«Улисс», на создание которого ушло почти восемь лет, наконец начал путешествие по миру – и никто не знал, что будет дальше. Годом раньше суд в Нью-Йорке признал его непристойным, его публикация в Париже вызвала истерические вопли на первых страницах британских газет. Может, американские власти и сделали бы вид, что больше не замечают Герти Макдауэлл, – в конце концов, она перекочевала из дешевого журнала в дорогой фолиант, – но Молли Блум и скандальные сцены из «Цирцеи» не позволяли пойти на компромисс. Закон о непристойности применялся настолько непоследовательно, что невозможно было решить: раз первые экземпляры «Улисса» были доставлены невозбранно, значит ли это, что распространение романа негласно санкционировано, – или власти просто пока ничего не заметили? А если власти все-таки собираются разрешить книгу Джойса, так поди пойми, когда, как и где они отреагируют. Официальные лица могли уведомить читателей об изъятии книги и, при отсутствии законодательных преград, ее уничтожении или могли начать уголовное преследование попавшего под раздачу книгопродавца. Весной книга могла быть в свободной торговле, а осенью попасть под изъятие. Могли возникнуть возражения со стороны если не американских, то британских властей, что привело бы к принятию повсеместных обеспечительных мер – и таможенными агентами в Ирландии, и полицейскими в Огайо, и почтовыми инспекторами в Лондоне, – и тогда запрет могли ввести по всему миру. Ни у Сильвии Бич, ни у Джойса не было средств, чтобы биться за «Улисса» в суде, а у мисс Уивер не было и желания.
Тем не менее весной 1922 года первые экземпляры большой синей книги Джойса добрались до США в виде посылок из Франции со штампом: «Un livre» («Книга»). Джон Куинн впервые увидел экземпляр «Улисса» в марте в книжном магазине Дрейка на Сороковой улице. Куинн, который много месяцев подряд получал рукопись по частям, провел пальцем по легким бороздкам на бумаге ручной работы и неохотно признал, что Сильвия Бич выпустила великолепное издание. Спрос на «Улисса» оказался беспрецедентным. Дрейк продавал стоившие 12 долларов экземпляры Shakespeare and Company за 20 – и это еще считалось дешево. В одном из крупнейших книжных Нью-Йорка, «Брентано», стояла цена в 35 долларов[1293]. К концу марта Куинн услышал, что за экземпляр просят 50, а в октябре пошли слухи, что более дорогое издание стоит в Нью-Йорке сотню[1294], а в Лондоне умопомрачительные 40 фунтов[1295]. Все только и говорили что про «Улисса».
В этом-то и состояла проблема. Джон Самнер и Общество по искоренению пороков вскоре узнали, что экземпляры «Улисса» приплыли к американским берегам[1296]. Андерсон и Хип опубликовали в The Little Review рекламу на полосу[1297], а поскольку Самнер и почтовое ведомство наверняка продолжали приглядывать за этим журналом, им эта реклама показалась издевательством. НЙОИП расширяло свою кампанию против все нараставшей волны непристойности, которая так и катилась по стране, – особенно против «мерзкой грязи»[1298], ввозимой из-за моря, – и Самнер связывался по телефону с почтовыми инспекторами и сотрудниками таможни во всех крупнейших портах США, требуя, чтобы они перехватывали все обнаруженные экземпляры. Куинн восхищался тем, что Сильвии Бич все-таки удалось напечатать «Улисса». «Она вытянула, в силу настырности, а то и неофитского невежества, совершенно неподъемную задачу, – писал он Джойсу. – Задача заключается в том, чтобы обойти американские федеральные и местные законы»[1299]. Впрочем, опубликовать роман значило устранить лишь первое препятствие. Борьба за то, чтобы «Улисс» попал в руки покупателей, только началась.
Джон Куинн связался с Митчеллом Кеннерли, издателем, которого в 1913 году защищал от обвинений в непристойности. Кеннерли был лично знаком с капитаном грузового трансатлантического лайнера, контрабандой возившего в США книги[1300]. Но заняться «Улиссом» капитан согласился только при условии, что переправка будет проходить неспешно – по двадцать-тридцать экземпляров в месяц, чтобы не попасться. План составили такой: Shakespeare and Company будет партиями отправлять книги из Парижа в Лондон, Кеннерли – собирать деньги с покупателей и отправлять им экземпляры частным курьером (чтобы никаких почтальонов), а выручку переправлять Бич. Проделывать все это незаметно было непросто, учитывая размеры книги. Ключевой момент плана состоял в отправке книг грузовым судном – там таможенники их скорее проглядят. А если и обнаружат, то наверняка вернут в Лондон, а не сожгут, полагал Кеннерли. Он согласился работать за 10% от розничной цены – из добрых чувств к Куинну.
В обычном случае Куинн не стал бы даже рассматривать подобную схему, но суд над The Little Review и выход книги так широко освещались в прессе, что у него, по сути, не осталось выбора. Уговаривая в письме Сильвию Бич, Куинн напирал на особо соблазнительный пункт этого плана: Кеннерли готов был нарушить законы страны и штата и рискнуть арестом ради того, чтобы ей самой ничего не грозило, но если его все-таки арестуют, «не будет даже призрачной вероятности, что Кеннерли удастся оправдать»[1301]. Более того, Куинн попросил не отправлять оплаченные им 14 экземпляров «Улисса» до того, как он тщательно разработает план контрабанды.
Куинн попытался объяснить все сложности распространения нелегальной книги так, чтобы мисс Бич поняла. Он писал, что контрабанда требует «примерно того же уровня внимания, который, как я понимаю, необходим, чтобы скроить и подогнать платье»[1302]. Видимо, портновская аналогия Куинна оказалась удачной, но Бич и сама уже сознавала все трудности. К августу 1922 года она сумела отправить заказанные экземпляры по всем адресам, кроме Нью-Йорка, где, по ее словам, дожидались «челюсти Самнера, чудовища из ОИП»[1303] (вместо «искоренения» она подставила «предотвращения»). Как отправить эти самые экземпляры, она так и не придумала, и с апреля ньюйоркцы закидывали ее гневными письмами[1304].
Один магазин в центре города ждал партию из 17 экземпляров[1305]. Sunwise Turn был модным местом, он располагался за Йельским клубом и мог похвастаться изысканным, отделанным деревом интерьером, спроектированным участниками Арсенальной выставки[1306]. Магазин специализировался на коллекционной продукции – редких и старых книгах, которые покупателям вручали в упаковке, тоже разработанной художниками, – и вся бизнес-модель строилась на пятидесяти постоянных клиентах, которые ежегодно тратили на книги по пятьсот долларов. Наличие знакового романа вроде «Улисса» было жизненно важно как для выживания магазина, так и для его репутации. В мае из Sunwise Turn отправили в Shakespeare and Company письмо с напоминанием, что в феврале ими было выплачено более трех тысяч франков, а они пока не получили ни расписки, ни книг. «Мы весьма обеспокоены»[1307]. На всякий случай они присовокупили имена людей, готовых выступить в роли посредников при получении товара. Все имена оказались женскими.
К концу июля из Sunwise Turn в Shakespeare and Company полетело еще два письма и телеграмма. Ответа не последовало. Мэри Моубрей-Кларк, совладелица магазина, окончательно потеряла терпение. «Как ни погляди, мы не в состоянии понять, почему вы так относитесь к поставке нам "Улисса"»[1308]. По Нью-Йорку уже несколько месяцев циркулировали десятки экземпляров, а ее магазин так и оставался ни с чем. Ходили слухи, что Сильвия Бич присвоила деньги подписчиков и продала весь первый тираж посредникам в Лондоне[1309]. Магазину оставалось надеяться, что эти оголтелые сплетни – ложь.
Сильвия Бич заранее знала: в связи с изданием Джойса придется рано или поздно ответить за то, что она преступила закон. Она даже связалась с Митчеллом Кеннерли, но почему-то (возможно, он слишком много запросил) стала искать другие варианты. В августе она доверила десять экземпляров самого дорогого издания давней подруге из Иллинойса – там, по слухам, таможенники были не такими зоркими, – и вот в конце месяца в Sunwise Turn прибыли из Иллинойса первые шесть экземпляров[1310]. По словам Моубрей-Кларк, книги, пересланные дважды, прибыли «как телефонные справочники – с них сползала упаковка, и почтальоны прекрасно видели, что внутри»[1311].
Но глаза почтальонов стали далеко не главной проблемой: два из десяти экземпляров перехватила таможня[1312]. К концу лета представители власти уже искали «Улисса» по всей стране, а в Нью-Йорк нужно было переправить еще сорок экземпляров. И тут Сильвия Бич решила связаться с одним мутным приятелем Хемингуэя.
Эрнест Хемингуэй прибыл в Париж в конце 1921-го, ему было 22 года. Он не говорил по-французски, хотя его жена Хэдли давала ему уроки, пока они пересекали Атлантику[1313], а в правом кармане он держал кроличью лапку[1314]. В Чикаго он объявил всем знакомым, что намерен стать писателем[1315], а Париж для этого лучшее место. Хемингуэй писал статьи для газеты Toronto Star, а лучший материал приберегал для собственной прозы. Подсчитал, во сколько обойдется парижская жизнь[1316]. Комната в гостинице стоила примерно доллар в сутки (аренда вполовину меньше). Он знал ресторанчик, где бифштекс с картофелем подавали за 2,4 франка (около 20 центов), бутылку вина можно было купить за 60 сантимов – пять центов. Хемингуэй пришел к выводу, что на тысячу долларов можно продержаться в Париже целый год. Впрочем, для Хемингуэя вся эта экономия была скорее игрой, чем необходимостью. В газете ему платили вполне прилично, а трастовый фонд приносил Хэдли примерно три тысячи долларов в год[1317]. Горничная, которая готовила им обеды[1318], и лыжные вылазки в Швейцарские Альпы несколько выбивались из богемного образа жизни, но Хемингуэй считал, что трудности способствуют творческому росту. Ему казалось, что Сезанна он лучше воспринимает на пустой желудок[1319], а половое воздержание помогает творить[1320].
На случай, если кроличья лапка не сработает, у Хемингуэя имелись при себе рекомендательные письма от Шервуда Андерсона к нужным людям в Париже[1321]. Одно из них было адресовано мисс Сильвии Бич. Через неделю после прибытия Хемингуэй двинулся от Люксембургского сада по узенькой улице Феру[1322]. Обогнул каменную церковь, миновал статую указующего в небо Иоанна Крестителя у деревянной двери. Свернул направо по улице Одеон и увидел в средней ее части вывеску с портретом поэта. Она висела на свежевыкрашенном фасаде по соседству с башмачной мастерской, нотным магазином[1323] и конторой производителя капель для носа. Shakespeare and Company перебрался в дом № 12 по улице Одеон предыдущим летом. Теперь английский книжный и библиотека с выдачей книг на дом располагались через дорогу от своего французского аналога, «Дома друзей книги» Монье. На улице Одеон было более людно, а еще у Сильвии Бич появилась новая площадь для все растущей библиотеки.
Войдя в Shakespeare and Company, ты будто оказывался в чьей-то гостиной[1324]. Какие-то коврики, разномастная мебель, золотые рыбки. В витрине у входной двери стоял навытяжку небольшой отряд оловянных солдатиков от Ларбо, портреты писателей на стенах казались снимками, вытащенными из семейного альбома. Хемингуэя это смутило. Смутила его и красота Сильвии Бич. Волосы ее волнами ниспадали на воротник бархатной жакетки, а еще на ней была не слишком длинная юбка, позволившая Хемингуэю насладиться видом ее голеней.
Разговор между ними начался естественно, вскоре американец уже рассказывал ей про войну[1325] (его любимая тема) и про то, каково лежать в итальянском госпитале (еще одна любимая тема). Как-то раз он раздавал в окопах шоколадки, и рядом взорвалась бомба[1326]. В нижнюю часть его тела попало больше двухсот шариков шрапнели, теперь у него вся правая нога и ступня в шрамах. «Не желаете взглянуть?»[1327] – Хемингуэй снял правый башмак и носок и закатал брюки до колена. Мисс Бич увидела едва зажившую рябую кожу. На нее это произвело впечатление.
Считается, что в 1922 году модернизм достиг зрелости, поскольку именно тогда вышли в свет «Улисс» и «Бесплодная земля» Элиота. В том же году зрелости достиг и Эрнест Хемингуэй. Потомки любят обсуждать, какую непростую школу он прошел в руках у Гертруды Стайн, с которой познакомился в феврале[1328], однако Shakespeare and Company сделал куда больше Стайн для того, чтобы ввести молодого американца в мир литературы. В том же феврале Хемингуэй случайно познакомился в магазине у Бич с Эзрой Паундом[1329], и через неделю Паунд уже читал его тексты и расхваливал на весь Париж и все Штаты. За год Паунд отправил в The Little Review шесть прозаических виньеток Хемингуэя – их опубликовали весной 1923 года[1330]. В конце года Бич убедила Роберта Макалмона напечатать первую книгу Хемингуэя.
С Джойсом Хемингуэй познакомился через неделю после знакомства с Паундом, и очень скоро молодой американский поклонник начал активно выпивать с великим ирландским писателем[1331]. Хемингуэй, видимо, рассказывал о том, как во время войны водил санитарную машину, и скептически выслушивал жалобы Джойса на финансовые неурядицы. Однажды вечером Джойс рассвирепел в ответ на чье-то грубое пьяное оскорбление, и когда худосочный писатель сообразил, что сцепился с человеком, которого и видит-то с трудом, он повернулся к своему могучему спутнику и выкрикнул:
– Разберись с ним, Хемингуэй! Давай![1332]
Хемингуэй решил разобраться с Джойсом и отнес его домой к Норе.
– Прибыл Джеймс Джойс, писатель, – сообщил он с порога. – Снова напился с Эрнестом Хемингуэем[1333].
С пантеоном модернистов Хемингуэй знакомился как раз в процессе публикации «Улисса». Он наверняка видел ажиотаж с заполнением предзаказов в Shakespeare and Company, и энтузиазм, плескавшийся по всему Левому берегу, подпитывал его собственные амбиции. Он заказал несколько экземпляров «Улисса» и написал Шервуду Андерсону: «У Джойса чертовски прекрасная книга»[1334]. Приобрел «Дублинцев»[1335] – видимо, еще в свой первый визит в Shakespeare and Company, и рассказы Джойса сильно на него повлияли. «Дублинцы» научили его лаконичности и тому, как оставлять самое важное невысказанным[1336]. Когда в 1929 году вышел в свет роман «Прощай, оружие!», Хемингуэй подарил Джойсу экземпляр, куда были любовно вписаны от руки все вычеркнутые цензурой бранные слова[1337]. «Джим Джойс – единственный из живых писателей, к кому я относился с уважением, – утверждал Хемингуэй впоследствии. – У него были недостатки, но писал он лучше всех, кого я знал»[1338].
У Хемингуэя был особый дар учиться. Он не закончил университета и высшее образование получал в Shakespeare and Company, где за несколько месяцев узнал о писательском мастерстве больше, чем обычные студенты узнают за четыре года. Первым делом он взял в библиотеке Лоуренса и Тургенева[1339], и хотя по правилам на руки выдавали не больше двух книг, Бич для него пошла на уступки. Он выбрал «Войну и мир» Толстого, «"Игрок" и собрание рассказов» Достоевского. За несколько лет до того любимыми писателями Хемингуэя были Редьярд Киплинг и О. Генри[1340]. В библиотеке Бич он открыл для себя Флобера и Стендаля. До приезда в Париж Хемингуэй, скорее всего, вообще не слышал про Джеймса Джойса и Эзру Паунда. Через два месяца после его появления в Shakespeare and Company Сильвия Бич сделала их его наставниками.
Чувствуя доброе к себе отношение, Хемингуэй учился еще лучше. Гертруда Стайн давала ему назидательные советы («начинать снова и сосредотачиваться»[1341]), а Сильвия Бич давала ему поесть. Для него, как и для многих других, ее магазин стал почтовым отделением и главным источником советов и сплетен. Она выслушивала его жалобы и ссужала ему денег. «Никто другой не был ко мне так добр»[1342], – говорил он впоследствии. Неменьшую душевную щедрость проявлял и Паунд. Хемингуэй считал, что у того просто опасный запас энергии («Он прожил бы много дольше, если бы не ел так быстро»[1343], – писал Хемингуэй), но сильнее всего его поражало доброе отношение Паунда к тем писателям, в которых он верил. «Он защищает их, когда на них нападают, запускает в журналы и вызволяет из тюрьмы. Одалживает деньги. Продает их портреты. Организует выступления. Пишет о них статьи». Этим список не исчерпывался. Паунд был бескорыстен, принципиален и гневлив, как святой[1344]. Лохматая шевелюра, громкие заявления – он был гласом в пустыне, новым Иоанном Крестителем.
Паунд учил Хемингуэя не доверять прилагательным[1345], а Джойс учил его оставлять лакуны. Хемингуэй взамен выпивал с Джойсом и учил Паунда боксировать. Уиндем Льюис вспоминает, что видел Хемингуэя голым по пояс[1346] в мастерской у Паунда – его бледный торс блестел от пота. Удары соперника левой Хемингуэй невозмутимо блокировал открытой ладонью, почти не расходуя энергии, перемещаясь шагом, умудряясь не задевать ни мебель ручной работы, ни японские картины. Поэт, который когда-то учил У. Б. Йейтса фехтованию в английском коттедже, не стеснялся брать уроки бокса у молодого Эрнеста Хемингуэя в мастерской на Левом берегу. Паунду нужно было укрепить стойку и отработать удар левой[1347]. Он делал выпады, раскачивался, придумывал спонтанные комбинации – Хемингуэю приходилось в перерывах между раундами вести бой с тенью[1348], чтобы не остыть, и скоро это вошло у него в привычку. По парижским тротуарам он перемещался вприпрыжку, уклоняясь, выбрасывая вперед кулаки и шевеля губами – подначивая незримого противника[1349].
Хемингуэй был моложе и невежественнее почти всех в его окружении, компенсировать это можно было только показной мужественностью[1350]. Зная, что никогда не выучит ни латынь, ни греческий (он и французский-то знал едва-едва), он напирал на собственную грубоватость. Однажды повел Сильвию Бич и Адриенну Монье на боксерский поединок в неспокойном районе на окраине города[1351]. Через чей-то задний двор они попали на ринг, где соперники мутузили друг друга, хотя по груди у них уже стекала кровь. Таким образом Хемингуэй благодарил за помощь. Он ездил в Швейцарию кататься на лыжах и в Испанию – смотреть корриду. Любил рыбалку, сани и бобслей. Как журналист, писал о ночной жизни, политических собраниях и тягостных последствиях греко-турецкой войны[1352]. Дважды брал интервью у Муссолини. Когда не писал статьи для Toronto Star, сидел в кафе, сочинял рассказы и беседовал о войне с изувеченными мужчинами, носившими ленточки Военного креста[1353][1354]. Пил. Менял сыну пеленки[1355]. Делал ставки на лошадиных бегах и велогонках[1356]. Похоже, он успевал повсюду.
Сильвии Бич пришло в голову, что Хемингуэй, возможно, что-то понимает в контрабанде. Джон Куинн упомянул: может представиться возможность провезти большое количество экземпляров из Канады в Детройт или Буффало – подальше от агентов Самнера[1357]. У Хемингуэя есть в Чикаго знакомые, которые знают, как доставить контрабанду из Канады? У него они были.
– Дайте мне сутки, – попросил Хемингуэй[1358].
Вернувшись, он сообщил, что у него в Чикаго есть друг со связями в Канаде – как раз такой человек, какой им нужен. Хемингуэй сообщил Бич имя и адрес друга, чтобы они напрямую обсудили подробности – просил свое имя не упоминать вообще[1359]. Бич написала этому контрабандисту, Барнету Брейверману, упомянув, что у них есть общий друг из Чикаго. У нее имеется дюжина экземпляров нового романа Джеймса Джойса, которые она хочет переправить через канадскую границу. Их нужно доставить влиятельным американским читателям, таким как Альфред Кнопф и Бен Хюбш[1360], то есть издателям, которым не хватило смелости самим опубликовать и распространить книгу. Кроме того, Брейверману предстояло выполнить самый крупный заказ: 25 экземпляров нужно доставить в книжный на Вашингтон-сквер[1361], где и начиналась криминальная история этой книги.
Связаться с Брейверманом оказалось не так просто, как полагал Хемингуэй. Только два месяца спустя Бич получила коротенькую телеграмму («Шлите книги предоплатой ваша ответственность»[1362]) и адрес в Канаде. Не ответила. Через несколько недель Брейверман прислал письмо, где изложил свои планы подробнее. Он теперь жил в Детройте и регулярно пересекал границу – ездил по делам в Виндзор в провинции Онтарио. Она должна прислать все экземпляры на указанный канадский адрес. Поскольку хранить их у себя на работе он не может, то снимет в Виндзоре комнатку на месяц и будет перевозить книги через реку в Детройт по штуке – так пограничники с обеих сторон ее, скорее всего, не заметят. Метод трудоемкий, но Брейверман знал людей, которые могли «ускорить» процесс[1363]. Когда книги окажутся в США, Брейверман их упакует и разошлет частной курьерской компанией, чтобы не связываться с почтовой службой. Бич придется оплатить доставку в Канаду, пошлину и аренду комнаты. Сам он согласен работать бесплатно.
Сильвия Бич молчала четыре месяца, но после того, как чикагская таможня задержала первые экземпляры, стало ясно, что у нее нет более надежного варианта, чем довериться незнакомцу, готовому переправить «Улисса» через границу. Она согласилась. Добавила, что, если он попадется, будет разбираться сам – у нее нет денег оплачивать ему адвоката. А риск ареста был велик: хотя план Брейвермана и минимизировал риск сожжения книг (пограничники в худшем случае просто конфискуют один экземпляр), но ему придется нарушать закон всякий раз, как он будет пересекать границу с экземпляром «Улисса»; кроме того, в Мичигане запрещено хранить экземпляры с целью распространения, равно как и пересылать их из штата в штат. Брейвермана могли приговорить к штрафу в пять тысяч долларов или к пяти годам заключения[1364], но он все равно не отказался. Снял в Виндзоре комнату за 35 долларов и сообщил невнятно домохозяину, что связан с издательским делом[1365].
Первым препятствием для Брейвермана стали канадские таможенники. Конфисковать книгу они не могли (в Канаде ее запретят только пару лет спустя, зато снимут запрет лишь в 1949 году[1366]), но его смущали высокие таможенные пошлины. Ввозные книги облагались пошлиной в 25% от розничной цены[1367] – Сильвии Бич это было не по карману. То есть за всю партию Брейверману полагалось заплатить 300 долларов, но какую бы там розничную цену ни представляли себе таможенники, Брейверман попытался отбояриться: подумаешь, толстые и на бумаге ручной работы – да они вообще ничего не стоят.
Торговаться – значило напрашиваться на доскональный осмотр, и хотя в Канаде «Улисс» не был запрещен, но такие рутинные осмотры часто привлекали внимание цензуры. Тем не менее трюк Брейвермана сработал. Канадские таможенники поверили, что увесистые тома из Парижа будут продаваться в Штатах по 65 центов. Вместо нескольких сотен Брейверман заплатил пошлину в размере 6,5 долларов[1368]. Вызволив из таможни присланные из Shakespeare and Company экземпляры, он доставил их на грузовике в пустую комнату, где контрабанду предстояло хранить до переправки через границу.
На следующий день Брейверман вошел в комнату и увидел стопки книг, которые согласился нелегально доставить в Штаты. Только сейчас он оценил объем будущей контрабанды – а ему ведь возить книги по штуке. Почему «Улисс», которого он даже не читал, стоил того, чтобы ежедневно рисковать арестом?
Людей вроде Брейвермана к книгам вроде «Улисса» влекли веяния времени. Политические протесты 1910-х сменились в 1920-х выступлениями за свободу культуры, довоенных бунтарей Джойс восхищал отсутствием предрассудков, ханжества, сексуального лицемерия. «Улисс» же как бы подпитывал гаснущее революционное брожение. Ввезти контрабандой произведение искусства в якобы свободную страну, где его отказываются продавать и распространять, – значило выразить свое недовольство на языке культуры, поскольку возможности устраивать политические протесты больше не было – и человек вроде Брейвермана просто не мог себе в этом отказать. Он не был ни контрабандистом, ни бутлегером, ни преступником. Он работал в агентстве, где писал и продавал рекламные тексты[1369]. В свободное время занимался живописью, а еще был радикалом.
Раньше, в Чикаго, где они познакомились с Хемингуэем, Брейверман был редактором журнала, который назывался The Progressive Woman. Читал лекции с призывами вступать в социалистические партии, издавал памфлеты («Суфражистки, остерегайтесь волка!»)[1370]. Возмущался тем, что женщины живут в нищете и трудятся на фабриках за жалкие шесть долларов в неделю[1371]. «Принадлежность к женскому полу – самый дешевый товар на промышленном рынке»[1372], – писал он. Брейверман с негодованием отзывался о том, что в Англии суфражисток сажают в тюрьму и насильно кормят, когда они устраивают голодовки, называл позором нападения на демонстрации суфражисток во время инаугурации президента Вильсона. Он считал, что эти расправы – публичные проявления насилия, которому жены и дочери подвергаются у себя дома по всей стране[1373]. Брейверман презирал капитализм и ущербные органы власти, которые он порождает. «Американская конституция была составлена и принята ордой торгашей, банкиров, законников, контрабандистов и прочего образованного сброда, которому совершенно не сдались права народа»[1374], – писал он.
С точки зрения Брейвермана, общества по искоренению пороков были типичными проявлениями капиталистического лицемерия. Они служили агентами системы, которая избирательно наказывала за порочность самых незащищенных членов общества. Даже когда нападки обществ были обоснованными, они в основном преследовали пороки, обусловленные бедностью. По подсчетам Брейвермана, в стране работало триста тысяч официальных проституток и свыше миллиона неофициальных. Если бы моралисты действительно хотели, чтобы люди вели добродетельный образ жизни, они бы сосредоточились не на молодых женщинах, читающих всякую похабщину, а на помощи молодым женщинам, которых голод и эксплуатация толкают на торговлю собственным телом. «Поглядите на этих борцов с пороками! Просто красавцы!»[1375] – писал Брейверман. Комсток и Самнер игнорировали экономические подоплеки порочности, то ли потому, что взор им застила капиталистическая идеология и они ничего толком не понимали, то ли потому, что за спинами у них стояли богатеи-финансисты – Дж. П. Морган и Сэмюэль Колгейт, Вандербильты и Карнеги, – которые велели им это игнорировать. Бизнесмены хотели победить похоть, но отказывались обеспечивать своим работницам прожиточный минимум.
Статьи Брейвермана были навеяны бурными 1910-ми. К 1922 году суфражистки угомонились после принятия Девятнадцатой поправки, рабочее движение пресекли «красные рейды», и жизнь Брейвермана вошла в рутинное русло. Из редактора радикального журнала он превратился в служителя капитализма – и даже придумывал лозунги для рекламного агентства. Он мотался между двумя конторами компании Curtis, постоянно пересекая американо-канадскую границу, а бурные 1910-е годы все дальше уходили в прошлое. Так что, получив из Парижа письмо от женщины, которая просила его переправить через границу книгу, вызвавшую возмущение капиталистического общества, он ответил мисс Бич, что ему только в радость нарушать законы «паршивых Штатов»[1376]. Брейверман был всегда готов «насолить республиканцам и этим их паскудникам-методистам».
Брейверман прихватил из съемной комнаты экземпляр «Улисса», дошел до деревянного причала в конце авеню Вэлетт и сел на паром, как всегда в конце рабочей недели. Трубы над Детройтом становились все ближе[1377] – десятиминутная переправа показалась самой длинной в его жизни[1378]. В таможенном коридоре агент в форме попросил его развернуть сверток, который он держал в руках[1379]. Взглянул на книгу, вернул ее Брейверману и жестом велел ему двигаться дальше. Все оказалось очень просто. Правда, на следующий день ему предстояло повторить то же самое. И на следующий тоже, и потом снова. От повторений нервы натягивались все туже, и подспудное волнение нарастало, когда одна и та же смена детройтских пограничников снова и снова осматривала большую приметную книгу у него в руках. Они ведь рано или поздно заинтересуются «Улиссом» Джеймса Джойса? Брейверману казалось, что таможенники начинают смотреть на него с подозрением[1380], это еще сильнее действовало на нервы, а нервничать – вернейший способ привлечь к себе внимание пограничников.
В 1922 году пограничники особенно бдительно следили за всеми – то были времена, когда бутлегеры активно переправляли джин и виски через реку Детройт. Новенький паром на линии Виндзор – Детройт, La Salle[1381], просто идеально подходил для контрабандистов времен cухого закона. Судно вмещало три тысячи пассажиров, было гораздо больше старых паромов, и нарушителю ничего не стоило затеряться в толпе. На нижней палубе La Salle помещалось 75 автомобилей – это открывало перед контрабандистами новые возможности. Они встраивали емкости для спиртного в бензобак[1382]. Сооружали двойное дно где только можно – в сиденьях, клетках для животных, контейнерах для еды. Ввозили алкоголь в грелках, которые привязывали к телу или вшивали в подкладку одежды.
Брейверман будто предчувствовал провал, и когда до конца аренды комнаты в Виндзоре оставалось всего несколько дней, он подрядил приятеля помочь ему как можно быстрее вывезти последние несколько экземпляров[1383]. Две книги они засунули в штаны, потуже затянули ремни на ранее не использовавшиеся дырочки и небрежной походкой поднялись по трапу. Стояла поздняя осень – в такую погоду толстые пальто были обычным делом. После этого дело пошло быстрее, хотя Брейверман с приятелем просто сменили один риск на другой. Пограничники не станут досматривать книги, если их не обнаружат, но если под пальто и мешковатые брюки можно спрятать экземпляр «Улисса», туда же поместится и бутылка-другая спиртного. И как они будут объясняться, если их обыщут и обнаружат, что выпуклость под ремнем – это книга весом полтора килограмма?
Им повезло – пограничники их ни разу не остановили. Брейверман, застенчивый с виду[1384], с мальчишеским лицом[1385] и зачесанными назад волосами, совсем не походил на бутлегера. Да и на радикала тоже. Хотя им и являлся. Он стал первым контрабандистом «Улисса» и успешно переправил в США все доверенные ему книги. На следующий год он отправился в Париж, чтобы получить автограф Джеймса Джойса на собственном экземпляре.