуда не пропали.

Макса Рота приговорили к тюремному сроку от шести месяцев до трех лет за участие в распространении пиратского издания Джойса, а Сэмюэль снова оказался за решеткой, откуда вышел меньше года тому назад. Через полгода его выпустили, но у ворот его дожидался детектив с новым ордером на арест. Рота экстрадировали в Пенсильванию, где зачитали ему новый приговор за торговлю «Улиссом»[1657]. За распространение книги Джойса он отсидел шесть месяцев в Нью-Йорке и еще три в Филадельфии. Но даже это его не остановило.

Сэмюэль Рот был доппельгангером модернизма. Как и Маргарет Андерсон, он мечтал издавать дерзновенный журнал, посвященный могуществу искусства. Был убежден, что у художника есть «право публиковать свои творения, и судить его следует по стандартам литературы и ни по каким другим»[1658]. Как и Эзра Паунд, он хотел объединить живущих в разных странах писателей – само название журнала, «Два мира», было отсылкой к взаимосвязям между Старым и Новым Светом[1659].

А еще у Рота было много общего с Беннеттом Серфом. В 1916 году они были однокурсниками в Колумбийском университете, причем оба сильно выбивались из представлений об обычном студенте. Рот получил годичную стипендию, но университет так и не закончил[1660]. Серф не закончил среднюю школу, но просочился в университет из Школы журналистики, где не требовалось аттестата с оценкой по иностранному языку, которой у него не было[1661]. Из пребывания в стенах Колумбийского университета они почерпнули уважение к институциональной культуре и бунтарское желание ее видоизменить, оба утверждали, что занимаются демократизацией литературы. Рот повторял лозунг «Современной библиотеки» Серфа – он утверждал, что его журналы «единственная площадка, где слово дано многочисленным авторам, которых в противном случае услышали бы совсем немногие»[1662].

При этом пират был любящим мужем и отцом, а вот почтенный издатель относился к браку куда более наплевательски. Негласные свидания он в своих записных книжечках отмечал как «сделки»[1663] – «Сделка в полночь» (22 апреля), «Сделка с Марией» (8 декабря), «Сделка с Мэриан» (13 мая). Сделки он «заключал» 29 и 30 апреля, 5, 6, 13, 14, 28 мая и 4 июня. Все эти дни – выходные. Он слал телеграммы самым разным женщинам: Розамунде («о небесное создание»), Франсине («очарован твоей миловидностью, прошу прислать вид сзади»), Мари («Изголодавшиеся по плотской любви поклонники требуют сообщить дату твоего возвращения»). Имеется несколько его телеграмм, адресованных Мэриан. «Скучаю милашка», «Жду не дождусь», «Думаю о тебе скучаю люблю Беннетт». Эту Мэриан полностью звали Мэриан Клопфер, она была женой Дональда Клопфера[1664].

Рот не позволял себе такого двуличия. Он был совершенно прямолинеен в своих желаниях. Мечтал оставаться закоренелым индивидуалистом, литературным подвижником, а еще, как и Джойс, жаждал любви. Рот мечтал о престиже Джеймса Джойса и Эзры Паунда. Хотел, чтобы их имена значились рядом с его собственным – как издателя Two Worlds. В определенном смысле он все это проделывал ради громких заголовков. Вот только, в отличие от других охотников за престижем, Рот готов был на воровство. Маргарет Андерсон черпала духовные силы у десятков авторов, которых публиковала. Паунд и Элиот давали новую жизнь старой поэзии. Джойс не чурался покровительства, просил денег и одолжений, сплетал свои романы из произведений множества других писателей. При этом все перечисленные выше отчетливо понимали, в каком они долгу перед другими – и живыми, и мертвыми. Рот же считал, что ему как индивидуалисту все вечное и универсальное принадлежит по праву и что на бунте в области культуры можно воздвигнуть империю. Да, он восхищался Джойсом, но так и не сумел извлечь верный смысл из «Улисса».