Джон Самнер патрулировал улицы Нью-Йорка и, если обнаруживал на стенах или в окнах непотребные изображения, отдавал владельцам распоряжение их убрать[962]. В отличие от Комстока, он не был официальным агентом почтовой службы, но произвольно присвоил себе официальные полномочия. Он вскрывал и обыскивал почтовые ящики[963] – нет ли там незаконных посылок. Сопровождал полицейских в рейдах и слежках[964]. Собирал доказательства, получал ордера[965], изымал материалы, арестовывал подозреваемых и выступал свидетелем со стороны истца[966] в суде окружного прокурора. Если ту или иную книгу признавали непристойной, он лично руководил ее сожжением[967]. Сети свои Самнер раскинул широко. Угрожал четырнадцатилетним подросткам тюремным сроком[968], чтобы выяснить, где они разжились неприличными книжками и картинками, которые прячут у себя в столе. В 1919 году один из его подчиненных отправился вместе с полицейским на непристойную вечеринку, откуда они вывели шестерых мужчин в женских платьях[969] и нескольких полураздетых дамочек. Речь идет о бале в Таммани-холле по случаю Хеллоуина.

Самнер действовал почти как опытный разведчик: составлял подробный портрет сети городских пороков, причем сведения по большей части черпал из писем, телефонных разговоров и анонимных доносов по поводу всевозможных правонарушений – от аморального поведения соседей и эксгибиционистов до непристойных рисунков в туалетах[970] и непотребной садовой скульптуры[971]. В Общество по искоренению пороков обращались с просьбой выследить неверных супругов[972], беглых подростков[973] и извращенцев, которые пристают к морякам во время увольнения на берег[974]. Самнер без конца смотрел спектакли, мюзиклы[975], фильмы и бурлески. Покупал каждую сомнительную книгу, каждый номер журнала. Служил источником сведений[976] для небольших обществ по искоренению пороков и для правоохранительных органов по всей стране, лоббировал сенаторов[977], губернаторов и мэров, призывавших к ужесточению законов.

Великое достижение Джона Самнера состояло в том, что он направил воинственность Энтони Комстока в профессиональное русло. «В былые годы[978] приходилось использовать насильственные методы, – заявил Самнер при вступлении в должность. – Теперь мы используем интеллект». В НЙОИП Самнера наняли как помощника секретаря в 1913 году, поскольку решили, что он со своим мягким нравом сможет нивелировать эксцессы Комстока. После вступления в Общество Самнеру пришлось разнимать потасовки между Комстоком и его собственными сотрудниками – бухгалтер, бывало, обозревал коридор через замочную скважину своего кабинета, чтобы не напороться на рыскавшего там Комстока[979]. Приняв в 1915 году бразды правления, Самнер продолжил бороться с наследием сорокапятилетнего единовластного правления – и с призраком – Комстока.

В 1872 году Энтони Комсток был выскочкой из маленького городка: с грудью навыкате[980], экстравагантными бакенбардами и поджатой верхней губой. Ему исполнилось лишь 28 лет, он рано начал лысеть. Тогда же ему удалось единолично разрушить порнографическую индустрию Нью-Йорка[981]. Он обыскивал подвальные магазинчики в Нижнем Ист-Сайде, просил ему что-то продать из-под прилавка или в служебном помещении, разыгрывал заинтересованность перед всеми уличными торговцами, которые к нему подходили, перелистывал толстенные стопки романов и журналов в книжных киосках. Комсток объявил непристойными 165 книг, стал сопровождать полицейских в рейдах к порнографам, чтобы тем не удалось избежать ареста. Допрашивал подозреваемых, отслеживал цепочки распространения до посредников, издателей, печатников и переплетчиков, дабы вычислить преступников и уничтожить их товар. Однажды угнал фургон[982] со стальными и медными печатными формами и доставил их в Политехнический институт в Бруклине, где некий профессор уничтожил их с помощью кислоты[983]. За 8 месяцев Комсток отправил под арест 45 человек[984]. Через два месяца после принятия закона Комстока в 1873 году банкиры, финансировавшие деятельность Ассоциации молодых христиан, основали Нью-Йоркское общество по искоренению пороков[985], и Энтони Комсток встал во главе организации, которой предстояло сделаться самым могущественным обществом по борьбе с пороками во всей стране. Он, по собственным словам, занимался «прополкой Господнего сада»[986].

Радетели за нравственность вроде Комстока взяли дело в свои руки, поскольку полиция Нью-Йорка была коррумпированной, неэффективной и непрофессиональной. До 1845 года в Нью-Йорке не было собственного полицейского управления, отчасти потому, что горожане опасались, как бы мэр-деспот не начал чинить расправы руками вооруженной дубинками армии[987]. Их опасения истаяли к 1870-м. Совсем скоро Комсток получил право арестовывать порнографов – либо как специальный агент почтовой службы, либо как помощник шерифа[988], и к концу карьеры на счету его было три тысячи приговоров на общий срок в 565 лет[989], 11 месяцев и 20 дней. Комстоку нравилось вести учет своих праведных деяний. Он подсчитал, что при нем сожгли 2 948 168[990] непристойных картинок. Было уничтожено 28 428 фунтов печатных форм. Конфисковано 318 336 «непотребных резиновых изделий»[991]. На его счету было шестнадцать трупов[992]. Уничтоженные книги он измерял тоннами: пятьдесят.

При этом искоренение пороков оказалось на удивление опасным занятием. Агентам Общества угрожали убийством. Комстоку присылали посылки[993], содержавшие яды, зараженные бинты и оспенные струпья. Однажды, открывая тяжелую посылку, он услышал зловещий щелчок. В посылке находились осколки стекла, тесно уложенные между канистрами с винтовочным порохом и серной кислотой. Предполагалось, что, когда посылку будут открывать, спички, закрепленные внутри, подпалят бикфордов шнур. При взрыве осколки полетели бы Комстоку в грудь и в лицо. А потом в раны въелась бы серная кислота.

В 1874 году Комсток в третий раз задержал однорукого по имени Чарльз Конрой[994], а когда их экипаж остановился у ворот тюрьмы, Конрой выхватил из кармана семисантиметровое лезвие, взмахнул им у самой головы Комстока, рассек шляпу и порезал кожу. Полицейский жетон-то у Комстока имелся, а вот обыскивать задержанных он не умел. Пока он возился со щеколдой на двери, Конрой воткнул нож ему в лицо – перерезал артерию и рассек мышцу до кости. Комсток распахнул дверь экипажа, и, когда арестованный вышел за ним следом, он выхватил револьвер и приставил к голове Конроя. Из раны на лице Комстока так и хлестала кровь – наконец подбежал охранник, чтобы ему помочь.

Охотники за пороками вроде Комстока и Самнера считали насилие следствием хаоса, порожденного непристойностью. Цензура действовала на опережение – судьи и присяжные запрещали книги на основании тенденций, а не последствий, поскольку правительство видело в порнографии угрозу гражданскому обществу. Правило Хиклина основывалось на юридическом трактате XVIII века, гласившем, что запрет на слова «тлетворного толка[995] необходим для сохранения мира и порядка, власти и религии – единственных прочных основ гражданских свобод». Цензура не просто искореняла секс. Она поддерживала шаткий общественный порядок.

В отсутствие действенных правоохранительных органов непристойность выглядела особенно угрожающей, поскольку в своих попытках обуздать эксцессы городской жизни власти опирались на нравственность. Материалы откровенно сексуального характера – неважно от кого, от Джеймса Джойса или торговца пошлятиной с ножом в руке, – представляли собой угрозу нравственному порядку. Считалось, что персонаж вроде Герти Макдауэлл может склонить молодых женщин к рождению внебрачных детей, которые потом вырастут морально ущербными. Печатать о поведении Герти в журнале значило порождать других таких же молодых женщин, а одного поколения Герти Макдауэлл могло оказаться достаточно, чтобы подточить основы общества. Радетели за нравственность вроде Комстока считали борьбу с непристойной литературой не проявлением индивидуального героизма. Они считали ее гражданским долгом каждого.

На самом деле определение непристойности в англо-американском праве было настолько строгим потому, что оно составлялось не для того, чтобы предотвратить рост числа похотливых читателей, а чтобы пресечь широко распространенное в викторианской Англии гражданское неповиновение. После того как в 1857 году британский парламент принял Закон о непристойных публикациях, британским судам все еще приходилось самостоятельно устанавливать, что есть непристойность, но в 1868 году, при рассмотрении дела против богоборческого памфлета «Разоблачения на исповеди», появилась возможность конкретизировать закон. Памфлет представлял собой набор выдержек из теологических трактатов, призванных подготовить католических священников к ответам на вопросы, которые могут поступить от прихожан, кающихся на исповеди в грехах. Греховно ли законным супругам переглядываться и произносить срамные слова?[996] (Иногда да.) Совершает ли супруг смертный грех, если не изливает семя после начала совокупления? (Нет, если это делается по обоюдному согласию.) Грешно ли думать о покойной супруге во время соития со второй женой? (Да.) Совершает ли вдова грех, если испытывает удовольствие при воспоминании о соитиях? (Да, причем тяжкий.) Всегда ли считается смертным грехом, если супруг «помещает свой – в уста супруги»?[997] (Мнения расходятся.)

Вряд ли кто потрудился бы читать эти нравоучительные писания, если бы «Разоблачения на исповеди» были посвящены чему-то, кроме внебрачного секса. «Звучит второй вопрос – грешат ли супруги, совокупляясь в неестественной позе, и если да, то как?» Ответ таков: «Поза является неестественной, если соитие происходит необычным образом, а именно сидя, стоя, лежа на боку или сзади, как у скотины; также если мужчина лежит под женщиной». Все эти позы считались греховными.

«Разоблачения на исповеди» свидетельствовали о существовании любострастия в рамках католической доктрины и при этом были явственно непристойными. У викторианцев любые разговоры о неестественных сексуальных практиках (даже если для этого использовались слова, не способные вызвать никакого сексуального отклика) считались непотребством. Некоторые читатели памфлета так впервые и знакомились[998] с непотребством – у них возникали мысли, которые иначе никогда не пришли бы им в голову.

Когда дело слушалось в Суде королевской скамьи, судьи этой высшей инстанции памфлет единодушно запретили. И заодно верховный судья Англии Александр Кокберн создал строжайшее правило Хиклина, хотя сам ни в коей мере не был ханжой. Более того, Кокберн пользовался репутацией весьма посредственного судьи, при этом лентяя и женолюба (однажды вылез в окно гардеробной замка Ружмон, чтобы его не застукали с чужой супругой). Он никогда не был женат, но имел двух незаконнорожденных детей, а когда в 1864 году премьер-министр предложил дать ему звание пэра, королева Виктория отказала на основании его «повсеместно известной безнравственности»[999]. Тем не менее неприятная ситуация, сложившаяся вокруг «Разоблачений на исповеди», даже лорда Кокберна превратила в моралиста. На суде представитель ответчика по мере возможности уклонялся[1000] от обсуждения того, к каким последствия может привести распространение памфлета, но это не имело никакого значения, поскольку все в зале суда знали заранее: итогом его распространения станут масштабные бунты.

Все началось с того, что в городке Вулверхэмптоне некий полицейский перехватил 252 экземпляра памфлета у торговца металлом – тот продавал их по шиллингу. Продавец был членом Протестантского избирательного союза, ставившего перед собой цель избирать членов парламента, которые будут «радеть за протестантскую сущность Библии и СВОБОДУ БРИТАНИИ». Союз специализировался на подрывной пропаганде, самым выдающимся его оратором стал ирландец по имени Уильям Мёрфи, который повсеместно клеймил лихоимство католического клира, чем подстрекал к действию толпы озлобленных ирландцев. Но власти и британская пресса по-настоящему обратили на него внимание только после его визита в Вулверхэмптон в 1867 году. Во время первой лекции Мёрфи ирландцы швыряли камни в окна лекционного зала, несколько человек пострадало, и дочитать лекцию про «Разоблачения на исповеди» Мёрфи смог, только когда лекционный зал превратили в цитадель, окруженную сотнями полицейских, военных кавалеристов и недавно приведенных к присяге констеблей. Противоречия между конфессиями достигли апогея, поэтому, выяснив, кто торгует «Разоблачениями на исповеди», полицейские обыскали его дом и конфисковали все экземпляры.

Союз обжаловал обвинения в непристойности, а конфликт между католиками и протестантами только обострился. Мёрфи пообещал доказать жителям Бирмингема, что «каждый папский священник убийца, людоед, лгун и воришка»[1001]. После его лекции католики начали врываться в дома протестантов и крушить мебель. Протестанты в ответ разгромили католическую церковь и двинулись в ирландский квартал Бирмингема с кольями, стали вламываться в дома и выносить мебель с пением: «Слава, слава, аллилуйя!» За неделю беспорядков Союз продал около 30 тысяч экземпляров памфлета. Его приобретение стало актом солидарности.

К моменту, когда дело попало в Суд королевской скамьи, памфлет действительно превратился в угрозу миру и правопорядку во всей центральной части страны. Лекции Мёрфи в Аштон-андер-Лине спровоцировали восстания протестантов – двадцать ирландских домов было разграблено, один ирландец погиб, а межконфессиональные расправы стали плодородной почвой для группы ирландских националистов, называвших себя фениями: в 1867 году они совершили нападение на Честерский замок, застрелили сержанта полиции и бросили бомбу в тюрьму Клеркенвелл – двенадцать погибших, пятьдесят раненых. После взрывов и беспорядков политические намерения памфлета уже никого не заботили. Важны были последствия.

Тот факт, что памфлет, содержащий сексуальные откровения, может вызвать подобную бурю, заставил Кокберна сделать вывод относительно всех текстов, циркулировавших среди грамотного населения: слова опасны, закон должен предоставлять защиту от урона, который они способны нанести, причем превентивно. Но как быть с книгами, воздействие которых не столь однозначно – и когда на улицах никаких беспорядков? Все, что было полезного в деле Хиклина, стало проблемой для лорда Кокберна, пытавшегося вывести более общий юридический принцип. После бунтов Мёрфи уже не оставалось места размышлениям о том, что «тлетворность» слов не так просто обнаружить. Проще было настоять на сожжении книги еще до того, как у нее появился шанс быть прочитанной.

Понятия судьи Кокберна о превентивной цензуре прекрасно вписывались в доктрину ревностных церковников о сохранении чистоты в мире греха. Рьяное стремление Энтони Комстока и Джона Самнера искоренить безнравственные книги и изображения объяснялось их верой в то, что наилучший способ послужить Господу – истребить семена греха еще до того, как их посеют: уничтожить книги тлетворного толка прежде, чем они начнут уничтожать целые семьи. Самым тлетворным грехом почиталась похоть. Именно она заставляла грешника впервые оступиться, а уж потом направляла его по дурному пути. Похоть – путь в бордель, бордель – путь к болезни. Похоть ослабляла и тело, и душу. Рушила браки. Подталкивала к плутовству. Подстрекала к праздности и буйству. Делала своих жертв слепыми к последствиям и лишала их чувства ответственности, которое только и удерживает общество от анархии.

Понятия Комстока о пагубности похоти представляли собой приукрашенный вариант представлений, закрепленных в британском и американском законодательстве. «Не существует в обществе иной силы столь же вероломной, неотступной, могущественной и разрушительной для будущего, как похоть», – утверждал он. В похоти он видел «собутыльника всех прочих преступлений»[1002]. Наиболее сильное влияние похоть оказывает на молодежь. Комсток считал ее хищной птицей, которая когтит внутренности детей, или жутким чудовищем, что стоит над кроватками спящих детишек, дожидаясь момента, чтобы сразу, как только они проснутся, проникнуть им в головы. Похоть рекламируют повсюду, и самые ценные члены общества более других подвержены зову воображения.

Страх перед порнографией не представлял собой слепого невежества или догмы. Комсток просто применял на практике знания, накопившиеся за два предыдущих века. Еще со времен эпохи Просвещения философы подчеркивали важность образования и внешних факторов для формирования личности. Наш разум и нравственные привычки формируются как отклики на воздействие внешнего мира. Сознание – лишь снежный покров, на котором виден самый слабый отпечаток. Мы не рождаемся теми, кем стали сегодня. Нас, по сути, формируют обстоятельства. Комсток цитировал философа Джона Локка, подчеркивая значимость малейших влияний «в нежном младенческом возрасте»[1003]. Локк сравнивал людей с реками: «небольшое усилие может отвести податливые воды в русла, которые заставят их течь почти в противоположных направлениях», – писал он. Комстоку эта мысль не приносила облегчения. Она внушала ему ужас. Если добродетель и порок не происходят только изнутри, а сознание каждого человека формируется под влиянием окружающего общества, тогда каждый отвечает не только за себя. Он отвечает за всех. Такое нравственное бремя взвалил на себя Энтони Комсток, и с годами оно не делалось легче.

Гнуснейшее свойство порнографии заключалось в том, что она использовала дары разума. Одержимого похотью терзали память и воображение. Даже если грешник много лет назад вступил на путь праведности, малейший толчок – жест, имя, песня – мог воскресить в его сознании слова и образы, заложенные туда, подобно часовой бомбе. Пьяный может протрезветь. Обжора – ограничить себя в еде. Безбожник – обрести веру. Но от впечатления, которое произвела на тебя непристойная картинка или история, не избавиться никогда: раз ты прочитал книгу, она остается с тобой навеки.

В 1915 году Комсток умирал от пневмонии[1004]. Выхаркивал кровь с кашлем, и, хотя дышать ему было тяжело, а говорить и подавно, он вызвал к постели стенографистку, дабы продиктовать инструкции своему преемнику. Уже на следующее утро, 22 сентября[1005] (в свой день рождения), главой НЙОИП был назначен Джон Самнер; проигнорировав инструкции, он перестал преследовать производителей противозачаточных средств и вернул Общество к решению его исконных задач: поиску аморальных книг, журналов и изображений. Любому главе Общества по искоренению пороков надлежало быть таким же настырным, как и преследуемые им порнографы, но Самнер действовал скорее изощренно, чем жестоко. Он подчеркивал, что взаимодействует с общественностью – писал письма в газеты, участвовал в дебатах на самом высоком уровне, например с Кларенсом Дэрроу[1006], в надежде добиться признания, используя силу разума. Однако этот лоск трезвомыслия лишь прикрывал рвение, придававшее Самнеру куда большее сходство с Комстоком, чем ему самому бы хотелось. Когда Джон Самнер патрулировал улицы Нью-Йорка, угрожал школьникам, разгонял вечеринки и сжигал книги, за его спиной постоянно маячил призрак Комстока.