После выхода «Улисса» в жизни Джойса начался полный раздрай. В апреле 1922 года Нора с детьми уехала в гости к родным в Голуэй. Когда вернется, не сказала, и из Парижа они двинулись, как раз когда в Ирландии назревала гражданская война. По договору от 1921 года между ирландским и британским парламентами Ирландия получила статус свободного государства в составе Великобритании (ирландский парламент обязан был присягать монарху). После подписания договора в Ирландской республиканской армии случился раскол на сторонников договора о свободном государстве и тех, кто требовал полного суверенитета; Нора с Джорджо и Лючией оказались в стране, где обстановка постоянно накалялась[1386]. Сторонники свободного государства реквизировали их гостиничный номер и установили в окнах пулеметы – Норе с детьми пришлось стремительно покинуть Голуэй и уехать первым же поездом до Дублина.

Джойс в Париже чувствовал себя беспомощным и брошенным. Нора, похоже, подумывала о том, чтобы остаться в Ирландии, он писал отчаянные письма, надеясь заманить ее обратно. Она правда решила его бросить? Ей нужны деньги? «Ненаглядная, – разливался он, – если бы ты только повернулась ко мне и прочитала эту ужасную книгу, которая теперь разбивает мое сердце, и забрала бы меня себе, и делала бы со мной что вздумается!»[1387] Нора считала, что Джим в некотором роде застрял в 1904 году, тогда как и она, и дети ушли далеко вперед. Отъезд в Ирландию стал попыткой вытащить его из ужасной книги, узурпировавшей его жизнь. Нора хотела напомнить, что она не только голос Молли Блум.

Джойс тяжко переносил одиночество. Плохо спал и ел. Однажды в Shakespeare and Company упал в обморок[1388]. У него были множественные зубные абсцессы[1389], ирит мучил как никогда. Менее чем через неделю после возвращения Норы с детьми (она бы его никогда не бросила) на левом глазу у Джойса образовалась глаукома. Когда боль стала невыносимой, окулист Джойса прислал своего ассистента к нему в номер в небольшом пансионе на Левом берегу. Молодой человек открыл дверь и увидел, что знаменитый ирландский писатель сидит, обмотанный одеялом, на корточках на полу перед сковородкой с обглоданными куриными костями[1390]. Рядом сидит Нора, в номере страшный беспорядок. Две комнаты заставлены сборной мебелью и полупустыми бутылками из-под вина. Столы, стулья, каминная полка завалены одеждой и туалетными принадлежностями. Потертые дорожные сундуки стоят нараспашку – их еще не распаковали после возвращения. Джойс повернулся от куриного остова к гостю.

Ассистент врача сообщил, что Джойсу необходимо сделать операцию, в ответ Джойс попросил передать врачу, чтобы тот никогда больше его не присылал. Через несколько дней врач осмотрел левый глаз Джойса и подтвердил, что нужно немедленно делать иридэктомию. Чем дольше ждать, тем сильнее упадет зрение. Мысль об этом казалась невыносимой. Левый глаз считался у Джойса «хорошим» – его пока не оперировали, с его помощью он читал и писал[1391]. Даже после удачной операции зрение ухудшится, а если что-то пойдет не так, глаз полностью ослепнет. Джойс был так сильно травмирован операцией в Цюрихе пять лет назад, что решил найти врача, не столь скорого на скальпель. В панике отправил мисс Уивер телеграмму. Может ли она хоть чем-то помочь? Согласится ли ее врач прилететь в Париж? Джойс был уверен, что операция положит конец его литературной карьере. Телеграмма взывала: «Ответить срочно каждая минута дорога»[1392].

Примчалась Сильвия Бич, увидела, что Нора меняет холодный компресс у Джойса на глазах, пытаясь снять отек. По ее словам, она делает это уже много часов. «Когда боль становится невыносимой, он встает и ходит туда-сюда»[1393]. Бич решила отвезти Джойса к доктору Луису Боршу, американскому врачу, державшему недорогую клинику на углу улиц Шерш-Миди и Регар[1394]. Место вроде как сулило удачу[1395], но сама клиника не слишком впечатляла. Обшарпанная снаружи, в приемной деревянные скамейки, в крошечном кабинетике корпулентному доктору было толком не повернуться. Джойсу понравился его выговор янки. «Дрянное дело, эк ваш глаз разнесло»[1396], – высказался он, обозрев масштаб катастрофы. Тем не менее доктор Борш объявил, что сможет вылечить Джойса от ирита, «удалив яд из организма»[1397]. Взамен операции он прописал глазные капли[1398], холодные компрессы, сильнодействующее снотворное, чтобы нормализовать сон, и лекарство «для очистки крови». Доктор Борш рекомендовал Джойсу укреплять организм, вести «более здоровый и комфортный образ жизни»[1399] – так Сильвия Бич описала это мисс Уивер.

В 1922 году Джойс решил лично познакомиться с еще одной женщиной, благодаря которой «Улисс» увидел свет. Мисс Уивер много месяцев ждала, пока болезнь отступит, – метод доктора Борша, похоже, сработал. К августу Джойс решил, что уже в состоянии пересечь Ла-Манш, однако выздоровление, как это часто бывало, сменилось резким обострением болезни[1400]. Джойс капал в глаз бесконечные капли и отбивался от лондонских врачей, которые, как и их французские коллеги, твердили о необходимости операции. Мнения врачей сходились полностью. «В Париже мистер Джойс ведет крайне нездоровый образ жизни»[1401], – сообщил мисс Уивер ее лечащий врач. Джойс ночи напролет страдал от боли, обливался потом и не мог заснуть[1402]. Каждое утро в номере отеля Нора замачивала компрессы в ведре с ледяной водой и накладывала на глаза тканевые примочки размером с небольшие подушки[1403]. Когда компрессы снимали, Джойс таращился на медные шарики в изножье кровати[1404] – почти ничто, кроме их поблескивания, не проникало через непроглядную тьму[1405].

И все же писатель и его покровительница наконец встретились. В ожидании мистера Джойса мисс Уивер купила свежие цветы и украсила свою квартиру букетами[1406]. Семь лет Джойс был для нее ненасытным корреспондентом, измученным человеком с фотографий, чувствительным мальчиком, постепенно взрослеющим в «Портрете», и творцом города голосов в «Улиссе». Теперь же он предстал перед ней мужчиной во плоти – опрятно одетый, безупречно воспитанный[1407], в очках с мощными линзами. Мисс Уивер смутило то, что находилось за этими линзами, она избегала смотреть гостю в лицо – не только из робости, но и от смущения. Левый глаз Джеймса Джойса оказался лишенным зрачка[1408]. Темный провал в центре глаза и сетчатка на зрачке были затянуты пеленой. Его естественный голубой цвет загустел до синевато-зеленого[1409]. Даже воспринимать его речь мисс Уивер могла, только полностью сосредоточившись, потому что, хотя Джойс шутил и рассыпался в любезностях, чтобы она не стеснялась, из его глазницы на нее все так же смотрел тусклый мраморный шарик.

Она много лет пыталась по письмам составить впечатление о том, как выглядит недуг Джойса, теперь же узрела его воочию. По той же неведомой причине, которая вызывала у Джойса ирит, его глазные кровеносные сосуды расширялись и лопались. Кровь просачивалась во внутриглазную жидкость, смешивалась с отмершими клетками и гноем – и все это плавало в глазу месяцами[1410]. Смесь крови и выделений постепенно начинала «структурироваться» – вязкая жидкость преобразовывалась в плотную мембрану, закрывавшую зрачок. Глядя на мистера Джойса, нельзя было не осознать весь ужас надвигающейся слепоты[1411], не задуматься об уязвимости глаза и о том, какая сложная вещь зрение.

Мисс Уивер решила, что первое британское издание «Улисса» выйдет в ее издательстве. Она намеревалась исправить опечатки Дарантьера и увеличить доход Джойса – он будет получать 90% от прибыли[1412]. Она собиралась напечатать две тысячи экземпляров и решила: Egoiste Press, подобно Shakespeare and Company, чтобы не привлекать внимания властей, будет продавать книги напрямую читателям, а не в книжные магазины. Сильвия Бич помогла с подготовкой и распространением рекламы, но, поскольку она находилась в Париже, возможности ее были ограниченны. Мисс Уивер связалась лишь с одной лондонской типографией, Pelican Press, там, прочитав первые десять эпизодов, дали устное согласие отпечатать «Улисса». Дочитав до конца, они передумали[1413].

Мисс Уивер плохо представляла себе юридические риски. Ее поверенный сообщил, что экземпляры книги, признанной непристойной, могут изъять в любой точке (в книжном магазине, у нее в редакции или на дому), если они предназначены для продажи или распространения, и что бы она там ни изобретала, распространение тиража через агентство или через разных посредников ничего в этом не изменит[1414]. Единственное, чем книга, изданная частным образом, в юридическом смысле лучше – судьи оценят это как попытку ограничить к ней доступ, или, если цитировать правило Хиклина, ограничить круг лиц, «в чьи руки может попасть» книга.

Впрочем, и это мало что меняло, поскольку, если учесть судьбу издания Shakespeare and Company, книжные магазины все равно станут предлагать читателям эту книгу, а преследование по закону одного экземпляра, который случайно подцепят по ходу полицейского рейда, скажется на судьбе всего тиража. Изданный хоть частным образом, хоть нет, «Улисс» уже вещь известная. Полный текст выпущен в свет, в Британии вышли возмущенные рецензии, так что покров приватности так и так сорвут. Уивер и Бич прикинули, сколь велика возможность, что некий враждебно настроенный читатель специально закажет экземпляр и передаст его в полицию[1415]. Например, издатель Sunday Express явно вознамерился сжечь «Библию отверженных»[1416].

Мисс Уивер придумала другое решение. Давний автор The Egoist по имени Джон Родкер выпускал книги ограниченными тиражами под импринтом Ovid Press. Она запомнила Родкера по ужинам у Эзры Паунда в годы войны[1417] – он отсидел в тюрьме за отказ от военной службы по убеждениям[1418], вышел на свободу после голодовки[1419] и стал посещать эти сборища. Родкер остался в орбите Паунда и явно не преминул бы нарушить закон во имя собственных принципов. Мисс Уивер спросила у Родкера, согласен ли тот выступить в роли ее агента в Париже: Egoist Press выпустит и профинансирует книгу, однако рекламировать, продавать и распространять ее будут из Парижа[1420]. Родкеру понадобится забрать из Дижона, от Дарантьера, две тысячи экземпляров, разослать оповещения о публикации, собрать заказы, а потом упаковать экземпляры и отправить читателям по всему миру. Мисс Уивер готова была заплатить ему 200 фунтов[1421]. Очень простой план.

Родкер тут же обнаружил первую проблему: высокой ценой на «Улисса» уже воспользовались пираты[1422]. До него дошли слухи, что некто планирует отпечатать контрафактный тираж оригинального издания Shakespeare and Company. Печатать собирались на дешевой бумаге и распространять через книготорговцев, которые готовы были уцепиться за ходкий товар, не слишком вдаваясь в тонкости закона, – вся прибыль досталась бы преступникам. До Джона Куинна доходили похожие слухи в Нью-Йорке. Он предупредил мисс Уивер в письме, что некая «банда» собирается отпечатать тысячу экземпляров в типографии за городом и распродать по 30 долларов. Подавать на пиратов в суд будет дорого и по большому счету бессмысленно. Вынесут приговор одной банде – она просто передаст печатные формы и нераспроданные экземпляры другой, в другом штате. Придется отслеживать литературных пиратов по всей стране и раз за разом с ними судиться. И так без конца.

Куинн пояснил, что есть более эффективный способ, правда, довольно гнусный: он может попросить о помощи Джона Самнера. Общество по искоренению пороков будет только радо выследить и арестовать любого, кто станет рассылать рекламные объявления об «Улиссе». Ведь его публикация представляет собой нарушение закона Комстока, и Самнеру, возможно, удастся остановить пиратов прежде, чем экземпляры появятся в продаже. Он написал мисс Уивер: «Довольно нелепое положение, правда? Я защищал "Улисса" в суде от обвинений Самнера в непристойности – и я же пойду уговаривать Самнера запретить это новое пиратское издание в силу его непристойности»[1423]. Нелепо-то нелепо, но Куинн твердо вознамерился использовать уголовное право, чтобы остановить пиратов.

Главное было опередить пиратов. Если их тираж появится раньше, чем тираж Egoist Press попадет в продажу, покупатели просто испарятся. Родкеру придется распродавать книгу как можно скорее, а значит, не останется времени исправить опечатки. Так что издание Egoist Press стало, по сути, просто вторым тиражом издания Shakespeare and Company, разве что к нему добавили список замеченных опечаток. Чтобы не терять времени, Родкеру нужна была помощь с рассылкой, пока сам он принимал платежи[1424]. И тут мисс Уивер повезло – им на помощь пришла еще одна участница ужинов у Эзры Паунда. Айрис Барри исполнилось 22 года, но она успела поучаствовать в движении суфражисток – даже во время авианалетов ходила слушать их беседы. Она была преданной читательницей The Egoist, выросла на ферме под Бирмингемом, перебралась в Лондон в 1915 году, в частности потому, что ей это посоветовал Эзра Паунд. В 1922-м потеряла место секретарши на Бонд-стрит, и мисс Уивер раз в неделю приглашала ее принять ванну, а также посытнее кормила[1425]. На предложение мисс Уивер и Родкера посодействовать выходу в свет первого британского издания «Улисса» Джеймса Джойса Айрис откликнулась с готовностью.

Родкер сумел все организовать менее чем за месяц. Взял на время в аренду подсобное помещение в книжном магазине знакомого, оттуда рассылал оповещения, там же принимал заказы, а еще снял подвальный номер в обшарпанном отеле на Левом берегу, чтобы Айрис Барри получала там, хранила и отправляла читателям экземпляры «Улисса»[1426]. Родкер и Барри приплыли в Париж и 12 октября 1922 года получили отпечатанное издание Дарантьера. Родкер дал объявление, что «Улисса» можно приобрести по две гинеи за экземпляр – почти за те же деньги, что и самое дешевое издание Shakespeare and Company. Все было распродано за четыре дня. Родкер обрабатывал заказы, а Айрис Барри сидела в подвальной комнатушке со сводчатым потолком в отеле «Верней». На столе перед ней лежали листы упаковочной бумаги и сотни наклеек с адресами[1427]. Вокруг громоздились стопки книг – их нужно было завернуть, перевязать и снабдить адресом, поштучно. Потом она по четыре-пять штук относила посылки в ближайшее почтовое отделение.

Слухи о пиратских изданиях не стихали, в Нью-Йорке «Улисса» ждали челюсти чудовища Самнера, так что экземпляры, заказанные американцами, нужно было отправить прежде, чем власти сообразят, что появился новый законный тираж. Барри спешно отправила по почте первую партию – сто американских заказов, однако риск обнаружения таможенниками, которые придирчиво досматривали все книги с парижским штемпелем, увеличивался с каждым экземпляром. А заказов из Америки было столько, что мисс Уивер приходилось порой отказывать из страха, что книгу конфискуют. Несколько десятков заказанных книг хранились у нее в Лондоне[1428].

Самые крупные заказы делали американские посредники, которые планировали перепродавать «Улисса» в книжные, где его с нетерпением ждали[1429]. Отказывать таким заказчикам было невозможно, отправлять книги поштучно тоже. Сотни экземпляров нельзя было отправить оптом – они обязательно привлекут внимание таможенников, любых, кроме совсем уж нерадивых или прикормленных. Их нужно было переправлять контрабандой, однако человеку вроде Брейвермана такие объемы были не по силам. Родкер составил куда более дерзкий план. Он отправлял книги из Парижа в Лондон, где оптовик снимал с каждого экземпляра обложку. Растерзанную книгу заворачивали в газеты и отправляли в таком виде. Старший помощник одного американского торгового судна согласился провезти несколько сотен экземпляров, замаскированных под крупную партию английских газет – якобы в Нью-Йорке вдруг проснулся горячий интерес к матчам по регби и карикатурам на членов парламента[1430]. Сработало – более того, за спрятанные в газетах экземпляры еще и не пришлось платить пошлину[1431].

Старший помощник – приятель Родкера – переправлял книгу через Северную Атлантику, Айрис Барри высылала экземпляры частным лицам в США, Франции и других странах, а мисс Уивер лично занималась лондонскими заказами. Родкер отправил книги в частное почтовое агентство, а когда книжные магазины запрашивали, не афишируя, экземпляры «Улисса» напрямую в Egoist Press, она изымала их из агентства и доставляла лично[1432]. Заходила, будто обычная читательница, в книжные по всему Лондону, потом называла владельца по имени и просила его подойти – тут-то до продавца и доходило, что эта нервическая дама с бантом на шляпе – представительница Egoist Press, которую они давно ждут, а в пакете у нее под мышкой лежит та самая книга, которую тут же торопливо прятали под прилавок[1433].

Некоторое количество экземпляров мисс Уивер, вопреки совету своего поверенного, держала в редакции. А еще, подвергнув себя дополнительной юридической опасности, принесла несколько штук домой и затолкала поглубже в большой викторианский гардероб – хотела уберечь как можно больше книг от потенциального полицейского рейда. Книги пролежали там много месяцев, и все эти месяцы мисс Уивер опасалась, что к ней заявятся констебли и обыщут квартиру, а она будет сидеть и гадать, хватит ли у них дерзости рыться в дамском белье с целью конфисковать произведение искусства[1434].

Родные заметили ее тревогу, хотя сама она молчала. Они уже привыкли к тому, что она не распространяется о своих литературных затеях, особенно о Джойсе, – да оно и к лучшему. Ее братья и сестры еще терпели ее эскапады в The Egoist в защиту суфражисток и контроля рождаемости в силу принципиальности и отважности этих эскапад, но то, что она носится с этим Джойсом, их совсем не устраивало. Некоторые члены семьи даже прочли отрывки из «Улисса» и окончательно утратили понимание, почему Гарриет не только финансирует эту грязь, но еще и решила ее опубликовать. Муж ее сестры отреагировал со смесью гнева и изумления: «Да как она могла? Как могла? Загадка! Загадка!»

Со вторым изданием вроде бы все шло хорошо. Сотни вынутых из переплета блоков, спрятанных среди газет, смогли проскользнуть мимо нью-йоркских таможенников[1435], оптовики надели переплеты на место и отправили книги в продажу. Однако к концу 1922 года начали копиться сообщения о пропаже экземпляров, как из издания Egoist Press, так и из издания Shakespeare and Company, которые все еще нелегально ввозили из Канады[1436]. Ни один государственный департамент по ту и эту сторону Атлантики не делал никаких заявлений. Уведомлений о конфискации не поступало. Новостей о сожжении тоже. Ни в Париж, ни в Лондон посылки не возвращались. Ни один контрабандист или старший помощник капитана не оказался под арестом. Не поступало никаких претензий от американской почтовой службы или таможни. Но время от времени экземпляры «Улисса» просто исчезали без следа. И была одна-единственная, но безошибочная примета того, что дело плохо. В начале ноября, после того как мисс Уивер начала по два-три экземпляра распространять «Улисса» по Лондону, она заметила детектива – он в одиночестве стоял у нее под окном и вел наблюдение[1437]. Мисс Гарриет Уивер попала под надзор полиции.

К декабрю 1922 года стало ясно, что в Америке представители властей перехватывают все замеченные экземпляры «Улисса», хотя подробности оставались туманными. То ли американское правительство не вело никакого учета, то ли документы не сохранились. В любом случае экземпляры «Улисса», которые якобы исчезли, на деле попали в руки правоохранителей. В ноябре в Бостоне прошел рейд, в ходе которого были найдены ввезенные в страну экземпляры[1438]. Другие скапливались в Нью-Йорке на Главном почтамте на Тридцать четвертой улице – дожидались там распоряжения из Вашингтона[1439]. Никто не знал, то ли Джон Самнер и уничижительные рецензии подтолкнули чиновников к действиям, то ли и вовсе не потребовалось никакого толчка. Как бы то ни было, нью-йоркские таможенники передали дело поверенному из почтового управления, чтобы тот вынес свой вердикт. Пролистав толстую книгу и перечитав пассажи, отмеченные таможенниками, поверенный выяснил, что книга не имеет ничего общего с греческой мифологией. Она про ирландцев. Поверенный признал «Улисса» «чрезвычайно непристойным» и оставил один экземпляр у себя в кабинете – для отчета.

После вынесения этого решения чиновники из Бостона и с главпочтамта собрали около 500 экземпляров «Улисса», которые понемногу изымали всю осень, провезли по темным подвальным коридорам и сложили в помещении, где находилась печь[1440]. Стопки книг громоздились перед черной дверцей печи и в комнатках с низкими потолками, узких, будто катакомбы[1441]. Работники открыли круглые чугунные створы и принялись швырять «Улисса» Джеймса Джойса в огонь. Семь лет труда над рукописью, долгие месяцы правки и перевода в машинопись, недели типографской работы и многие часы упаковки и рассылки – все за несколько секунд обратилось в пепел.

Вряд ли решение сжечь «Улисса» принималось так уж тяжело. Ведь в Нью-Йорке уже вынесли приговор части этого романа – этого было достаточно, чтобы даже склонный к поблажкам чиновник пришел к выводу: «Улисс» нелегален на территории всей страны. Мы не знаем, откуда мисс Уивер узнала о конфискации и уничтожении экземпляров. Федеральный закон предписывал уведомлять о конфискации, чтобы дать возможность оспорить ее в суде, но даже если кто-то из индивидуальных заказчиков или оптовиков, дожидавшихся доставки «Улисса», и получил такие уведомления, обнаружить ни одного из них не удалось[1442]. Нам, впрочем, известно, что, когда книги сжигали, мисс Уивер не стала связываться с Джоном Куинном или просить своего собственного поверенного вмешаться. При этом не стала никуда перевозить те экземпляры, что были спрятаны у нее в квартире. Что касается сожженных книг, она не сетовала и не задавала вопросов. Вместо этого напечатала новый тираж. Уже через несколько дней она заказала Дарантьеру в Дижоне еще 500 экземпляров – третье издание, чтобы восполнить то, что уничтожено. Родкер должен был переправить их в Англию, а потом предстояло использовать ту же нелегальную схему – вынув блок из переплета и отправив под видом газет на враждебные американские берега. Вскоре, впрочем, пришла весть, что и на британской земле «Улисс» теперь под запретом.

Первый шаг к искоренению «Улисса» в Великобритании был предпринят в марте 1922 года, когда некий озабоченный гражданин прислал первую рецензию на книгу в министерство внутренних дел. «Непристойность? – вопрошала лондонская газета Observer. – Да. Вне всяких сомнений, это непристойная книга»[1443]. Министерство внутренних дел было едва ли не главным департаментом правительства Его Величества и отвечало за все вопросы, связанные с правопорядком[1444]. После жалобы представитель министерства связался с помощником госсекретаря и запросил адреса и фамилии всех книгопродавцев, торгующих «Улиссом», – возможно, что детектив, следивший за мисс Уивер, как раз и выполнял распоряжение помощника госсекретаря и следовал за ней, пока она разносила экземпляры по лондонским магазинам[1445].

До конца ноября 1922 года официальные органы хранили молчание, а потом к помощнику госсекретаря попала шестнадцатистраничная рецензия из Quarterly Review, где «Улисса» сравнивали с бомбой фениев, взорвавшей замок английской литературы. Перефразируя текст рецензии, помощник госсекретаря назвал книгу «не подлежащей чтению, цитированию и рецензированию». Через два дня он выпустил распоряжение: перехватывать все экземпляры «Улисса», которые будут обнаружены в почтовых отправлениях[1446]. Распоряжение не было законно обоснованным – в конце концов, основывалось оно лишь на жалобе отдельного гражданина и парочке рецензий (одна из них была хвалебной). Помощник госсекретаря сам лишь бегло просмотрел текст. Да и какие у него были варианты? Достать «Улисса» было непросто, стоил он запредельно дорого. В связи с неоднозначностью ситуации помощник госсекретаря запросил официальное мнение генерального прокурора сэра Арчибальда Бодкина.

Сэр Арчибальд, занимая должность генерального прокурора, руководил Королевской прокуратурой. Когда он пришел туда в 1920-м, прокуратура действовала довольно мягко, но к моменту своего ухода в 1930-м он успел создать прецеденты для всех будущих ситуаций. Он отвечал за преследования по всем уголовным преступлениям, консультировал некоторые государственные службы, полицию и королевских прокуроров. Инициировал и курировал разбирательства по многим тяжким преступлениям, среди которых были призывы к свержению власти, подделка денег, препятствование правосудию, коррупция и непристойное поведение. Каждый год он давал указания по 2300 делам[1447].

Может, доклад помощника госсекретаря и не привлек бы к себе внимание столь занятого человека, но пока этот доклад двигался вверх по инстанциям, правоохранители перехватили экземпляр «Улисса» в лондонском аэропорту Кройдон. В декабре некий таможенник обратил внимание на книгу большого формата, которую один из пассажиров привез из Парижа. Он пролистал концовку – какая-то мура без знаков препинания – и остановился на странице 704[1448]:

да я думаю они стали тверже оттого что он их столько сосет а я сама при этом начинаю чувствовать жажду титечки он их называет мне смешно было да по крайней мере вот эта чуть что сосок поднимается и твердеет скажу ему пусть продолжает так же а я буду есть взбитые яйца с марсалой чтобы их сделать еще полней для него интересно что такое все эти жилки и прочее и что их 2 одинаковых на случай близнецов считается они воплощают красоту как те статуи в музее одна из них как будто прикрывает это рукой чем они уж этак прекрасны конечно если сравнивать с тем как мужчина выглядит со своим мешочком и с этой штукой что висит у него или торчит прямо на тебя как крючок для шляпы ничего странного что они это прикрывают капустным листом[1449]

Таможенник сообщил пассажиру, что таможенно-акцизное управление Его Величества конфискует «Улисса» как непристойное произведение в соответствии с разделом 42 Закона о консолидации таможни от 1876 года. Владелец опротестовал конфискацию, заявив, что «Улисс» – значительное литературное произведение уважаемого автора. Оно продается в книжных магазинах по всему Лондону, рецензии на него вышли в нескольких известных периодических изданиях, в том числе The Nation, The English Review и в октябрьском номере Quarterly Review.

Приняв во внимание протест гражданина, таможенники отправили книгу в министерство внутренних дел и попросили оперативно принять решение о ее законности. Разбираться с этим пришлось помощнику заместителя госсекретаря Сидни Харрису, которому хватало усидчивости прочитать и текст на странице 705: «когда во 2-й раз он меня заставил кончить щекотал сзади пальцем я кончала наверно 5 минут ноги у него за спиной и еще потом должна была его обнимать О Боже хотелось закричать говно или хуй что угодно»[1450]. Харрис поднял имевшееся в министерстве изрядно распухшее досье на «Улисса». Даже если у него еще оставались какие-то сомнения в непристойности книги, их рассеял тот факт, что упомянутый гражданин процитировал в защиту «Улисса» ту самую статью из Quarterly Review, которая числилась в министерстве среди доказательств непристойности книги. Харрис обсудил этот вопрос с самим генеральным прокурором.

Сэр Арчибальд был суровым законником – по службе он продвинулся, преследуя суфражисток еще до войны[1451]. «Тварь»[1452], – высказалась о нем одна из них после громкого судебного процесса. Суфражистки забрасывали его гнилыми фруктами в зале суда, а когда ему приходили угрозы похищения или поджога, Скотленд-Ярд выделял ему охрану – для него самого или помещений, в которых он находился. Но пронять сэра Арчибальда было не так-то легко. Он был человеком твердых викторианских принципов (даже в 1950-е годы считал автомобили настоящим проклятием[1453]) и трудился столь неустанно, что обзавелся желтоватым цветом лица и мешками под глазами[1454]. В тех редких случаях, когда ему случалось рассказать сальный анекдот, он портил все впечатление, потому что самое ударное место сопровождал неодобрительным взглядом[1455].

Сэр Арчибальд прочитал последнюю главу «Улисса» и 29 декабря 1922 года озвучил свою точку зрения на его совместимость с британским законом:

Как можно предположить, у меня не было ни времени, ни, смею добавить, желания читать эту книгу целиком. Я ограничился отрывком на страницах 690–732. Я не в состоянии определить, какое отношение эти страницы имеют к остальной книге, да и о чем сама книга. Я не вижу в ней сюжета, там нет введения, которое бы раскрыло цель ее написания, а вышеупомянутые страницы, написанные якобы от лица довольно безграмотной и вульгарной женщины, составляют совершенно обособленную часть этого опуса. Как мне представляется, в книге присутствует не только – причем совсем не только – вульгарность и грубость, в ней есть еще и чистой воды безнравственность и непристойность[1456].

Сэр Арчибальд заявил, что таможенники имеют полное право конфисковывать и сжигать «Улисса». В случае если сожжения вызовут протесты общественности, он рекомендует «заявить в ответ, что это аморальная книга, а ввозить в нашу страну аморальные книги запрещено».

Первого января 1923 года мнение сэра Арчибальда Бодкина получило статус официальной позиции Великобритании, и Харрис передал рекомендации Бодкина министру внутренних дел, дабы обеспечить их исполнение. А что, если «Улисс» положит начало новой тенденции? В министерстве боялись, что, как это выразил Харрис, «другие нечистоплотные писатели, горящие желанием прославиться, попытаются писать в том же ключе». Не могут они позволить, чтобы подобные книги наводнили все британские порты. Нужно пресечь это безобразие прежде, чем оно начнется.

В январе, через несколько дней до вступления в силу решения сэра Арчибальда, в Лондон уже следовали по морю 500 экземпляров «Улисса» – их предстояло извлечь из переплета и контрабандой отправить в Нью-Йорк взамен сожженных[1457]. Грузовое судно пересекло Ла-Манш, а в порту Фолькстона его уже дожидались таможенники. Представители таможенно-акцизного управления официально проинформировали Egoist Press, что принадлежащий ему груз изъят в соответствии с разделом 42 Закона о консолидации таможни от 1876 года, поскольку министерство внутренних дел сочло содержащиеся в нем сведения prima facie[1458] непристойными[1459]. У Egoist Press было право подать апелляцию[1460], но мисс Уивер не могла себе позволить публичного разбирательства – о его нежелательности ее наверняка предупредил адвокат[1461]. Вряд ли удалось бы выиграть дело в апелляционном суде, и даже если бы издательство Egoist Press смогло вернуть конфискованные книги, вероятность того, что их удастся протащить в порт Нью-Йорка, сделалась еще призрачнее, чем раньше. Когда отпущенный на апелляцию срок вышел, таможенники сожгли книги[1462] в «Королевской печи»[1463]. А потом сожгли и все материалы, связанные с этим сожжением[1464].