1920-е годы выдались для Джойса крайне непростыми. В глазах его поклонников сожжения книги в Англии и США лишь подтвердили его статус современного еретика и жертвы преследований, человека, которого ханжи-чинуши гнобят за то, что он говорит неприкрытую правду. Книги других модернистов выхолащивали и подвергали цензуре, но никто из них не посвящал себя столь беззаветно совершенно обреченному тексту. После сожжений истаяла последняя надежда на выход американского издания, а кроме того, стало ясно, что никто из британских издателей не пойдет по пути Гарриет Уивер. Ошеломляющий факт уничтожения целого тиража (а не приостановка его распространения и не наложение штрафа на издательство) стал для издателей, авторов и книготорговцев совершенно однозначным предупреждением. Сожжение книги – пусть даже и произведенное втайне – остановило ее распространение. Самые настойчивые читатели все же могли отыскать экземпляр «Улисса», но в силу редкости и очень высокой цены книга доходила лишь до малой части потенциальной аудитории.
Но самым тяжелым последствием этого сожжения стало то, что оно усугубило изоляцию Джойса. Да, цензоры подняли его престиж среди поклонников, но новообретенная слава сделала его скрытным и нелюдимым. Он позировал для фотографий, но никогда не давал интервью, с опаской поддерживал беседы с друзьями из все более узкого круга[1465] – дни веселых плясок подходили к концу. Социальная и литературная изоляция сопровождались еще более мучительной изоляцией, в которой ему приходилось жить все 1920-е годы: зрение стремительно падало.
Болезненные процессы – глаукомы, катаракты, помутнения роговицы, операции – все это могло сблизить его с другими, на деле же из-за этих чудовищных испытаний между ним и остальным человечеством разверзлась пропасть. Надвигающаяся слепота лишь подкрепляла его статус знаменитости, с которым он так плохо справлялся. Репортеры регулярно приходили за новостями о состоянии зрения господина Джойса, он прославился тем, что ходил по улицам с черными послеоперационными повязками на глазах – как пират-неудачник, застрявший на парижском берегу. Демонстрация слепоты стала еще одним способом скрываться от окружающих. Впервые он надел повязку в ноябре 1922 года, не после операции, а чтобы прикрыть бельмо на зрачке[1466]. Это тоже была своего рода цензура.
В апреле 1923 года, после месяцев непредсказуемых улучшений и ухудшений, Джойс наконец с большим опозданием лег на операцию. В последующие годы эта хирургическая процедура станет, по сути, рутинной. Сестра Пюар, ассистентка доктора Борша, оттягивала вниз нижнее веко, обнажая сетку взбухших сосудов[1467]. Смачивала глаз анестетиком[1468], дожидалась онемения, вводила пару капель скополамина – более мощного аналога атропина[1469]. Закрывала глаз, досуха протирала ватным тампоном. Через пятнадцать минут мышцы зрачка расслаблялись. Через пару часов зрение расфокусировалось. После этой подготовки доктор Борш брал в толстые пальцы ручку ланцета и надрезал пациенту роговицу. Тут же вытаскивал ланцет, чтобы радужка не прилипла к металлу и не вылезла через разрез вслед за лезвием. Длина разреза составляла три-четыре миллиметра.
Доктор Борш просил передать ему пинцет для радужки с зубьями, загнутыми назад, и вводил его в разрез[1470]. Зубчики впивались в радужку по краям обездвиженного зрачка, врач вытаскивал внутренний круглый край наружу. Сестра Пюар передавала ему ножницы для радужки. Он пододвигал их в сомкнутом виде к пинцету и вставлял в разрез, стараясь при этом его не расширить. Двумя движениями отрезал кусочек внутреннего края радужки и вытаскивал наружу. То, что оставалось от радужки, формировало новый зрачок Джойса. После этого доктор Борш вводил крюк в заднюю камеру глазного яблока и медленно, тщательно отделял радужку там, где она прилипла к хрусталику[1471]. Случалось, что ткань тут же прилипала обратно.
Иридэктомия считалась самой сложной областью хирургии[1472], а случай Джойса был особенно сложным. Первую операцию доктор Борш провел в апреле 1923 года, после того как Джойс перенес девятый приступ ирита в левом глазу[1473]. В 1924 году он же сделал еще две операции: полную иридэктомию в июне и удаление катаракты в ноябре[1474]. В 1930-м Джойсу назначили двенадцатую операцию[1475].
Ирит вызывал множество сопутствующих проблем: глаукому, спайки, катаракту, конъюнктивит, эписклерит и блефарит[1476]. Сетчатка атрофировалась[1477]. Происходили глазные кровотечения, иссушалось стекловидное тело[1478]. В 1924-м Джойс сказал Сильвии Бич, что, по его ощущениям, зрение «медленно подходит к концу»[1479] – и это не было преувеличением. Очень многие из тех, кто носит очки, привыкли, что в них стоят плюсовые или минусовые стекла силой в две-три диоптрии. В 1917 году Джойс носил очки + 6,5[1480]. В 1932-м – +17[1481]. Он не был близорук. Речь шла о дальнозоркости – сильнее всего глаза напрягались при чтении и письме.
Но даже столь сильная дальнозоркость была лишь частью проблемы. Самое худшее заключалось в том, что из-за деформации зрачка повышалась вероятность закрытоугольной глаукомы – после каждого приступа поле зрения сужалось до еще более узкого и темного туннеля, а бельма, формировавшиеся при выделении жидкости, превращали людей и предметы в конце этого туннеля в тени, плавающие в молочной дымке. Операции по удалению бельм, катаракт и предотвращению глаукомической слепоты (при этом отрезали кусочки радужной оболочки, формировали искусственный зрачок, корректировали хрусталик) влияли на зрение и иным образом[1482]. Несмотря на тяжелейшие операции и очень сильные очки, Джойс видел лишь расплывчатую, дробную, тусклую картинку. В 1930 году в правом глазу сохранилась одна тридцатая нормального зрения. Левый, по сути, ослеп: он функционировал на одну восьмисотую или тысячную[1483]. После операций Джойс, чтобы не поддаться унынию, читал крупный шрифт в детских книжках[1484]. Удивительно, что он вообще что-то видел.
Жизнь его вошла в ритм боли и обезболивания, при этом все вокруг выдвигали собственные теории относительно его неотступного ирита. Мисс Уивер, наслушавшись своего врача, списывала все на его «образ жизни»[1485], особенно пьянство. Сильвия Бич считала, что ему нужно лучше питаться, побольше гулять и иногда отдыхать от семьи[1486]. В газетах писали, что Джойс слепнет из-за напряженной работы над «Улиссом»[1487]. Сам Джойс утверждал, что теряет зрение из-за погоды[1488]. Он все списывал на климат – постоянные дожди и ветры в Париже, Ницце, Цюрихе, Лондоне и Триесте – европейская погода как будто решила его угробить.
Способов лечения было не меньше, чем предполагаемых причин. Джойса мучили паровыми банями и грязевыми ванночками, присыпками, холодными и горячими компрессами[1489]. В течение месяца делали инъекции йода[1490]. Втирали в виски французский тоник «Синтол»[1491]. Один из друзей Эзры Паунда провел ему курс «эндокринного лечения»[1492] – стимуляции щитовидной железы. Несколько раз он проходил электротерапию[1493] – видимо, электроды прикрепляли к векам[1494]. Вокруг глаз ставили пиявки[1495].
Джойс пробовал самые разные лекарства – количество глазных капель просто поражает. Принимал дионин для рассасывания бельм[1496], салициловую и борную кислоту для дезинфекции глаз[1497] и сильнодействующие вещества, назначенные, чтобы унять боль от дезинфекций и глаукомы. Атропин и скополамин для расширения зрачков и борьбы со спайками. Принимал пилокарпин[1498] для снятия побочного действия атропина и скополамина – они вызывали бред и галлюцинации[1499]. В 1924 году он сообщил мисс Уивер в письме, что у него в комнате завелся призрак, поскольку предметы соскальзывают со своих мест и падают на пол[1500]. Он принимал скополамин перорально[1501] с целью успокоить нервы, хотя большие дозы вызывали противоположный эффект – эйфорию и возбуждение. В 1928 году Джойс как минимум один раз жаловался на «приступ головокружения»[1502], а однажды ночью, когда Нора пыталась остановить такси, чтобы уехать домой из бистро, он выскочил на пустынную улицу, вскинул руки и закричал: «Нет – я свободен, свободен!»[1503], а потом заплясал на полутемной мостовой, точно марионетка в руках у свихнувшегося кукловода. В 1933 году после панической атаки в поезде и целой ночи галлюцинаций он выбежал рано утром на заснеженную улицу и сообщил ехавшим с ним друзьям, что ему грозит опасность[1504]. Когда фармакопея не срабатывала, Джойс переходил к алкоголю и принимал снотворное[1505].
В начале 1920-х годов врачи сошлись на том, что глазные проблемы Джойса так или иначе связаны с состоянием зубов[1506]. Согласно распространенной тогда инфекционной теории, микробы могли перемещаться из одного зараженного органа в другой[1507]. Ротовая полость считалась обычным источником заразы, а состояние ее у Джойса действительно было катастрофическим. Был сделан вывод, что никакая офтальмология не поможет, пока дантист не остановит приток бактерий изо рта. Джон Куинн был в этом совершенно уверен. Он объяснил мисс Уивер, что Джойс больше интересуется погодой, чем собственными зубами, потому что «у большинства ирландцев полностью отсутствует научный склад ума»[1508]. Мнение Куинна (касательно зубов, не ирландцев) превратилось в консенсус, и в апреле 1923 года Джойсу удалили десять зубов[1509], убрав семь абсцессов и кисту. Через несколько дней вытащили еще семь зубов[1510].
Трудно переоценить, насколько сильно жизнь в постоянной боли и потеря зрения повлияли на представления Джойса о человеческом сознании. При боли мир рушится. Все внимание сосредоточивается на мучениях тела. Джойсу не дано было зрительных впечатлений, которые отвлекали бы его от страданий, он открывал глаза и видел постоянное напоминание об этих страданиях в форме затуманенного поля зрения. Мысли были единственным спасательным кругом среди набегающих волн боли, внутриглазное давление нарастало за несколько секунд. Читать «Улисса» значило ощущать расширение времени. Мы так медленно следуем за мыслями персонажей потому, что даже самые тщательно очерченные ментальные контуры становились для Джойса спасательными кругами. Эпос человеческого тела он создал отчасти потому, что ему было невероятно трудно вырываться за пределы собственного тела. Тем не менее он это сделал.
Лежа в постели с забинтованным глазом или глазами, Джойс вызывал из наркотической дымки всевозможные образы. Чаще всего он прохаживался мимо магазинных витрин на О’Коннелл-стрит в Дублине – таких, какими они были в 1904 году[1511]. «Почти каждую ночь мне снится, как глаз мой совершает зрительные подвиги»[1512], – писал он мисс Уивер. Даже когда он совсем не мог видеть – и когда врачи твердили, что он навредит себе, если будет писать, – он, будто ребенок, рисовал угольным карандашом крупные буквы на большом листе бумаги[1513]. Так зарождались «Поминки по Финнегану». Чтобы убедить себя, что еще не ослеп, Джойс считал полоски на обоях[1514] и фонари на площади Согласия[1515]. Сотнями строк учил наизусть стихи. Сильвия Бич приносила ему «Деву озера» Вальтера Скотта[1516], прочитывала наобум одну строку, а дальше Джойс без единой запинки декламировал следующие две страницы. Зубрежка – как и суеверия – помогала ему обрести контроль над обстоятельствами. Но, по сути, никакого контроля не было. В 1923 году, навестив Джойса в Париже, Фрэнк Баджен обнаружил, что его друг военных времен ужасно бледен и едва дышит. Джойс цеплялся за собственное тело, как будто боялся, что оно развалится[1517].
В 1923 году Джойс оправлялся от операции, лежа в комнатушке над клиникой доктора Борша. Окна с рифлеными стеклами, обшарпанные стены, сходившиеся под странными углами[1518]. На подоконнике прорастали в губке зубчики чеснока[1519]. Сестра Пюар регулярно капала ему скополамин, готовила еду в кухоньке через коридор. Нора занимала соседнюю комнату и помогала ставить пиявки вокруг глаза[1520]. Медсестра держала извивающуюся пиявку в складках салфетки, прикладывала ее к кантусу – уголку, где встречаются верхнее и нижнее веки[1521]. В банке было несколько пиявок, они крючились, свисали с лица, насыщаясь кровью из глазной камеры. Нора помогала собрать «зверюшек»[1522], как она их называла, когда они падали на пол у кровати. Вечером, всю ночь и еще долго после рассвета Джойс лежал без сна и кричал[1523].