Конец Первой мировой не принес мира. За пять лет стоимость жизни удвоилась[882], и только в 1919 году в США произошло 3600 забастовок[883]. На Первое мая анархисты отправили тридцать с лишним зеленых коробок, замаскированных под игрушки из универсама[884], крупным чиновникам по всей стране, в том числе генеральному прокурору Митчеллу Палмеру, главному почтмейстеру Бёрлсону и помощнику генерального прокурора Уильяму Ламару[885]. Почти всем повезло. После того как первые несколько посылок взорвались в руках у получателей, 16 бомб все еще оставались на главном почтамте – отправители наклеили на них недостаточно марок.

Через месяц в нескольких городах, в том числе в Сан-Франциско, Милуоки, Кливленде и Нью-Йорке, одновременно взорвались десять бомб, на сей раз они не были отправлены по почте[886]. В Вашингтоне, у самой лестницы, ведущей к двери генерального прокурора, обо что-то споткнулся некий мужчина с большим чемоданом в руках – бомба взорвалась во дворе. Живший через улицу сосед, молодой и амбициозный помощник морского министра по имени Франклин Делано Рузвельт, переступил через осколки стекла у себя в гостиной, потом через фрагменты человеческого тела, которые швырнуло ему через порог, и вбежал в дом прокурора. По улице разлетались десятки розовых листовок: «Мы мечтали о воле, мы говорили про свободу, мы грезили лучшим миром, а вы сажаете нас за решетку, избиваете, депортируете, убиваете при первой возможности»[887]. Террористы грозили уничтожить все институты деспотизма. «И не надейтесь, что ваши копы и сторожевые псы избавят страну от вируса анархии, который пульсирует в наших венах».

На следующий день полиция обнаружила то, что осталось от головы террориста, на крыше трехэтажного особняка за квартал от места происшествия[888]. Бомбометателя связали с итальянским анархистом по имени Луиджи Галлеани – его выследили и депортировали через несколько дней после июньских взрывов. Это было только начало. Генеральный прокурор Палмер, переживший второе покушение без единой царапины, в четыре раза увеличил численность федеральных сил по борьбе с преступностью по сравнению с годами войны. По прикидкам полицейских, в Нью-Йорке находилось «более двадцати тысяч лиц радикально-экстремистских взглядов»[889]. В основном это были иностранцы, но различия между анархистами и коммунистами, галлеанистами и большевиками утратили всякое значение. «В некий грядущий день – нас об этом уже предупредили – будет произведена еще одна серьезная и, возможно, куда более масштабная попытка совершить нечто подобное, то, что дикари из этого движения называют революцией, – они намерены одним махом устроить восстание и уничтожить правительство»[890].

На взрывы правительство ответило «красными рейдами» по всей стране. Осенью 1919 года и в начале 1920-го полиция проводила обыски, конфисковывала материалы, уничтожала собственность, избивала предполагаемых радикалов; было арестовано более 10 тысяч подозреваемых, сотни иностранцев депортированы после масштабных облав[891]. Эмму Гольдман и еще 300 радикалов выдворили из страны в столь строгой секретности, что никто, включая американских морпехов, охранявших узников, не знал, куда направляется судно[892]. Капитану приказали вскрыть приказ об отплытии только через сутки после выхода в море.

Самый масштабный «красный рейд» начался ровно в девять вечера по восточному времени 2 января 1920 года. Полицейские арестовали свыше трех тысяч человек в 35 городах по всей стране – не только в подозрительных анклавах у восточного побережья, но и в Толедо, Де-Мойне, Луисвилле и Канзас-Сити. В Нью-Йорке свыше сотни сотрудников министерства юстиции разбились на пары с полицейскими в штатском и прочесали весь город на военных грузовиках и наемных машинах. Когда после жестких допросов не удавалось получить нужные ответы, следователи выдумывали признания в участии в антиправительственных заговорах и подделывали подписи подозреваемых[893]. Генеральный прокурор Палмер утверждал, что действует в рамках Закона о шпионаже, – американский сенат еще не ратифицировал Версальский договор, а значит, страна оставалась в состоянии войны[894].

Участники «красных рейдов» передавали информацию в недавно созданное и еще не оформившееся подразделение Бюро расследований (предшественника ФБР), которое называлось «Отдел общей разведки». Агенты конфисковывали рукописи, книги, газеты и журналы – все, что объединяло радикалов по всей стране в читательское сообщество (у одной только коммунистической партии было 25 газет). Книжные магазины оказались центрами подрывной деятельности. Приметой времени стало то, что бывший Центр молодых христианок Америки на Пятнадцатой улице в Нью-Йорке превратился в магазин, торговавший радикальной литературой[895]. Власти выявляли подпольные типографии, перелистывали печатную продукцию, которую пересылали по почте, пытаясь выявить весь круг издателей, писателей, книжных магазинов, соратников и сочувствующих.

В этот невод попал и The Little Review – и единственная площадка для публикации все разраставшегося опуса Джеймса Джойса оказалась под ударом. Почтовая служба запретила январский номер 1920 года[896], поскольку выпивающие в баре дублинцы из опубликованной в нем части «Улисса» называли королеву Викторию «старой сукой со вспученным брюхом, что околела недавно» и одной из «колбасников на троне». Шутили на предмет медицинских последствий того, что сынок ее, король Эдуард VII, на женщинах катается чаще, чем на лошадях: «У этого кобеля заботы – не мир наводить, а триппер не подхватить»[897]. В этих словах было достаточно непотребства, чтобы федеральный чиновник при желании признал их противоправными. Прошли годы с тех пор, как The Little Review поддерживал Эмму Гольдман и анархистов, но он по-прежнему оставался под пристальным вниманием.

К 1921 году в досье «Отдела общей разведки» скопились данные о примерно полумиллионе правонарушителей[898], и это было только начало. Имелось досье на Эзру Паунда[899]. На Эрнеста Хемингуэя, Теодора Драйзера, Лэнгстона Хьюза и Джона Стейнбека. А также на Джеймса Джойса. Эти досье тщательно каталогизировал и снабжал перекрестными ссылками молодой, полный служебного рвения директор отдела Джон Эдгар Гувер. На должность его назначили незадолго до начала «красных рейдов»[900], в 24 года, а начинал он как библиотекарь при правительстве[901].

Однако искоренить радикализм оказалось не так-то просто. 16 сентября 1920 года тощий небритый мужичок в рабочей одежде проехал в открытом конном экипаже через центр Манхэттена[902]. Остановился напротив здания банка Дж. П. Моргана на Уолл-стрит, рядом с Нью-Йоркской биржей, завел часовой механизм, прикрепленный к сорока килограммам динамита, и растворился на городских улицах. Взрыв сотряс конторы финансистов на Уолл-стрит до самого основания, люди попадали на землю еще до того, как услышали хлопок. Стекла в домах повылетали до самого Бродвея: колючим снегом они падали на головы банкиров и клерков. Бомба была начинена двумястами килограммами железных шариков размером с грецкий орех. Тот, кто смастерил эту бомбу, разломал кувалдой чугунные оконные противовесы – обломки врезались в гранит зданий и в головы людей. Сотни покалеченных, но уцелевших брели прочь среди языков пламени, перевернутых автомобилей и изуродованных тел. Погибло 38 человек, по всей Уолл-стрит были раскиданы фрагменты лошадиных трупов.

Когда прогремел взрыв, Джон Куинн находился у себя в конторе на Нассо-стрит[903]. Он увидел, что над крышей Пробирной палаты в паре кварталов поднимается зеленовато-желтый дым[904], заметил, что стеклянный купол на конторе Моргана разбит. Через несколько секунд на улицу хлынула толпа, Куинн смотрел, как люди внизу толкают друг друга вперед и падают, как трава на ветру[905].

Атака на финансовый центр стала местью за правительственные рейды. Разрушения, как писал Куинн художнику Джейкобу Эпштейну, стали «страшной ценой, которую заставили заплатить анархисты, в основном русские анархисты, почти все, как это ни прискорбно, русские евреи»[906]. Куинн чувствовал себя в ловушке на острове, кишащем биологическими отбросами со всего мира, и долго жаловался Эзре Паунду на то, во что превратился Нью-Йорк за последнее десятилетие. Город трещит по швам из-за «семи-восьми сотен тысяч макаронников, пары сотен тысяч словаков, пятидесяти-шестидесяти тысяч хорватов и семи-восьми сотен тысяч потных ссущих немцев»[907]. Город до омерзения шумный, в нем повсюду жадные безродные толпы. Евреи прутся в Нью-Йорк со всей Восточной Европы, писал Куинн Паунду, и все они «просто ненасытные пасти»[908].

Среди радикалов, представлявших собой угрозу для Нью-Йорка, встречались и борцы с нормами сексуальной морали. Они ратовали за отмену брака, требовали контроля над рождаемостью, изучали, практиковали и воспевали эротику. Анархисты, коммунисты и борцы за сексуальную свободу жили по соседству, у них были общие представления, читатели и издатели. Бен Хюбш публиковал Дэвида Герберта Лоуренса и Джеймса Джойса, а наряду с ними откровенно коммунистические книги вроде «Правды о социализме»[909]. Mother Earth и The Masses неустанно воспевали свободу нравов. В марте 1916 года, за месяц до того, как США вступили в войну, The Masses опубликовали редакционную статью в защиту Германии. «Милитаризм – не свойство какой-то одной расы или нации, – говорилось в ней. – Не позволяйте им привить вам ненависть к Германии. Постарайтесь ненавидеть милитаризм»[910].

Соседний материал включал в себя нападки на Джона Самнера, недавно назначенного преемника Энтони Комстока в Нью-Йоркском обществе по искоренению пороков: протесты вызывал тот факт, что Самнер имел право подвергать цензуре что угодно, под раздачу попал и номер The Masses, который ему просто не понравился. В статье Самнер был назван «повелителем американской издательской жизни». Через пять месяцев Самнер арестовал главного распространителя журнала[911]. Конфисковал весь сентябрьский тираж The Masses, а также все экземпляры пятисотстраничного медицинского трактата доктора Огюста Фореля «Половой вопрос: научное, психологическое, гигиеническое и социологическое исследование для культурных классов». Стиль швейцарского врача не отличался особой бойкостью («Совокупление, или коитус, происходит следующим образом…»[912]), но Самнер сводил старые счеты.

Самнер был невзрачным человечком в очках, юристом 39 лет от роду[913], женатым, уже третий год занимавшим должность президента мужского клуба в своей епископальной церкви на Лонг-Айленде. Вел себя не то чтобы невозмутимо, скорее безупречно следовал букве закона. Самнер и по виду был типичным бюрократом, из тех, что рано приходят на службу и обедают за рабочим столом.

Эстафету у Комстока он принял в самом начале золотого века непристойности в литературе. Романисты, общественные деятели, врачи и ученые постепенно отваживались говорить о сексе все откровеннее, и режим американской цензуры оказался в крайне непростой ситуации. В конце XIX века к сожжению книг приходилось прибегать очень редко[914]. Власть Комстока держалась на сочетании угроз преследованиями по закону и нравственных увещеваний – ему почти всегда удавалось запугать издателей, которые и так были достаточно податливы. И даже если издатели благородных кровей вроде «Патнэма» и «Хоутона» и решались порой рискнуть своей безупречной репутацией ради публикации провокативных романов, бороться со стандартами Общества значило идти на большой риск – вдруг придется вести дорогостоящие судебные баталии ради того, чтобы продать книгу, прибыль от которой в любом случае будет мизерной. В силу экономических условий сомнительные в нравственном отношении книги все еще пребывали на нелегальном положении и печатались в подпольных типографиях – часто это были пиратские издания того, что выходило в Париже. Пока книги оставались проблемными, сохранялась и их маргинальность.

Но ситуация менялась. Книги дешевели, уровень грамотности рос, а значит, американский читатель делался моложе, беднее, урбанизированнее и разнообразнее, он требовал историй про тот мир, в котором жил. Перемены в книжной индустрии были вопросом времени. В 1910-е и 1920-е годы появилось множество новых романов, о которых десять лет назад еще и помыслить было невозможно: «Хагар Ревелли», «Гений», «Юрген», «Рассказ любовника», «Колодец одиночества», «Любовник леди Чаттерли».

«Улисс» стал самым ярким примером скандальной книги, которая снискала похвалы в респектабельных кругах, и хотя среди этих книг были и те, что не вписались в рамки закона, дерзкие авторы могли теперь опереться на новое поколение издателей, готовых рискнуть судебным преследованием и оплатой судебных издержек, чтобы привлечь к себе городскую читательскую аудиторию. Бен Хюбш, Хорас Ливерайт, Альфред Кнопф, Макс Шустер и Беннетт Серф. Сам по себе этот список означал перемены в индустрии. Один из пожилых книготорговцев жаловался в частной беседе: «Да они, чертяки, все евреи!»[915]

Самнер видел, что Общество по искоренению пороков теряет опору под ногами, и, чтобы вернуть себе контроль, решил воспользоваться «красной угрозой». Заговорил о непристойности не как о происках дьявола, а как о происках анархистов, большевиков, радикальных феминисток и сторонников планирования семьи – всех, кто сосредоточился в городских иммигрантских анклавах. «Как в политике у нас есть придворные анархисты и придворные большевики, так и в литературных и художественных кругах есть придворные большевики, и они не менее опасны»[916], – заявлял он.

Разница между опасными словами, которые считались государственной изменой, и скабрезными словами, которые НЙОИП признавало безнравственными, была невелика. По сути, Общество по искоренению пороков отвечало за укрепление национальной безопасности, и с расширением деятельности Бюро расследований расширялась и его деятельность. В разгар «красных рейдов» Самнер и его люди обшаривали книжные магазины в поисках эротических материалов – по мнению Общества, перевод «Полового вопроса» Фореля на идиш являлся анархистской книгой[917]. В 1912 году Общество произвело по всей стране 76 арестов. В 1920-м – 184[918], больше, чем за всю его историю[919]. Самнер отметил, что менее трети преступников были «настоящими американцами»[920]. Из отчетов Общества следует, что большинство среди них составляли немцы и ирландцы[921].

Самнера также тревожило, что иностранные представления о сексе проникают в законодательную систему. Когда в 1920 году Девятнадцатая поправка к американской конституции (избирательное право для женщин) должна была вступить в силу, Самнер предупредил, что «радикальные феминистки»[922] хотят создать свою отдельную антагонистическую систему власти. Они требуют, чтобы правительство узаконило детей, рожденных вне брака, а это станет сигналом для беременных, что они могут не выходить замуж и рожать «детей разврата», – и вся семейная жизнь в стране развалится. На данный момент такие женщины остаются маргиналами, говорил Самнер, «однако они хитроумны и, оказывается, пишут подрывные, широко читаемые книги о свободе современной женщины, выступают за еще бóльшую сексуальную свободу». Как будто им не хватало уже имевшейся.

Джон Самнер искал возможности объединить в одно целое борьбу с радикалами и сторонниками сексуальной свободы, и вскоре у него это получилось. В один прекрасный день летом 1920 года Самнеру позвонил прокурор Нью-Йорка – он хотел обсудить встревоживший его номер The Little Review. В последнем из опубликованных фрагментов «Улисса» Герти Макдауэлл сидит на камне на пляже, а рядом в церкви поет хор. Ее подруги Эди и Сисси смотрят, как близнецы Томми и Джеки, братья Сисси, играют на берегу в своих матросских костюмчиках, и Герти замечает, как на нее смотрит мужчина, стоящий в отдалении, – Леопольд Блум. Вдали запускают фейерверк, Герти отклоняется назад, и Блуму на миг предстают ее синие подвязки:

И она увидала большую римскую свечу, которая поднималась над деревьями, выше и выше, и все в восторге затаили дыхание, молча и напряженно следя, как она поднимается все выше, выше, и ей приходилось все дальше и дальше запрокидываться назад, почти ложась на спину, чтобы следить за ней, еще, еще выше, почти скрылась из глаз, и лицо ее залилось дивным пленительным румянцем от такой позы, и теперь он мог увидеть еще много нового, батистовые панталоны, материя прямо ласкает кожу, и лучше чем те зауженные зеленые за четыре одиннадцать, а эти беленькие, и она ему позволяла и видела что он видит[923].

Девушка завлекает мужчину, отклоняясь назад, чтобы он разглядел ее исподнее, – это же ужас, но и это еще не все. В сцене присутствовало и кощунство. Воображать подобные вещи, когда до тебя доносятся звуки церковной службы, не говоря уж о том, что неподалеку играют дети, – это делает пассаж попросту оскорбительным. В нем одновременно предаются поруганию молодая женщина, католическая месса и детство. Самнер внимательно дочитал эпизод до конца:

И тут взвилась ракета, на мгновение ослепив, Ах! и лопнула римская свеча, и донесся вздох, словно Ах! и в экстазе никто не мог удержаться, Ах! Ах! и оттуда хлынул целый поток золотых нитей, они сверкали, струились, ах! и падали вниз как зелено-золотые звезды-росинки, ах, это так прекрасно! ах, это дивно, сказочно, дивно![924]

Похоже, решил он, это какая-то абсолютно новая разновидность похабщины. А довершало скандальную сцену на берегу то, что «невинные» мысли девушки («аристократ до кончиков ногтей»[925]) приравниваются к похотливым мыслям мужчины («Ножки кругленькие. Чулочки прозрачные, натянутые – вот-вот лопнут»[926]). Если Самнеру и требовалось доказательство того, с какой легкостью происходит нравственное разложение, – пример скользкого превращения слюнявой романтики в порнографию и разврат, – то он его получил. Молодых дам нужно охранять не только от Блума. Их нужно охранять и от Герти.

Взявшись за расследование, Самнер, видимо, собрал все относившиеся к делу сведения. The Little Review был журналом с Вашингтон-сквер, который и раньше уже многократно запрещали к пересылке из-за непристойностей и крамолы. Самнер просмотрел более ранние номера и, видимо, заметил рекламу книжного магазина на Вашингтон-сквер, который был так тесно связан с радикальным «Либеральным клубом» по соседству, что они даже пробили общую стену и сделали в ней дверь[927]. Несложные изыскания позволили выяснить, что владелицей книжного магазина была Джозефина Белл, женщина, осужденная во время войны по делу The Masses как заговорщица – она написала стихотворение, восхваляющее Эмму Гольдман[928].

И тут до Самнера вдруг дошло, где он слышал про The Little Review. Когда в 1917 году Гольдман судили за шпионаж, издательницы были среди ее сторонников. Одного взгляда на журнал было достаточно, чтобы понять: Маргарет Андерсон и Джейн Хип – феминистки самого радикального толка. Мало того что они выступают за легитимизацию внебрачных детей, они еще открыто поддерживают анархизм и права меньшинств[929]. Не замужем. Живут вместе. В журнале полно иностранных авторов. В номере за июль–август, который Самнеру передал прокурор, оказалось сразу несколько неамериканских имен: Бен Хект, Джуна Барнс, Эльза фон Фрейтаг-Лорингофен. А еще внутри, прямо под обложкой, нашлась вклеенная с большой любовью фотография писателя Джеймса Джойса – очки, гладко зачесанные волосы, усики и бородка клинышком. Теплое пальто плотно облегает шею, а сам он без улыбки смотрит вдаль – этакий ирландский Троцкий[930]. Сразу видно – радикал.

Судебный приговор The Little Review, книжному на Вашингтон-сквер и Джеймсу Джойсу обещал стать тройственной победой морали: одно и то же судебное решение одержало бы верх над безнравственностью, радикализмом и иностранной идеологией, которая захлестнула страну в 1920-м. Через несколько часов после сентябрьского взрыва на Уолл-стрит сотни людей пришли ночью убирать обломки и менять стекла в окнах двадцати этажей, чтобы на следующее утро финансовый квартал мог возобновить работу. Утром в центр хлынула стотысячная толпа, чтобы спеть национальный гимн у памятника Джорджу Вашингтону на Уолл-стрит[931], а Джон Самнер вошел в книжный на Вашингтон-сквер, чтобы приобрести несколько экземпляров подозрительного The Little Review.

Две недели спустя Джон Куинн получил телеграмму от Маргарет Андерсон – она сообщала о выдаче ордера на арест Джозефины Белл из книжного на Вашингтон-сквер за продажу The Little Review тайному агенту Общества по искоренению пороков. В ордере говорилось, что продажа произведена в нарушение закона штата Нью-Йорк, а подсудным материалом был объявлен текст романа «Улисс» Джеймса Джойса. Куинн получил эти новости, когда работал над делом по оспариванию конституционности реквизиции собственности в военное время[932]. Гонорар его составлял 174 тысячи долларов, дело было направлено в Верховный суд.

Так что можно себе представить, в какую ярость пришел Куинн, когда «редактриса»[933] The Little Review с ее помощницей явились в его скупо оформленный кабинет в сопровождении Джозефины Белл и ее адвоката. Вся эта богема с Вашингтон-сквер вызывала у Куинна брезгливые мысли о человеческом теле, вонючих иммигрантах, сексуальности и смерти. На этой площади The Little Review самое место, сказал он как-то раз Паунду. В нем же пишут «про мочу и фекалии, пот, подмышки, вонь, оргазмы, мастурбацию, анальный секс, лесбиянок и бог знает про что еще». Он подумал: Андерсон и Хип наверняка воспользуются судебным процессом для саморекламы, а он делай всю работу бесплатно[934].

– А я вам что говорил? – напустился на них Куинн. – Нужно быть полными идиотками, чтобы думать, что «Улисс» сойдет вам с рук в этой упоротой пуританской стране![935]

Зная, что сам-то Куинн как раз на стороне Паунда и Джойса, редактрисы попытались его задобрить, упомянув про их общие далеко идущие цели – публикация «Улисса» была лишь одной из причин, почему Куинн взялся финансировать The Little Review, а Паунд и Джойс настаивали на том, чтобы этот фрагмент тоже был напечатан. Куинн ответил, что их работа как редакторов – проявлять бдительность, а не идти на поводу у Паунда и Джойса.

– Художник может нарисовать картину, где милуются две тетки, – сказал Куинн, – но владелец галереи будет полным болваном, если ее у себя повесит.

Андерсон и Хип думали, что публикация «Улисса» стоит любых неприятностей, и стояли на том, как важно расширять мировоззрение читателей. Куинн резко возразил:

– Скоро будете расширять мировоззрение надзирательниц на острове Блэквелл[936] – сами напросились![937]

Куинну удалось добиться, чтобы обвинение было переведено с книжного магазина лично на Андерсон и Хип. Рассмотрение дела отложили на две недели, и на выходе из здания суда Джефферсон-Маркет Андерсон и Хип вступили в препирательства с Самнером[938]. Они, мол, не стыдятся, что публикуют «Улисса».

– Мы этим гордимся[939], – заявила Андерсон. – А этот суд только прославит The Little Review!

К их удивлению, Самнер охотно продолжал перепалку, пока они шагали по Восьмой улице, а когда дамы вошли в книжный на Вашингтон-сквер – то есть на место преступления, – Самнер последовал за ними.

И хотя он вроде бы казался ярым защитником принципов Общества по искоренению пороков, Андерсон подумала, что с виду он человек симпатичный и его легко будет склонить на сторону Красоты, если этак месяц каждый день садиться с ним пить чай. Она глубоко заблуждалась. Куинн, как и Андерсон, всеми силами пытался склонить Самнера к встрече за обедом: дал Самнеру понять, кто он, Куинн, такой (а то Самнер не знал!), представил восторженный отзыв о творчестве Джойса из The Dial[940]. «На этих теток мне наплевать, – заявил он Самнеру, – но я хочу, если получится, спасти Джеймса Джойса от клейма непотребного автора»[941]. Он просил Общество прекратить судебное преследование – в качестве встречной любезности Куинн приостановит публикацию «Улисса» в The Little Review.

Самнер внимательно выслушал, а потом сообщил Куинну, что дело завели вовсе не в Обществе по искоренению пороков, а в канцелярии прокурора Нью-Йорка. Летом некий бизнесмен по имени Огден Брауэр пролистал журнальчик, который читала его дочь-подросток, и обнаружил там пассаж, где Герти Макдауэлл демонстрирует свои батистовые панталоны[942]:

…и все мускулы у нее дрожали из-за того что так запрокинулась а перед ним было полное зрелище гораздо выше колен такого она еще никогда никому даже на качелях или переходя вброд но ей не было стыдно и ему тоже не было что он так неприлично впился глазами он же не мог устоять перед таким дивным зрелищем когда перед ним все так открыто как у тех танцовщиц что задирают ноги совершенно неприлично а мужчины смотрят на них и он все смотрел смотрел[943].

Бауэр спросил у дочери, откуда она узнала про The Little Review, та ответила, что ничего про него не знает и уж всяко его не заказывала – журнал, подобно бомбе, непрошеным образом прислали по почте. Отец рассвирепел. Отметил четыре страницы с непристойностями и написал письмо районному прокурору:

Если такие непотребства не регулируются законами почтовой службы, должен же быть способ сделать так, чтобы подобные материалы распространялись только среди тех, кто покупает или выписывает подобные издания? Я убежден: можно сделать так, чтобы подобная «литература» не попадала в дома людей, для которых она нежелательна, даже если в интересах морали невозможно запретить ее полностью[944].

Жалоба от лица известного бизнесмена вызвала замешательство, поскольку средства запретить подобный журнал как раз существовали, и из канцелярии районного прокурора поступил запрос к секретарю Общества.

Самнер и не думал прекращать судебное разбирательство. Он сомневался, что Куинн сможет положить конец выходу «Улисса» отдельными выпусками, а «нахальное» поведение Андерсон говорило о том, что клиенты Куинна даже наглее, чем Самнер предполагал. Куинн продолжал настаивать на том, что Джойс совсем не такой, как издательницы. Он художник, а Андерсон и Хип просто «любительницы повыпендриваться. Ничего, черт возьми, не соображают». Он лично проследит, чтобы Джойс отказался от дальнейшей публикации.

После этой встречи Куинн продиктовал письмо к Паунду – предприняв успешную попытку снять копившееся годами напряжение:

Если Джойс хочет помочь тем, кто не помогает ему; если он хочет сделать что-то для тех, кто месяцами бесплатно наживался на его работе; если он хочет, чтобы этот номер приговорили, а следовательно, приговорили и книгу как книгу; если он хочет исключить возможность ее публикации здесь в виде книги; если хочет лишиться потиражных в сумме 1500, 2000 или 2500 долларов в пользу двух этих крольчих; если хочет, как специалист в области человеческого опыта, потягаться со мной в знании американского законодательства; если хочет действовать нахрапом и представить все это как преследования его лично, притом что Самнер не в курсе его существования и даже имя его пишет с трудом; если вам втемяшится в голову, что все это – только вопрос принципов или что речь идет о свободе литературы; если вы по-прежнему полагаете, что The Little Review нужно поощрять, а не затыкать, как любой другой женский унитаз, немытый и зловонный, то тогда мне больше сказать нечего[945].

И еще 16 страниц в том же духе.

Куинн понимал: если районный прокурор не снимет обвинения, журналу вынесут приговор, а приговор одной части «Улисса» поставит вне закона и всю книгу. Как только новость о судебном разбирательстве просочится в прессу, нападки Самнера на The Little Review начнут трактовать как связь Джеймса Джойса с большевиками, бомбометателями и сторонниками контроля над рождаемостью. Из-за этих кошелок с Вашингтон-сквер Джойс потеряет все. Куинна бесила мысль, что из-за недомыслия редактрис пострадает гений Джойса, что какой-то отрывок – всего лишь шестнадцать страниц – положит конец изданию книги, над которой Джойс проработал шесть лет.

Эзру Паунда эти новости озадачили. Он хотя и был морально готов превращать эстетические разногласия в гневные тирады против почтовой службы и закона Комстока, но совсем не был готов к арестам, приговорам и потенциальному тюремному заключению. «"Навсикаю" перехватила ПО-лиция, – написал он Джойсу. – Единственный способ выпустить "Улисса" в форме книги – прекратить его публикацию в The Little Review. <…> единственное, что можно сделать сейчас, – дать Куинну полную свободу действий»[946].

В первом письме к Куинну касательно «Навсикаи» Паунд представил ее с огромным энтузиазмом: «Похоже, ХОТЯ БЫ РАЗ на английском языке можно сказать всё»[947]. Однако после ареста тиража даже он начал дистанцироваться от текста с его эксцессами. Написал Куинну, что вычеркнул несколько слишком откровенных пассажей, и высказал предположение, что Андерсон и Хип не учли его правку (на самом деле учли). Паунд напирал на то, что эти две дамы – а Куинну это известно – упрямы, если не сказать безрассудны. И Джойс такой же. Когда Паунд предложил внести в рукопись изменения, Джойс прислал ему резкое письмо, которое Паунд приписал болезненному состоянию и «натянутым нервам», тем не менее Паунд озвучил Куинну, строго конфиденциально, его общее мнение о Джойсе: «Он не отличается особым трезвомыслием»[948].

Двадцать первого октября 1920 года первые два ряда зала заседаний суда Джефферсон-Маркет заняли модно одетые дамы[949] – они пришли протестовать против обвинений в непристойности, выдвинутых против The Little Review. Вошел Джон Куинн в костюме-тройке, на жилете поблескивала золотая цепочка для часов. Окинул взглядом воров и бродяг, которых охраняли полицейские – пуговицы и звезды ярко начищены. Двумя днями раньше он ездил в Вашингтон готовиться к слушаниям в Верховном суде, а теперь оказался в толпе иммигрантов, негров и итальянцев на какой-то фабрике правосудия.

Куинн вообще не собирался приходить в суд. Речь шла о предварительном слушании, присутствовать на нем должен был молодой адвокат, но тот позвонил Куинну на работу, узнав, что судья, Джозеф Корриган, испытывает личную неприязнь к Самнеру. У судьи Корригана уже оставался неприятный осадок от столкновений с обществами по искоренению пороков, и он совершенно не горел желанием поддерживать обвинения, основанные на одних только словах Самнера, – а именно этого Самнер от него и добивался. В показаниях последнего говорилось, что «Улисс» настолько «непристоен, похотлив, развратен, скабрезен, непотребен и омерзителен, что подробное его описание станет оскорблением суда – его неуместно вносить в протокол»[950].

Иными словами, Самнер отказался приводить список непристойных пассажей. Согласно закону Комстока, уголовному преследованию подлежал каждый, кто «пишет, печатает, публикует, оглашает устно… любую непристойную, похотливую, развратную, скабрезную, непотребную или безнравственную книгу, картину, трактат, статью или склоняет к созданию таковых»[951]. Это означало, что, если в «Улиссе» есть непристойные пассажи, оглашать их в суде или вынуждать стенографиста их фиксировать противозаконно. Общество по искоренению пороков считало, что соблюдение закона состоит не в том, чтобы исследовать материал, который надлежит признать незаконным, поскольку само обвинение, мол, является доказательством. Аргумент Самнера не был уникальным. Еще в 1895 году Верховный суд постановил: «Нет необходимости множить непристойные материалы во всем их непотребстве, фиксируя их в протоколах»[952]. Дабы установить «факт правонарушения», достаточно описать их «неприемлемый характер».

Судья Корриган слышал это уже и раньше (Общество постоянно разыгрывало один и тот же гамбит), однако настоял на том, чтобы лично ознакомиться с содержимым журнала. Куинн примчался в суд, пока судья читал The Little Review у себя в кабинете; выйдя оттуда, он приветствовал Куинна улыбкой – они дружили с давних пор[953].

Подобные слушания обычно сводились к чистой формальности, но проблемы Джойса с законом могли бы тут и завершиться, если бы судья Корриган попросту отклонил обвинение – что он, впрочем, мог сделать, признав «Улисса» заведомо пристойным, а столь вопиющее суждение могло строиться лишь на откровенной пристрастности. Если бы Куинн был бóльшим пессимистом, он мог бы прийти к выводу, что, приняв сторону Джойса, приковал себя к тонущему кораблю. Годом раньше Эзра Паунд в расстроенных чувствах ушел из The Little Review (правда, ненадолго), однако «Улисс» продолжал выходить номер за номером. Куинну, возможно, казалось подобающим, чтобы Джойс и The Little Review затонули одновременно, поскольку и «Улисс», и Маргарет Андерсон вызывали в нем одну и ту же взрывоопасную смесь отвращения и восхищения.

Они заставили его думать о человеческом теле одновременно и как о средстве, и как о препятствии. Образ Герти Макдауэлл, рвущейся из кокона собственных одежд, напоминал Куинну о неосуществившемся материнстве Андерсон. Он писал Паунду, что ее девственность – если она девственница – «перезрелый плод, того и гляди лопнет»[954]. «Лесбианизмы» Гринвич-Виллидж, яйцещемящее манхэттенское иммигрантское море и эпос Джойса о человеческом теле заставляли Куинна задуматься о собственном страждущем теле, о недалеком конце. Джойс претворял в искусство многочисленные формы гибели и гниения человека еще при жизни. Куинн оставался в плену собственной смертности, и не имело значения, сколько он приобрел картин и сколько выиграл тяжб.

Тем не менее азартные препирательства в зале суда помогали отогнать страх смерти, а защита Джойса от обвинений в непристойности требовала хитроумного крючкотворства, которое Куинна всегда бодрило. Свою аргументацию он собирался построить на британском законодательстве середины XIX века, поскольку определение непристойности, на котором основывалась англо-американская юриспруденция в 1920 году, было дано одним британским судьей в 1868-м: «Считаю, что для установления непристойности следует задаться вопросом, имеет ли материал, признанный непристойным, тенденцию развращать и разлагать умы тех, кто открыт для подобных безнравственных воздействий и в чьи руки могут попасть публикации такого рода»[955]. Это определение непристойного получило название «правило Хиклина», и оно полностью преобразило законодательство о непристойности. Правило Хиклина не было направлено против порнографов, которые зарабатывали на книгах, оскорбительных для любого «трезвого ума» (как это сформулировал автор Закона о непристойных публикациях), непристойность книги определялась через ее воздействие на самых уязвимых читателей – тех, чей разум «открыт для подобных безнравственных воздействий». Тем самым сфера применения закона менялась: он не защищал трезвые умы, а спасал от беды нетрезвые[956]. Сладострастные читатели и впечатлительные юные дочери способны были лишить цельности и нравственности самый изощренный литературный замысел.

Опираясь на правило Хиклина, Куинн выдвинул тезис, что книга не может быть аморальной, если она невнятна, неприятна или приватна. «Нельзя поднять литературное произведение на несколько тысяч метров в синее небо на аэроплане, туда, где его никто не видит, дать пилоту прочитать его вслух, а потом объявить "аморальным" в силу буквы закона»[957]. Произведение должно «лишить цельности и нравственности» хотя бы один ум, причем судьи, как правило, считают «лишение нравственности» синонимом «эротического возбуждения». Имелось в виду следующее: если бы Герти была уродкой – если бы внешность ее никого не возбуждала, – она оставалась бы в рамках закона. Куинн продолжил: «Допустим, молодой человек влюблен в женщину, а мать пишет ему в письме: "Сынок, женщина, к которой тебя влечет, совсем некрасива… она потеет, воняет, пускает ветры. У нее блеклая кожа и зловонное дыхание. Когда она ест и отправляет иные естественные надобности, она издает неприятные звуки"» – мать пишет неприглядную правду с целью нравственного воздействия на сына. Герти Макдауэлл, по словам Куинна, тоже сообщает мужчинам добродетельный импульс. Куинн усматривал в Джойсе сходство со Свифтом и Рабле: он не живописует безнравственную красоту. Он живописует неприглядную правду[958].

Трудно сказать, что именно в Герти Макдауэлл показалось Куинну столь отвратительным.

Она сильно откинулась назад, стараясь разглядеть фейерверк, обхватила колени руками, чтобы не потерять равновесие, и совершенно никто не мог увидеть, только она и он, когда она совсем открыла свои хорошенькие ножки, вот так, они были нежно упругие, изящно округленные, словно выточенные, и ей казалось, будто она так и слышит его неровное тяжкое дыхание и гулкий стук его сердца[959]…

Что именно в Герти должно было вызывать отвращение читателя – что она сентиментальна или (как мы узнаем ближе к концу главы) что она хромая? Типично джойсовский прием – реальность сметает фантазии Блума, когда Герти, прихрамывая, уходит прочь – через много страниц после того, как автор описывает ее хорошенькие ножки. Если именно это и делает ее непривлекательной, тогда да – текст Джойса, возможно, и аморален с точки зрения закона.

Одно-единственное слово в правиле Хиклина – слово, которое Куинн намеренно проигнорировал, – колоссальным образом расширяло полномочия судей, превращая цензуру в инструмент профилактики. Издатели, книгопродавцы, печатники и писатели отвечали по закону не только за развращение читателей, но и за «тенденцию» к развращению. В правиле Хиклина подчеркивалось гипотетическое воздействие книги на гипотетического читателя, а значит, суждение о непристойности переносилось в сферу воображения – во всяком случае сам судья был решительно не подвержен всем этим «безнравственным воздействиям». Напротив, его задача состояла в том, чтобы определить, может ли книга развратить человека, ничем на него не похожего. Судье Корригану предстояло заглянуть в мысли юной дочери Огдена Брауэра (которая, в свою очередь, заглядывала в мысли Герти Макдауэлл) и представить себе ее потенциальный отклик. По закону судье полагалось самому в той или иной степени стать Джойсом.

Куинн, возможно, был прав в отношении нравственных уроков и неприглядной правды Джойса, но это все равно ничего не меняло. Если в эпизоде имелась хоть толика – даже малейшая – потенциально развращающей красоты, эпизод считался нарушением закона. Из-за чар Герти «Улиссу» выдвинули обвинение в непристойности, и судья Корриган решил привлечь издательниц журнала к ответственности. Куинн возразил: такое решение свидетельствует об аморальности самого судьи[960]. Это было дерзкое, почти оскорбительное заявление. А Корриган возбудился, когда читал журнал у себя в кабинете? Корриган лишь улыбнулся, выписал ордер на заключение Андерсон и Хип под стражу и назначил за каждую залог в 25 долларов, который Куинн тут же выплатил, пусть и неохотно.

Куинн никак не рассчитывал на оправдательный приговор. Он предупредил Джойса о том, какой дух царит в американской культуре: «В последнее время в Нью-Йорке возросло число арестов и преследований книгоиздателей. Тут настоящая оргия книг о сексе»[961], – и если Джойс попытается опубликовать «Улисса» без купюр, то и готовые экземпляры, и печатные формы конфискуют и уничтожат, книгу запретят к пересылке и почтой, и частными курьерскими фирмами, а издателю будет грозить большой штраф и тюремное заключение. Ни один американский издатель не возьмется за книгу Джойса после запрета «Навсикаи». А Самнер намерен добиться такого запрета.