«Я тружусь, как раб на галере[1007], как осел, как скотина, – писал Джеймс Джойс в одном из своих писем. – Даже спать не могу. Эпизод про Цирцею и меня превратил в животное». В декабре 1920 года, в темной квартирке на улице Распай, он снова мучился от ирита. После операции зрение упало еще сильнее, и, по мнению самого Джойса, только жар газовой плиты спасал его от новой глаукомы. В последних их меблированных комнатах он мерз так, что во время работы накидывал на плечи одеяло и заматывал голову платком[1008]. Писал, когда не лежал в постели с очередным приступом боли, а когда лежал, думал над текстом[1009]. К «Цирцее» он приступил в апреле 1920 года, ожидая, что справится за три месяца[1010]. К декабрю работал над девятым вариантом[1011], эпизод все разрастался, вставка за вставкой, – Джойс до поздней ночи водил пером по бумаге, едва что-либо различая в тускло освещенной комнате[1012].

Он наконец-то добрался до экватора книги. В «Цирцее» Леопольд Блум вслед за Стивеном Дедалом отправляется в Ночной Город, и там, в веселом доме у Беллы Коэн на Тайрон-стрит, разворачивается сложная фантасмагория, после которой Блум спасает Стивена от потасовки с солдатами-англичанами, смахивает стружки с его одежды и провожает домой. Ничего сокровенного не осталось – все до единой мысли, страхи, воспоминания и кошмары выложены в борделе на всеобщее обозрение, и бордель всех поглотил.

Главной героиней этого эпизода стала колдунья из гомеровского эпоса, которая превратила спутников Улисса в свиней. Улисс отправляется в ее чертог вызволять свою команду, и бог Гермес вручает ему траву, способную уберечь от ее заклятий. Трава, спасшая Улисса, называется Моли (такие вещи никогда не совпадения). Джойс размышляет, не происходит ли слово «сифилис» от Цирцеи, возможно, от греческого συφιλισ: suó + philis[1013]. «Свиная любовь» – заклятье, ввергшее людей в животное безумие. После того как Улиссу удается убедить Цирцею вернуть его спутникам человеческий облик, она устраивает им пиршество, которое длится целый год. Работа над «Цирцеей» заняла у Джойса на несколько месяцев больше планируемого. Местами эпизод превращается в карнавал, в кошмар, в фантасмагорию и галлюцинацию. Творятся чудеса, наносятся унижения. Мужское и женское меняются местами. Часы пляшут. Мотыльки говорят.

Почти всё и все, кого читатели видели на протяжении дня, возвращаются в обличье кошмара. Герти Макдауэлл упрекает Блума («Несчастный женатик! Я тебя люблю за то, что ты мне так сделал»[1014]). Буян Бойлан швыряет ему монетку и вешает шляпу на его рогатую голову («У меня маленькое личное дельце к твоей жене»[1015]). Блум пожимает руку слепому юноше («Мой более чем Брат!»[1016]). «Златобронза»[1017], – перешептываются проститутки. Мимо проходит, роняя орешки, коза. Появляется отец Долан – отругать Стивена за очки, которые он разбил в «Портрете» в возрасте шести лет («Маленький ленивый выдумщик»[1018]). Является тень матери Стивена, точно тень матери Джойса, изо рта у нее капает зеленая желчь (он просит ее сказать, что она его любит). Отец Блума, давным-давно покончивший с собой, касается лица сына «хищными когтями»[1019]. Наконец к ним присоединяется долгожданный Илия и открывает судилище («Прекратите-ка там треп в помещении»[1020]). Входит сын Блума Руди – такой, каким стал бы, если бы не умер в младенчестве.

Джойс почти месяц ничего не отвечал на срочное послание Куинна, касающееся суда над «Навсикаей», а когда ответил, то прислал шифрованную телеграмму.

SCOTTS TETTOJA MOIEDURA GEIZLSUND JOYCE

Клерк Куинна, мистер Уотсон, разжился экземпляром справочника Скотта по дешифровке и прочитал послание Джойса. «Не получал телеграммы, о которой вы говорите. В течение нескольких дней вам поступит письмо на этот предмет с подробным изложением фактов и моих взглядов. Полагаю, небольшая задержка не повредит»[1021].

Куинн ответил тоже телеграммой, требуя, чтобы Джойс немедленно прервал публикацию в журнале[1022]. Если им повезет, прокурор может снять обвинения. Если не повезет, добавит к нему новые пункты[1023]. Но Джойс не хотел растерять своих читателей из The Little Review: если уж он не готов был пойти на компромисс ради издательниц и типографов, уж точно не собирался идти на компромисс с представителями власти – и неважно, что там ему советует адвокат. Куинн получил из Парижа еще одну телеграмму:

MACILENZA PAVENTAVA MEHLSUPPE MOGOSTOKOS[1024]

Уотсон расшифровал: «Частным путем получены надежные сведения. Спорный номер вышел. На момент получения вашего письма дело уже разрешится»[1025].

Но дело не разрешилось, Куинну пришлось придумывать новый план[1026]. Слушание – в присутствии коллегии из трех судей – должно было состояться в декабре, Куинн решил подать прошение о передаче дела в суд присяжных – и тем самым затормозить процесс. Передачу предстояло оформить официально, назначить дату слушания – и только потом заваленная работой коллегия присяжных займется вынесением обвинения[1027]. Глядишь, пока подберут двенадцать присяжных и после всех судебных заседаний объявят журналу приговор, дело затянется до осени 1921 года, и пока судебная машина скрипит себе помаленьку, они успеют издать «Улисса» в частном порядке[1028]. Это означало следующее: вместо того чтобы поставлять тираж в магазины, издатель отпечатает около тысячи экземпляров высокого качества и напрямую разошлет их тем, кто сделал предварительный заказ.

Чисто формально до вынесения судебного решения по The Little Review издание оставалось совершенно легальным, и Куинн решил, что Самнер и окружной прокурор, возможно, не станут преследовать книгу, которая распространяется по частным каналам, – в отличие от журнала, доступного неискушенным барышням. Качественное частное издание можно продать по восемь – десять долларов за экземпляр, то есть в четыре раза дороже, чем среднестатистическую книгу. При потиражных 15–20% Джойс заработает две тысячи долларов. Главное, чтобы он успел закончить работу, пока тикают часы закона.

Куинн пытался уговорить Бена Хюбша опубликовать «Улисса» в частном порядке, но тот, зная о предстоящем суде, уклонялся от обещаний. Хюбш был бы самым подходящим вариантом. Он опубликовал «Дублинцев» и «Портрет» и восхищался новым романом Джойса. Куинн убедил его подписать договор прежде, чем дело The Little Review передадут в суд, и к декабрю 1920 года решил, что им с Хюбшем нужно «раскрыть карты»[1029]. Он хотел, чтобы Хюбш сделал предложение о покупке прав на «Улисса», пока риски выглядят минимальными; чего Куинну совсем не хотелось, так это чтобы Хюбш по ходу дела видел в газетах подробности процесса.

«Раскрытие карт» состоялось у Куинна в квартире, он же сделал первый шаг: Джойс ни за что не согласится ни на какие изменения и сокращения, и «практически очевидно, что, если "Улисс" будет напечатан без внесения в текст каких-либо изменений, его запретят, то есть вас арестуют и будут судить»[1030]. Куинн явно решил начать с плохой новости. Хорошую Хюбш знал заранее. Boni & Liveright торговали частными изданиями нескольких смелых книг, и им каждый раз удавалось уйти от ответственности[1031]. Правда, в тех книгах не было фрагментов, уже признанных не соответствующими закону, однако Куинн заверил Хюбша, что журналы и книги в суде оценивают по разным юридическим стандартам[1032]: чем с меньшей публичностью распространяется то или иное издание, тем выше вероятность, что оно не попадет под преследование. И вообще, приговор The Little Review может оказаться даже полезным[1033]. После этого «Улисс» перестанет выходить отдельными выпусками, и спрос будет выше, если несколько глав так и останутся неопубликованными.

Куинн хотел, чтобы был отпечатан тираж в 1500 экземпляров[1034], на качественной бумаге, по цене около 10 долларов, чтобы Джойс получал бы два доллара за экземпляр в качестве потиражных. Тогда он сможет заработать на «Улиссе» три тысячи – больше, чем ему обещал Куинн. Но Хюбш все равно нервничал, и, поняв, что он хочет выждать и посмотреть, чем закончится суд, Куинн решил обратиться в Boni & Liveright, чтобы быстренько подписать договор. Вот только руки у него были связаны отсутствием согласия Джойса.

Прошение о передаче дела в суд присяжных Куинн написал в январе 1921 года, добавив в конце выразительную приписку, что разбирательства сопряжены для журнала с «серьезными финансовыми потерями»[1035]. Чем дольше сохраняется запрет, тем сильнее журнал страдает финансово, пояснил он. The Little Review кое-как продержался весь 1920 год и пошел ко дну, когда Самнер лично заявился в книжный на Вашингтон-сквер. И Куинн, и его друзья прекратили финансовую помощь, и теперь Андерсон и Хип отчаянно нуждались в подписчиках и благотворителях. Как-то раз за ужином некий покровитель потребовал от Андерсон сексуальных услуг взамен на продолжение сотрудничества[1036]. Ее это разъярило. Кроме того, The Little Review нуждался в материалах. Только «Улисс» худо-бедно поддерживал его на плаву.

Джейн Хип впервые сама написала Джойсу: «Мы не станем извиняться за недавние купюры. – Она пользовалась зелеными чернилами. – Мы можем лишь горевать вместе с вами. Весь майский номер сожгло почтовое ведомство, а нам эти паскуды заявили, что обанкротят нас, если мы не перестанем "валять дурака"»[1037]. После чего она обратилась к вещам действительно насущным: фрагменты «Улисса» им поступают слишком медленно. Они стараются публиковать его меньшими порциями, но это не помогает. Может, Джойс пришлет им рассказы или стихи? «Много мы сейчас заплатить не в состоянии, – созналась она. – Мы только потому и живы, что деремся как черти».

После обвинений в непристойности Андерсон и Хип на три месяца приостановили выпуск журнала. В декабре 1920 года они прервали представление пьесы Юджина О’Нила «Император Джонс» в театре «Провинстаун Плейхаус» на Вашингтон-сквер и попросили у зрителей денег на защиту «Улисса» и спасение журнала от банкротства[1038]. Собранного хватило на декабрьский номер, и только. Издательницы объявили, что из-за судебных издержек вынуждены поднять цену за номер с 2,5 до 4 долларов[1039].

Куинн тоже давил на Джойса, чтобы тот поскорее дописывал «Улисса». Самнеру и окружному прокурору явно надоели процессуальные затягивания, а Хюбш, которого по чуть-чуть подталкивали к договоренности, должен был выпустить книгу к осени, чтобы не попасть под цензуру. Джойс в ответ прислал еще одну шифрованную телеграмму, где говорилось, что рукопись будет готова уже через несколько месяцев, но он хочет больше двух долларов с экземпляра. «Вношу следующее контрпредложение: 3 или 3,5 доллара. Отказываюсь от сделки, если условие не будет принято сразу»[1040].

Джойс считал, что ограниченный тираж «Улисса» – который уже стал длиннее большинства романов, издаваемых частным образом, – может продаваться более чем по десять долларов за экземпляр[1041]. Но такие договоренности «сразу» не достигаются – даже если у книги нет проблем с законом[1042]. То ли Джойс совсем плохо представлял себе ситуацию в Нью-Йорке, то ли слишком увлекся написанием романа, но он почему-то ни о чем не волновался. Через пять дней поступила еще одна зашифрованная телеграмма: «Испытываю финансовые проблемы. Срочно пришлите телеграфом двести долларов, до заключения договора»[1043].

Куинн только поражался. Ишь каков этот безденежный автор – ему и на телеграмму-то не наскрести, – а пишет длинный и сложный роман, часть которого уже под судом. Его издателям грозит тюремный срок, но он, вместо того чтобы ухватиться за любую возможность издания, вместо того чтобы поблагодарить Куинна за попытку выманить у издателя договор на книгу, которая и без проблем с законом может оказаться убыточной, требует едва ли не удвоить ему потиражные, да еще желает аванс в 200 долларов в счет договора, которого пока не существует. Паунд был прав. Джеймс Джойс не внимал голосу разума.

ВЫСЫЛАЮ ЗАПРОШЕННУЮ СУММУ ПОПЫТАЮСЬ НАПИСАТЬ ЧЕРЕЗ ТРИ ИЛИ ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ НЕ ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ БОЛЬШЕ НА ЛЮБОЙ ПРЕДМЕТ ПЫТАЮСЬ ОБЪЯСНИТЬ ВАМ И ПАУНДУ ЧТО РАБОТАЮ НА ПРЕДЕЛЕ КУИНН[1044]

Суд над The Little Review пришелся на самое неподходящее время. Во-первых, Куинн вынужден был постоянно ездить в Вашингтон, чтобы готовиться к самому важному делу в своей жизни, а кроме того, страна погрузилась в экономическую депрессию. Весь 1920 год оптовые цены падали в связи со случившимся после войны резким снижением спроса на американские товары[1045]. Европейское сельское хозяйство восстанавливалось с ошеломительной скоростью, у американских фермеров оставались колоссальные излишки продукции и накапливались долги, от которых страдали и сами фермеры, и финансировавшие их банки. Потребительские цены упали за год на 46%, и к 1921 году Куинн оказался в совершенно катастрофическом положении. Один из самых крупных его клиентов, Национальный торговый банк, имевший доли в сотнях сельскохозяйственных предприятий, оказался на грани банкротства[1046]. Куинн и сам потерял за этот год 30 000 долларов в ценных бумагах[1047], а конца-края было не видно. «Клиенты, банки, корпорации одни за другими теряют деньги. На вроде бы чистой и твердой поверхности образуются вмятины. Беды, беды, беды!»[1048] Банкротства все множились, руководство компаний впадало в истерику. Для Куинна то была уже третья финансовая паника на его веку, при этом тяжелейшая – «царство финансового террора»[1049].

Сотрудники Куинна отчаянно искали выход. Один из младших партнеров вышел из дела[1050], другой не мог взять на себя его обязанности, поскольку у него были проблемы дома – он допоздна засиживался на Вашингтон-сквер и, как и Джойс, страдал от обострения ирита[1051]. Куинн работал все выходные, в Рождество и канун Нового года. Работал по ночам, отменил все личные дела, упразднил дневные перекуры. Выкраивание времени для защиты The Little Review едва не стоило ему рассудка, – не говоря уж о том, что он потерял тысячи долларов, которые мог бы заработать на других делах[1052]; и все же он не мог сказать «нет» такому писателю, как Джойс. «Моя беда в том, что слишком уж у меня, чтоб его, добрый характер»[1053], – писал он Джону Батлеру Йейтсу, отцу поэта.

И все же решающую роль в том, что Джойс смог продолжить работу над «Улиссом» в разгар войны и рецессии, сыграл добрый характер мисс Уивер: она изо всех сил пыталась оградить писателя от финансовых проблем, которые он сам и создавал. Поначалу мисс Уивер оказывала ему довольно скромное содействие. В 1916 году отправила 50 фунтов[1054], якобы за выпуск «Портрета» по частям в The Egoist, при этом сумма равнялась примерно годичной прибыли журнала[1055]. В феврале 1917 года издательство при журнале опубликовало роман в виде книги, используя гранки Хюбша, но триумф был подпорчен волею обстоятельств. В письмах Джойса за предыдущие три месяца подробно описаны его беды, в том числе несколько срывов, которые он связывал с нервным истощением[1056]; мисс Уивер впервые увидела Джойса воочию, когда он отправил ей ту самую фотографию, которую Паунд назвал «пугающей», хотя глаза Джойса на ней вызывали не столько испуг, сколько жалость[1057].

К 1919 году мисс Уивер взяла за правило собирать все упоминания о Джойсе в прессе и проводила ночи без сна над черновиками «Улисса», но все же добиться признания не удавалось[1058]. Из второго издания «Портрета», выпущенного издательством Egoist, за год с лишним продалось всего 314 экземпляров[1059], за 1918-й у Джойса случилось несколько приступов глазной болезни[1060], еще один – в феврале 1919-го. К концу этого месяца мисс Уивер решила анонимным образом поддержать Джойса и выдала ему военных облигаций на пять тысяч фунтов – они давали ежегодный доход в 250 фунтов[1061]. Получив письмо от юристов мисс Уивер, Нора тут же помчалась к Джойсу в Цюрих и там станцевала джигу на подножке трамвая[1062]. Через два месяца мисс Уивер призналась, что это были ее личные деньги, и долго умоляла простить ее за недостаток «деликатности и скромности»[1063].

После этого мисс Уивер поддерживала Джойса, уже не скрываясь. В августе 1920 года последовал еще один щедрый подарок – две тысячи фунтов[1064]. На двух последних этапах написания и правки «Улисса» Джойс получал 350 фунтов в год (это равняется более чем 11 000 нынешних фунтов) с капитала, подаренного ему мисс Уивер, к чему она время от времени добавляла другие незначительные пожертвования[1065]. Она считала, что в долгу перед Джойсом за ту свободу, которую ощутила, читая «Портрет», и теперь хотела дать ему свободу писать без оглядки на рыночную ситуацию[1066]. Он ее не разочаровал, поскольку его новый роман оказался по всем признакам совершенно безоглядным и в результате – самым амбициозным за всю историю. Поддержка мисс Уивер дала бы Джойсу душевное спокойствие, будь он в состоянии жить по средствам, однако квартира, которую он снял в Париже в декабре 1920 года, обходилась в 300 фунтов в год, съедая почти все выделенные ею средства[1067], и высокая арендная плата была не единственной роскошью, которую он себе позволял. Нора одевала всю семью по последней моде[1068]. Джойс любил дорогие рестораны, таксомоторы и, понятное дело, без удержу пил спиртное. Он щедро раздавал чаевые – пять франков за бокал ценой в один франк[1069], как будто намеренно швыряясь деньгами. Если добавить к этому счета за его лечение[1070], станет ясно, почему в начале 1921 года он так остро нуждался в авансе за «Улисса».

Жизнь на чужие средства не лучшим образом сказалась на и без того слабой практической хватке Джойса – отчасти поэтому он считал, что The Little Review должен и дальше публиковать части «Улисса», пока Джон Куинн разбирается с судебными тяжбами. Эзру Паунд обвинения против The Little Review стали беспокоить куда меньше после того, как у Джойса появилась покровительница, – Паунд считал, что теперь Джойсу проще будет разорвать отношения с журналом. Строго говоря, единственным, кто сознавал всю серьезность проблем Джойса с законом, был Куинн, и ситуация в Нью-Йорке лишь усугубилась, когда в феврале 1921 года ходатайство о передаче дела в суд присяжных было отклонено. Судья с сочувствием отнесся к заявлению Куинна касательно финансового положения журнала, но аргументация показалась ему слишком хитроумной. Тем не менее судья отнесся к журналу с таким сочувствием, что решил сделать для издателей доброе дело: в передаче в суд присяжных отказано, слушание пройдет в присутствии трех судей по ходу внеочередного заседания – то есть решение будет вынесено оперативно и издательницы смогут вернуться к работе[1071]. Куинна уведомили за два дня: суд над The Little Review должен был состояться в пятницу, 4 февраля.

Куинн тут же поспешил к окружному прокурору, вычислил ответственного за их дело обвинителя – заместителя окружного прокурора Джозефа Форрестера – и полушепотом ему представился. Всю предыдущую неделю Куинн проболел ларингитом, и врач запретил ему разговаривать. Он попросил еще одну отсрочку, на что Форрестер прямо заявил, что больше никаких проволочек не будет без личного согласия Самнера. Куинн пользовался уважением генерального прокурора Палмера, регулярно выступал перед комитетами Конгресса, лично внес изменения в законодательство по тарифам и авторскому праву, почти единолично защищал федеральное правительство в Верховном суде – и тут заместитель районного прокурора ему заявляет, что не даст отсрочки без отдельного разрешения какого-то чинуши из Общества по искоренению пороков.

А Самнер отказал[1072]. Рассмотрение дела уже откладывали как минимум шесть раз, и он каждый раз являлся в суд. Слушание должно было состояться еще в октябре, теперь уже февраль, терпение у Самнера закончилось. Кроме того, он заявил, что это дело предрешенное – судьи прочитают журнал и сразу вынесут решение. В результате Куинна вынудили принести справку от врача. Он получил заверенное подтверждение, что болен ларингитом, на основании чего затребовал отсрочку напрямую у судьи – и получил ее на десять дней.

Куинн велел Андерсон и Хип подыскать свидетелей, которые смогут дать показания об их моральном облике и объяснить их мотивы, чтобы наказание оказалось минимальным. В том, что их признают виновными, сомнений не было – «тут и думать не о чем»[1073], – заявил Куинн Андерсон, а поскольку они и в прошлом нарушали закон, их наверняка признают «закоренелыми преступницами»[1074]. Еще хорошо, что их судят по законам штата, где максимальное наказание на тот момент представляло собой штраф в 1000 долларов и годичное тюремное заключение. Если им повезет, все может ограничиться бессрочным запретом на использование почтовой службы. А вот если они будут вести себя в суде вызывающе, могут оказаться за решеткой.

Самнер регулярно отправлял обвиняемых за решетку, в том числе и правонарушителей куда более известных, чем издательницы The Little Review. В начале года он подал в суд на директора Harper and Brothers за публикацию непристойной книги, и директор издательства был поставлен перед выбором: штраф в 1000 долларов или три месяца в заключении[1075]. Куинн был готов заплатить за Андерсон и Хип 50 долларов залога, но не готов был выделить им 2000 долларов на сохранение свободы.

В The Little Review так и сыпались гневные письма по поводу «Улисса». Издательницы по большей части не обращали на них внимания, однако одно оказалось написано столь изысканным почерком, что Маргарет Андерсон его все-таки вскрыла. Некая дама из Чикаго решила поделиться своими мыслями о встрече мистера Блума с Герти на морском берегу:

Дьявольская адская скверна из нутра человеческих мозгов, порожденная и взращенная в чумных миазмах[1076]. У меня нет слов, чтобы даже приблизительно описать мое возмущение – и не слизью его излияний, а теми, у кого мозги замараны настолько, что они готовы воспроизводить эти зловонные отходы человеческого разума и позволяют им марать наш мир – да еще в печати, через которую они и попадают в головы молодежи. Господи правый, какой ужас! <…> Это трагически повлияло на мои иллюзии касательно Америки. Да как вы посмели?

Андерсон не спала всю ночь, пытаясь сочинить пространный ответ и передать автору письма свое возмущение «глубоким невежеством в области искусства, науки и жизни», но в итоге в ответном письме лишь фыркнула: «Велика важность, что вам не нравится Джеймс Джойс[1077]. Он не для вас пишет. А для себя».

Как подозревал Куинн, Андерсон отчасти использовала тяготы и остракизм для саморекламы, а кроме того, видела в них ключ к независимости. Андерсон порвала с семьей, только чтобы выяснить: теперь она полностью зависит от авторов, рекламодателей, филантропов и иностранных редакторов. Она завидовала людям вроде Джеймса Джойса и Эммы Гольдман, оказавшимся в изгнании или в тюрьме за свою преданность великому делу. В образе Джойса, который продолжал писать, невзирая на войну, болезнь и безденежье, который не отказался от своей сущности, наплевав на издателей, читателей и полицейских ханжей, Андерсон видела квинтэссенцию искусства. А теперь и против нее выдвинуто обвинение, и она решила, как и Джойс, проявить строптивость – считая, что отстаивает собственную независимость. В припозднившемся номере The Little Review, вышедшем, когда обвинения уже были выдвинуты, Андерсон написала, что подлинное искусство зиждется на двух принципах: «Во-первых, художник не имеет никаких обязательств перед публикой». Напротив, публика имеет обязательства перед художником. «Во-вторых, – продолжала Андерсон, – позиция великого писателя неуязвима. <…> Ограничить его самовыражение, покровительственно заявить, что гениальность его выражается в формах, вам лично вполне приятных, – не проще, чем съесть звезду».

The Little Review и существовал ради гениев – именно поэтому Андерсон и Хип «дрались как черти» за каждый номер. Андерсон – впоследствии она напишет об этом подруге – хотела «упорядочивать жизнь, убивать филистерство, стать любимым врагом буржуазии»[1078]. Эзра Паунд мечтал об аристократии вкуса, а Маргарет Андерсон – об автократии, об обществе, где необыкновенные будут править обыкновенными. «Любое иное устройство означает, что необыкновенные должны страдать вместе с посредственными – и от посредственных»[1079]. Для Андерсон участие в судебном процессе против «Улисса» и The Little Review не было борьбой за свободу слова. Речь шла о свободе гения.