Однажды ночью в апреле 1921 года Джойс услышал, как кто-то ошалело стучит в дверь. Неожиданным гостем оказалась миссис Харрисон, девятая машинистка, перепечатывавшая эпизод «Цирцея»[1128]. Предыдущая, позвонив у двери, швырнула рукопись к его ногам и ретировалась, не дав ему произнести ни слова. Машинистки привыкли работать с чистовой рукописью, тщательно переписанным текстом, но чистовую рукопись «Цирцеи» Джойс, едва закончив, отправил Джону Куинну. Куинн приобретал у него текст по частям, а Джойс нуждался в деньгах, так что оставшийся для перепечатывания дубликат представлял собой почти сто страниц[1129], исписанных склеротическим почерком и исчерканных стрелочками и вставками[1130]. Четыре машинистки, увидев такое, сразу же отказались. Джойс поведал Сильвии Бич, что еще одна машинистка «от отчаяния пригрозила выпрыгнуть в окно».

Бич восприняла это как просьбу о помощи и отдала рукопись своей сестре Киприане, актрисе немых фильмов. Киприана вставала до рассвета и строчка за строчкой расшифровывала текст Джойса, а потом шла на киностудию[1131]. Когда ей пришлось уехать на съемки, она передала рукопись Раймонде Линосье[1132], одной из немногих парижских женщин-поверенных[1133]. Отец Линосье, знаменитый врач, запретил той водиться с художниками с Левого берега, и, чтобы не вызывать отцовского неудовольствия, она все делала втайне. Юриспруденцию начала изучать отчасти потому, что ей нужно было прикрытие для литературных занятий в «Доме друзей книги» и Shakespeare and Company[1134]. Когда в The Little Review опубликовали под псевдонимом ее пятистраничный «роман»[1135], она припрятала авторские экземпляры и больше уже никогда не бралась за перо[1136]. И все же когда Киприана Бич передала ей рукопись «Цирцеи», она села за перепечатку эксцентричных бордельных сцен – ее внезапно заболевший отец оправлялся в соседней комнате. «Улиссом» она восхищалась, но через 45 страниц сдалась.

После этого неприкаянная рукопись попала в руки миссис Харрисон, подруги Линосье и жены джентльмена, работавшего в британском посольстве. Мистер Харрисон обнаружил страницы рукописи у жены на столе и начал читать то, что ему показалось бредовой пьеской из жизни дублинского квартала красных фонарей. Среди персонажей числились «шлюха», «Пташка Гонорейка» и «Пистонка Полли»[1137]. Откуда ни возьмись являлся лорд Теннисон в куртке цветов английского флага и фланелевых брюках для крикета. Вслед за ним король Эдуард VII – он сосет красную карамельку и выступает в роли наблюдателя поединка. Потом вдруг начинает кружить в воздухе. Рядовой, подтянув туже пояс, грозится: «Шею сверну, кто хоть слово скажет против моего трепаного короля!»[1138]

Еще несколько страниц – и Дублин уже в огне. В смятении (потасовки, предсмертные крики, горящая сера) отец Малахия О’Флинн служит черную мессу.

ОТЕЦ МАЛАХИЯ О’ФЛИНН

Introibo ad altare diaboli.

ПРЕПОДОБНЫЙ ХЕЙНС ХАВ

К диаволу, веселящему юность мою.

ОТЕЦ МАЛАХИЯ О’ФЛИНН

(вынимает из потира и возносит гостию, с которой капает кровь)

Corpus meum.

ПРЕПОДОБНЫЙ ХЕЙНС ХАВ

(высоко задрав сзади юбки священнодействующего, открывает его голые серые волосатые ягодицы, между которых торчит морковка)

Тело мое[1139].

Тот же солдат выкрикивает: «Ну, щас врежу ему, в трепаного Христа душу! Отверну гаду его паскудную вшивую трепаную башку!»[1140]

Харрисон вышел из себя. Принялся рвать рукопись на части и швырять в камин[1141]. На шум прибежала его жена, остановила мужа и спрятала то, что осталось от «Цирцеи», – что он не успел сжечь. «Последовала сцена с истерикой, – объяснял Джойс Куинну, – как в доме, так и на улице»[1142]. Джойс умолял миссис Харрисон вернуть ему остатки текста как можно скорее. На следующее утро она принесла остатки, и Джойс обнаружил, что муж ее спалил несколько страниц одновременно и машинописи жены, и собственно рукописи. В мире остался единственный полный экземпляр «Цирцеи» – на пароходе, следовавшем в Нью-Йорк.

Джон Куинн тем временем из последних сил пытался уговорить Бена Хюбша подписать договор на «Улисса» – тот, невзирая на приговор The Little Review, не хотел отказываться от своих прав. Когда Куинн его наконец уломал, Хюбш заявил, что не будет публиковать «Улисса» ни в каком виде – хоть в виде коммерческого, хоть в виде частного издания, – пока Джойс не согласится на купюры[1143]. Куинн счел его решение здравым. При всей гениальности книги Джойса он считал – и писал Хюбшу, – что «лучше потерять двадцать "Улиссов", чем провести тридцать дней на острове Блэквелл за одного из них»[1144]. Не один Джойс любил резать правду-матку.

Куинн связался с Хорасом Ливерайтом, чтобы договориться о немедленном издании «Улисса» в частном порядке, – и тот согласился. 21 апреля Boni & Liveright сделали предложение, какого Куинн пытался добиться уже почти год[1145]. Но через несколько часов сделка сорвалась. В тот же день в кабинет Куинна принесли посылку из Парижа, где находилась долгожданная рукопись «Цирцеи», – и Куинн пришел в ужас. В одной сцене Блума подвергают мазохистскому наказанию: проститутки из борделя Беллы Коэн удерживают его на месте (на помощь им приходит еще и кухарка), а Белла, несколькими страницами ранее обратившаяся в мужчину Белло, сидит на нем сверху, поглаживает его бедрами и пукает ему в лицо[1146]. Потом Блуму велят вымыть все ночные горшки или «вылакать, как шампанское» – после чего он обращается в женщину и его продают в сексуальное рабство[1147]. Любой, кто это опубликует – публичным или частным образом, хоть в аэроплане на высоте нескольких километров, – получит тюремный срок. Куинн позвонил Ливерайту и сказал, чтобы тот забыл про «Улисса»[1148]. Эта книга – юридический кошмар. Ливерайт расстроился, «но, полагаю, вы правы, – написал он Куинну. – Мы все разом угодим за решетку, если только не выпустим совершенно оскопленное издание»[1149].

Прошло много дней, Куинн получил от Джойса сокрушенное письмо про сожжение рукописи «Цирцеи» и отчасти даже обрадовался. У него затеплилась надежда, что истерика в семействе Харрисон приведет Джойса в чувство. «Муж меня до некоторой степени восхищает, – написал он Джойсу. – Он правильно провел всю игру, защитил жену, уберег, охранил, выяснил, чем она занимается, выразил свое вполне законное неодобрение»[1150]. Вердикт суда о непристойности не смог повлиять на будущее «Улисса», зато повлияли чары «Цирцеи». Хюбш и Ливерайт вышли из игры, а лондонские типографии отказались набирать даже «приличные» эпизоды – все возможности публикации и в США, и в Великобритании были исчерпаны. Самая скандальная часть «Улисса» еще даже не была написана.

Сильвия Бич сделала предложение как бы между делом, как будто они с Джойсом готовились к этому моменту с тех самых пор, когда обменялись рукопожатием в библиотеке Андре Спира, а теперь судно было готово к спуску на воду – осталось лишь разбить бутылку о его борт. Джойс в страшном расстройстве явился в Shakespeare and Company и сообщил мисс Бич о приговоре, который вынесли «Навсикае» в Нью-Йорке. «Теперь моя книга никогда не выйдет»[1151], – сокрушался он. Ее вопрос – когда она его наконец задала – стал ответом на невысказанное предложение Джойса:

– Хотите, я издам «Улисса»?[1152]

– Хочу.

Сильвия Бич никогда не издавала даже брошюрок. У нее не было опыта продаж и рекламы новых книг, никаких знакомств в кругах печатников и распространителей, она совершенно не разбиралась в печатных формах, гранках и наборе. У нее не было собственного капитала, она смутно представляла себе стоимость издания. Рекламу придется строить на рассылках, бесплатных объявлениях и сарафанном радио. Сильвия Бич почти ничего не знала о юридических сложностях в издательской индустрии, ни во Франции, ни где-либо еще, не говоря уже о сложностях издания книги, которая была признана непристойной, еще не став книгой. Она знала, что «Цирцея» – эпизод даже более вызывающий, чем то, что уже печаталось в The Little Review, и понимала: дальше будет только хуже.

И все же было решено: Shakespeare and Company – то есть единственная 34-летняя американка в Париже, до последнего времени ночевавшая на койке в задней комнате одноименного крошечного книжного, расположенного на улице, которую никто не мог найти, – сумеет выпустить самую неоднозначную книгу из всех увидевших свет за многие десятилетия. Книга будет чудовищно объемной, непомерно дорогой, и все гранки ее не вычитать. Это будет книга неприкаянная – ирландский роман, писавшийся в Триесте, Цюрихе и Париже и публикуемый во Франции на маловразумительном английском языке владелицей книжного магазина родом из Нью-Джерси. Читатели Джойса были рассеяны по всему миру. Книга местами выглядела непонятной и возмутительной, ее достоинства и красота считывались с трудом, разлитая по ней нежность скрывалась под пластами эрудиции – но если она не отталкивала читателя, то, безусловно, провоцировала. «Улисс» еще не был закончен, а его уже признали непристойным в Нью-Йорке и в приступе ярости сожгли в Париже.

Но все это не имело значения. Сильвия Бич хотела установить более тесную связь с Джойсом и с сердцем современной литературы. Хотела добиться успеха и вернуть матери взятые в долг деньги. Хотела подарить миру что-то, помимо пижамы и сгущенного молока. Бич и Джойс без посторонней помощи проработали все детали. Shakespeare and Company выпустит качественное частное издание тиражом в тысячу экземпляров. Бич разошлет объявления и соберет заказы по почте еще до публикации, а расходы на типографию будет оплачивать частями, по мере поступления денег. Когда книга выйдет, она отправит ее заказными бандеролями читателям по всему миру.

Бич вслед за Куинном решила публиковать книгу частным образом, а вот цены установила куда более солидные. Вместо книги ценой в 10 долларов Shakespeare and Company предлагал три варианта разного качества. Самое дешевое – 150 франков, или 12 долларов. Еще 150 экземпляров предполагалось отпечатать на более качественной бумаге и продавать по 250 франков, то есть по 20 долларов. Премиальное издание должно было выйти тиражом в 100 экземпляров на голландской бумаге ручной работы и с автографом Джойса по 350 франков – 28 долларов. Даже для очень объемного первого премиального издания цена была запредельной – примерно 400 долларов на нынешние деньги[1153]. Полный доход от продажи составит 14 800 долларов, 66% прибыли от продаж должен был получить Джойс[1154]. Они даже не подумали о том, что надо бы подписать договор.

Дальше Сильвии Бич нужно было разобраться с массой проблем. За полгода до объявленной даты выхода работа над рукописью все еще была далека от завершения, часть текста сожгли, а с вызволением единственного уцелевшего экземпляра возникли трудности. Бич писала Джону Куинну письма и отправляла телеграммы. Не мог бы он прислать Джойсу утраченные страницы? Нет. Позволит ли он ее представителю прийти к нему в контору и переписать их от руки? Нет. Мать Сильвии звонила ему из Принстона. В мае она собиралась в Париж и спрашивала у мистера Куинна, не будет ли он так любезен отдать ей отсутствующие страницы – а потом дочь быстренько пришлет их ему обратно. Мистер Куинн ответил отказом. В день отплытия миссис Бич звонила ему несколько раз, едва ли не в слезах, и каждый раз слышала «нет». «Он получит отсутствующие страницы, – писал Куинн другу, – но только когда я этого захочу»[1155]. По крайней мере, в этом была суть его решения. По воспоминаниям Бич, Куинн «употреблял слова, которые не подобает слышать даме вроде моей матери»[1156].

Ситуация сложилась неприятная (Куинн выслал копии страниц только через полтора месяца[1157]), но Сильвия Бич была так занята рекламой «Улисса», что думать про текст ей было некогда. Она составила рекламный проспект:

«УЛИСС», который четыре раза запрещали в процессе выпуска в журнале The Little Review, выходит в SHAKESPEARE AND COMPANY в полном авторском варианте[1158].

В проспекте говорилось, что в книге Джойса будет 600 страниц, выход запланирован на осень 1921 года. Сестры и друзья Бич подыскивали покупателей в США. Постоянные посетители Shakespeare and Company тут же оформили подписку, оставили имена и адреса других потенциальных заказчиков[1159]. Роберт Макалмон, писатель-американец, недавно прибывший в Париж, собирал заказы у завсегдатаев парижских ночных клубов и заносил заполненные бланки рано утром, по дороге домой[1160]. На некоторых бланках Бич разбирала почерк с большим трудом. Джойс заходил в Shakespeare and Company и ждал прибытия заказов, Бич вела их список в зеленой тетрадке[1161]. Харт Крейн. Уильям Батлер Йейтс. Айвор Уинтерс. Уильям Карлос Уильямс. Уоллес Стивенс. Уинстон Черчилль. Джон Куинн заказал 14 экземпляров. А книжный на Вашингтон-сквер – несмотря на арест Джозефины Белл – 25[1162], это был самый большой единовременный заказ.

Новости распространялись стремительно. В Shakespeare and Company постоянно толпился народ, выручка выросла более чем в два раза[1163]. Сильвия хвасталась матери: она открыла магазин меньше двух лет назад, а уже вот-вот издаст «самую важную книгу нашей эпохи. <…> она нас прославит, ура-ура!»[1164] В прессе стали появляться статьи о Бич и Shakespeare and Company. «Американка открыла у нас новаторский книжный», – возглашала Paris Tribune. Статья сопровождалась фотографией американки и повторяла слухи о том, что после публикации «Улисса» «мисс Бич, вероятно, не сможет вернуться в Америку»[1165].

Не все обрадовались новостям. Джордж Бернард Шоу, узнав о будущей публикации, заявил, что уже читал «Улисса» частями. «Это отталкивающая хроника омерзительной фазы развития цивилизации, – писал он. – Хотя и правдивая»[1166]. Шоу был одной из давних жертв Энтони Комстока – его пьесу «Профессия миссис Уоррен» поставили в Нью-Йорке в 1905 году, после чего труппу арестовали (миссис Уоррен – содержательница публичного дома), так что вообще-то правдивая хроника, пусть и отталкивающая, должна была бы прийтись ему по душе. Похоже, не пришлась. Шоу заявил, что Сильвия Бич – «юная варварка, ослепленная восторгом и воодушевлением, каковые искусство порождает в чувствительных душах, но для меня все это – отвратительная реальность». Он, по счастью, сбежал с этого отвратительного острова в ласковую и светлую Англию, где его пьесу тоже запретили. Шоу считал, что молодых дублинцев нужно заставлять читать «Улисса» в качестве своего рода иммерсивного наказания, но сам он при этом совершенно не собирался покупать книгу. «Я пожилой джентльмен-ирландец, – напомнил он Бич, – и если вы считаете, что хоть один ирландец, тем более пожилой, готов заплатить 150 франков за любую книгу, плохо вы знаете моих соотечественников». Прочитав письмо, Эзра Паунд назвал Шоу в The Dial «трусом девятого разряда»[1167] – тот, мол, боится смотреть правде в глаза.

В 1921 году Джойс писал с особенно лихорадочной скоростью, но финал «Улисса» все отдалялся, точно линия горизонта. В 1917-м Джойс планировал завершить книгу в 1918-м[1168]. В 1918-м – летом 1919-го[1169]. Работая с обмотанной платком головой над «Цирцеей», он планировал все доделать к началу 1921-го[1170]. В январе 1921-го рассчитывал дописать в апреле или в мае[1171]. В октябре работы осталось всего на три недели[1172]. К концу ноября – еще каких-то 50–60 часов[1173]. Рассылки и газетные заметки соврали – осенью «Улисс» не вышел. Но Джойс торопился, приурочив публикацию к своему сороковому дню рождения – 2 февраля 1922 года.

Над последними двумя эпизодами, «Итака» и «Пенелопа», он работал одновременно, весной и летом 1921 года. К этому моменту голоса и сюжетные линии умножились, отсылки к Гомеру стали изощреннее, июньский день в Дублине превратился в географическую карту цивилизации, а персонажи из плоти и крови начали обретать мифологический облик. Леопольд Блум бредет домой в два часа ночи, развитие сюжета происходит через серию вопросов и ответов, холодных и отстраненных – как будто это голоса богов, которые смотрят на Дублин с Олимпа. В «Итаке» Блум приводит изможденного Стивена Дедала к себе домой на Экклс-стрит после совместных приключений в Ночном Городе.

Какое действие выполнил Блум по их прибытии к месту назначения?

На ступеньках четвертого в ряду равноразличных нечетных номеров, номера 7 по Экклс-стрит, он машинально погрузил руку в задний карман брюк, чтобы достать ключ.

Находился ли там последний?

Он находился в означенном кармане тех брюк, которые он носил накануне.

Почему это вызвало у него двойную досаду?

Потому что он позабыл и потому что он вспомнил, как дважды напоминал себе не забыть.

Какие возможности открывались перед нашей четой, обесключенной предумышленно и (соответственно) по неосмотрительности?

Входить или не входить. Стучать или не стучать[1174].

Тайны постепенно раскрываются. За обезличенным стилем главы скрывается сентиментальное содержание. Сын, утративший отца, и отец, утративший сына, чьи пути пересекались на протяжении всего дня, вместе оказываются возле дома отца и пытаются попасть внутрь без ключа. Беседуют про Париж, про дружбу и вероятные поприща Стивена. Блум варит Стивену какао и предлагает ему тихонечко спеть – тот соглашается. Блум вспоминает, что когда-то, когда Стивену было десять лет, тот пригласил мистера Блума к себе домой поужинать – Блум вежливо отказался. И вот после долгого дня Блум приглашает Стивена провести ночь в своем доме – Стивен вежливо отказывается. Молодой человек уходит, и от прикосновения его руки и удаляющегося звука его шагов Блуму на миг делается невыносимо одиноко. Но все это рассказано так, как будто эхо отскакивает от стен пустой белой комнаты.

Последняя глава – совсем другое дело. «Пенелопа» лирична и напевна. Джойс планировал закончить «Улисса» подборкой писем Молли[1175] и попросил друга из Триеста привезти ему нужный для этого чемоданчик. Чемоданчик, перетянутый резинкой, прибыл в марте 1921 года – в нем лежали письма, которыми Джойс и Нора обменивались в 1909 году (она свои тогда еще не сожгла)[1176]. Одного их вида – крупных красных штемпелей экспресс-почты, криво стоявших на конвертах, плотных листов, сложенных вдвое и исписанных по обеим сторонам, ее аккуратного почерка без знаков препинания – было довольно, чтобы напомнить ему про те давние ночи, которые они провели врозь[1177].

Она говорит ему, как ей нравится, когда ее «ебут в задницу». Описывает одну из их совместных ночей, предлагает ему, вспоминая ее, мастурбировать. «Да, – написал Джойс в ответ, – вспомнил я эту ночь, когда очень долго ебал тебя сзади. Ни разу, дорогуша, не ебал тебя так грязно. Мой отросток не вылезал из тебя часами, входил в твою приподнятую попку и выходил обратно. Животом я прижимался к твоим потным ягодицам, видел твое раскрасневшееся лицо и безумные глаза»[1178]. Он подробно рассказывает, как по-разному Нора в ту ночь пукала, поясняет, как захватывающе «ебать пукающую женщину: каждый раз как всунул – новый пук».

Читать эти письма двенадцать лет спустя значило не просто возвращаться в архивы их самозабвения. Это было возвращением в тот миг, когда он поставил на кон вещь куда более серьезную, чем государственная цензура. Он поставил на кон доверие Норы, поскольку писал ей письма куда более сладострастные и более нетленные, чем положено по праву. В одном из писем Джойс упоминает о том, что тел их рано или поздно не станет, и единственное, что от них останется, – это слова. В качестве подарка на Рождество 1909 года он отправил Норе переплетенную рукопись своих стихов и воображал себе, как их внуки переворачивают эти страницы[1179]. Кто знает, а вдруг их слова окажутся долговечнее их плоти.

Скабрезные слова способны на многое, в частности, они умеют становиться телами. Слово «ебать» неприлично по своему смыслу, но неприлично выглядит и сама цепочка букв в строке. Вот почему на отпечатанной странице мы чаще видим вариант «е…ть». Мы настаиваем на том, что вид букв, составляющих это слово, неприличнее невнятной отсылки к нему, поскольку слово важно именно как слово. Слово «ебать» не просто передает смысл. Это знак, сама форма которого превращает его в зрелище, в обнаженную фигуру, прикрытую точками вместо выпущенных букв. Слова Норы были священны в силу их физического бесстыдства. «Грязные слова пиши крупно, – наставлял ее муж, – и подчеркивай, и целуй, и прижми на минутку к славной твоей жаркой щели, дорогуша, а еще вздерни ненадолго платье и подержи их у своей славной пердучей задницы»[1180].

«Улисс» заканчивается непрерывным потоком мыслей Молли Блум. В три утра Блум засыпает с ней рядом, головой к ногам, а Молли лежит без сна. В отличие от отрывистых внутренних монологов в других частях романа, поток сознания Молли накатывает без знаков препинания восемью величественными валами. Джойс описывает ее голос как полнозвучный, неумолчный и безразличный[1181], скорее геологический и земной, чем человеческий[1182] – не просто физический, а служащий воплощением телесного. Тело ее раскинулось по главным румбам[1183], подобно некой «Витрувианской женщине», вырисовывающейся в его сознании, а мысли и воспоминания этой женщины набегают, как прибой. С того дня в 1915 году, когда вокруг Триеста начали рваться бомбы, горизонты романа умножились и расширились, и вот теперь, перед самым финалом в Париже, «Пенелопа» воплотила в себе то, что Джойс считал космической диадой своего романа. В «Итаке» рассказ ведется с края галактики, в «Пенелопе» возвращается к Молли, как к теплой планете Земля, вращающейся в межпланетном холоде.

Мысли Молли о том, что в дом ее после полуночи вошел Стивен Дедал, сливаются с воспоминаниями о давних разговорах с мужем.

…я бы понравилась юному мальчику слегка смутила его а если бы остались наедине дала б увидеть подвязки те новые смотрела бы на него так что он покраснеет соблазнила бы его я знаю как мальчики чувствуют такие у которых еще только пробивается на щеках тянут никак не подойдут к делу часами вопросы и ответы а вы бы сделали то да это да то а если с угольщиком да а если с епископом да вполне потому что рассказала б ему про какого-то настоятеля или епископа который сидел со мной в садике у синагоги а я еще вязала ту шерстяную вещицу он не знал Дублина приезжий что это за место и все такое о памятниках до того меня замучил этими статуями что начала его подзадоривать будить в нем дурные стороны кто у вас сейчас на уме скажите о ком вы думаете кто он скажите мне его имя кто нет вы скажите кто да император германский вот кто да а представьте что я это он подумайте о нем вы можете его почувствовать или нет пытается сделать из меня шлюху чего ему никогда не удастся в его-то годы уже пора бы это оставить а женщину это просто разрушает и удовольствия никакого притворяйся как будто тебе приятно пока он не кончит а потом как хочешь сама кончай…[1184]

Если слова способны становиться телами, то монолог Молли Блум входит в роман Джойса как множащаяся толпа.

От напряженной работы у Джойса обострилась суеверность[1185]. Раскрыть зонтик в помещении, положить мужскую шляпу на кровать, встретить на улице двух монашек – все это плохие приметы. Черные коты и греки[1186] – добрые приметы. Джойс носил одежду определенных цветов[1187], чтобы отпугнуть слепоту. Множество чисел и дат считал удачными или неудачными. Однажды к Джойсам пришли на ужин гости, тут вдруг позвонили еще двое и сказали, что сейчас к ним присоединятся, за столом должно было оказаться 13 человек – Джойс принялся лихорадочно разыскивать еще одного гостя, одновременно упрашивая кого-нибудь из сотрапезников уйти[1188]. «Навсикая» предсказуемо оказалась 13-м эпизодом, а еще Джойс отметил, что сумма цифр года складывается в дурное число: 1+9+2+1[1189].

Суеверия давали Джойсу ощущение власти над бытием, иллюзию, что можно одним пальцем повернуть рулевой рычаг фортуны и направить в нужную сторону жизнь, несущуюся по воле случая, – вот, деньги поступили как раз тогда, когда опустел буфет, нашлась квартира как раз за несколько дней до того, как они могли оказаться на улице, случайные детали собрались на клочках бумаги, несмотря на глазные приступы, которые начинались и заканчивались без предупреждения. Было утешением сознавать: мир состоит из тех же деталей, что и роман, а детали эти осмысленны, и их можно скорректировать с помощью мелких поправок – переложив шляпу или разжившись четырнадцатым гостем.

Одним из благоприятных обстоятельств стал Валери Ларбо. Ларбо был видным французским писателем, другом Shakespeare and Company. В феврале 1921 года Сильвия Бич отправила ему экземпляры The Little Review с текстом «Улисса». Он зачитывался романом несколько ночей. «Я без ума от "Улисса", – сообщил он ей. – Не могу читать ничего другого, даже думать ни о чем другом не могу»[1190]. Уехав на лето из Парижа, Ларбо предложил Джойсу свою квартиру на Левом берегу, бесплатно, чтобы тот мог работать с удобством. Джойс, Нора и дети перебрались в роскошную квартиру Ларбо – тенистый двор, служанка, отполированные до блеска полы. Для все растущей рукописи Джойса то было двадцать второе пристанище, самый удобный порт за все долгое плавание[1191]. Помимо редкостных диковинок и книг в кожаных переплетах[1192], в квартире Ларбо их встретили тысячи солдатиков – армии, дивизии, батальоны раскрашенных вручную оловянных фигурок со всего мира[1193].

Вторым благоприятным обстоятельством стал Роберт Макалмон. Он был завсегдатаем Shakespeare and Company и не только собирал заказы на «Улисса» по ночным клубам. Он еще и начал выплачивать Джойсу деньги (около 150 долларов в месяц), чтобы поддержать его на последних этапах работы над рукописью. Большую часть этой суммы Джойс пропивал, часто вместе с самим Макалмоном, в барах, где роились проститутки[1194] и играл посредственный джаз, – пока их обоих не вышвыривали утром за порог[1195]. Макалмон вспоминает, что Норе это не нравилось. «Джим, ты где это шляешься ночи напролет, а утром домой, чтоб я тут тебя выхаживала? Сидит и лыка не вяжет, прости господи»[1196].

Однажды вечером, в брассери, Джойс разнервничался сильнее обычного и начал во всем усматривать дурные знаки – в том, как лежали на столе нож и вилка, в том, как Макалмон налил ему вина в бокал[1197]. По лестнице порскнула крыса – предзнаменования страшнее не придумаешь. Макалмон только пожал плечами в ответ на причуды собутыльника, но тут Джойс вдруг всем телом навалился на стол, лишившись чувств. На следующий день у него случился приступ ирита. Внутриглазное давление поднялось за несколько часов, он катался по полу от боли[1198]. Через неделю Макалмон сидел у его постели, смотрел ему в лицо – маску из кожи, туго обтянувшей череп, – и ужасался его страданиям[1199]. Он дал себе слово больше никогда не пить с Джойсом.

В 1921 году приступ ирита растянулся на месяц с лишним[1200]. Глаза пришлось забинтовать (обычный свет причинял боль), о работе не могло быть и речи. Джойс лежал в постели, а служанка Ларбо шепотом спрашивала у его дочери в соседней комнате:

– Как он там? Чего делает? Чего сказал? Встать сможет? Он вообще ест? Ему больно?[1201]

Джойс все слышал.

Можно сказать, что и слепота стала благоприятным обстоятельством. Она отвлекала Джойса от копания в рукописи и уводила в те сферы воображения, из которых на роман можно было взглянуть со стороны. Незрячему общая композиция виделась отчетливее. Лежа в темной комнате в обществе солдатиков Ларбо, которые шли в атаку на мебель[1202], задрав в потолок примкнутые штыки, похожие на зубочистки, Джойс выискивал неявные мотивы и сквозные темы. В августе, когда боль стала терпимой, он начал одновременно переделывать десять эпизодов[1203]. Расширил «Аид». Тут и там вбросил в текст реплику Стивена «Угрызения совести»[1204] – она стала одним из рефренов книги. Подозревал, что работа по двенадцать часов в день вредит глазам[1205], но ничего не мог с собой поделать.

Дополнил «Цирцею» причудливой новой сценой[1206]. Блум превращается в царя в алой мантии, отороченной горностаем, и становится предметом всеобщего гнева и восхищения – в тексте даже появляется Маргарет Андерсон. Джойс запомнил ее презрительное хвастовство, описанное в доносе Джона Самнера на The Little Review, и решил приспособить к делу: «Я блумистка, я горжусь этим»[1207], – заявляет Сивилла под покрывалом, вонзает в грудь кинжал и умирает. За ее гибелью следует волна самоубийств ее поклонников – они топятся, глотают мышьяк и морят себя голодом. Прекрасные женщины бросаются под паровые катки и вешаются на «модных подвязках»[1208]. Когда кто-то высказывает предположение, что Блум и есть Мессия, он начинает, к восторгу толпы, творить чудеса. Он «проникает сквозь стены, взбирается на колонну Нельсона и виснет на бровях с ее верхнего уступа, глотает двенадцать дюжин устриц (с раковинами)»[1209]. Гримасничает, приобретая сходство с Моисеем, лордом Байроном, Рипом ван Винклем и Шерлоком Холмсом. Через несколько строк Леопольда Блума оскверняют бездомные псы, а потом его поджигают.