Весной 1918 года, еще до того, как «Улисс» привлек внимание американского почтового ведомства, мисс Уивер попыталась опубликовать роман по частям в The Egoist. Она сидела за чайным столиком у Вирджинии Вулф, аккуратно положив рядом с тарелкой серые шерстяные перчатки[713]. На ней был бордовый костюм, застегнутый на все пуговицы, воротник она по привычке туго затянула вокруг шеи[714]. В тот день солнце выглянуло лишь ненадолго, но сейчас вливалось в окна Хогарт-хауса в юго-западной части Лондона; апрель, впрочем, стоял необычайно студеный[715]. Мисс Уивер все время смотрела прямо в большие глаза хозяйки и любезно отвечала на все вопросы: «Да, миссис Вулф»[716].

Вирджиния Вулф с рождения жила в мире литературы и искусства. Она была дочерью сэра Лесли Стивена, известного писателя и издателя, и Джулии Принсеп Стивен, одной из натурщиц художников-прерафаэлитов. Ее сводный брат, Джеральд Дакворт, стал одним из многих издателей, отвергших «Портрет» Джойса. Вулф была одним из ключевых членов группы «Блумсбери», кружка лондонских художников и интеллектуалов, в который также входили Э. М. Форстер, экономист Джон Мейнард Кейнс, художник и критик Роджер Фрай – именно после его скандальной постимпрессионистской выставки 1910 года к группе внезапно пришла слава[717]. На тот момент Вулф была скорее известна как член «Блумсбери», чем как писательница – она еще только вступила на это поприще, хотя уже лет десять писала рецензии для Times Literary Supplement, и к 1918 году ее жесткие высказывания о старых и новых романистах появлялись в печати почти каждую неделю. Герберт Уэллс (на тот момент невероятно популярный) вызвал у нее «нежданное разочарование»[718], а викторианку Шарлотту Бронте она объявила вероотступницей: «каждая ее книга – проявление неистребимого духа неповиновения»[719]. Вулф объявила, что «в декабре 1910 года или около того человеческая природа изменилась»[720], и ее давние читатели хотя и сочли это утверждение лукавством, но все же призадумались.

Про Гарриет Уивер Вирджиния Вулф знала лишь понаслышке, за чаем старалась помочь ей, задавая вопросы, но гостья все равно оказалась не в состоянии поддерживать беседу. Мисс Уивер была загадкой. Отважная издательница The Egoist – эксцентричного преемника The Freewoman, оплота бунтарства против общественных устоев – выглядела этакой «породистой курочкой» (так Вулф отозвалась о ней в своем дневнике): женщиной, которая приходит к чаю в шерстяных перчатках.

По другую сторону от тарелки мисс Уивер лежал сверток, который Вирджиния Вулф ждала уже давно. В аккуратной упаковке из оберточной бумаги находилась первая часть «Улисса» мистера Джойса[721]. Мисс Уивер объяснила, что никак не может найти в Лондоне издателя. Несколько недель назад печатник The Egoist набрал первый эпизод, но потом передумал из-за двух самых колоритных слов («сопливо-зеленый» и «яйцещемящий»), припомнил, какие материалы получал от Джойса раньше, и отказался печатать текст даже с купюрами[722]. К 1918 году мисс Уивер успела перезнакомиться почти со всеми печатниками из окрестностей Лондона, и ее совсем не прельщало снова проходить по замкнутому кругу согласий и отказов. И тут Томас Элиот сообщил ей, что Вулфы открывают собственное издательство. Они действительно приобрели, поддавшись минутной прихоти, маленький ручной печатный станок, а с ним наборную кассу и шестнадцатистраничную брошюрку об основах типографского дела. Поставили станок дома и назвали издательство Hogarth Press.

Мисс Уивер хотела публиковать в Hogarth Press «Улисса» по главам, в виде отдельных буклетов. Предлагала сделать его «приложением» к The Egoist – журнал в нынешнем виде был слишком мал для «Улисса», поскольку успел съежиться с 16 до 12–14 полос[723]. Джойс роман пока не завершил, сообщила она Вулфам, но в окончательном виде в нем будет примерно триста страниц. Они могут просмотреть первые четыре эпизода, их она принесла с собой, а следующие перешлет, как только получит текст от автора[724].

Вулф подумала, что мисс Уивер плохо разбирается в деловых вопросах – ее план «приложения» выглядел странновато, общий замысел был размытым, если имелся вообще. Вулф озадачила ее собеседница – волосы стянуты в узел[725], спина на расстоянии от спинки стула[726]. «Как она вообще могла познакомиться с Джойсом и прочими? – записала Вулф в дневнике. – Почему их грязь хлынула наружу именно через ее рот?»[727] Впрочем, невзирая на скепсис, Вирджиния и Леонард Вулф согласились рассмотреть рукопись мистера Джойса.

Через несколько дней еще один член «Блумсбери», Десмонд Маккарти, литературный критик, во время войны служивший в военно-морском флоте, зашел в Хогарт-хаус после ужина. Заскучав, он случайно взял в руки рукопись Джойса и прочитал начало четвертого эпизода[728]:

Мистер Леопольд Блум с удовольствием ел внутренние органы животных и птиц. Он любил жирный суп из гусиных потрохов, пупки с орехами, фаршированное сердце, печенку, поджаренную ломтиками в сухарях, жареные наважьи молоки. Всего же больше любил он бараньи почки на углях, которые оставляли во рту тонкий привкус с отдаленным ароматом мочи[729].

Маккарти показалось крайне занимательно. Дальше он уже читал вслух, с выражением:

Почки не выходили из головы у него, пока он, стараясь тихо ступать, собирал для нее завтрак на горбатом подносе. На кухне было прохладно, даже зябко, хотя за окном стояло летнее погожее утро. Это как-то еще разжигало аппетит[730].

Маккарти с особой старательностью изобразил голос кошки мистера Леопольда Блума, которая ходила вокруг ножки обеденного стола. «Мррау!»[731] Он очень старался, подключив тонкие модуляции – настоящий кошачий язык. «Муррау!» – произнес Маккарти. Вирджиния Вулф высоко оценила этот спектакль[732].

Над рукописью посмеялся не один Маккарти. Не так давно Вулфы познакомились с Кэтрин Мэнсфилд, 29-летней писательницей из Новой Зеландии, и, выяснив, что к ним попала часть будущей книги Джойса, она не смогла удержаться и взялась за чтение. Мнение сложилось быстро – «Улисс» вещь тошнотворная, патологическая, читать ее отвратительно[733]. «Мне так и видятся влажный линолеум, не вылитые горшки и еще худшие бытовые ужасы у него в голове»[734], – написала она приятельнице. Тем не менее Мэнсфилд повернулась к Вирджинии Вулф и сказала: «И все же в этом что-то есть: как по мне, эта сцена должна войти в историю литературы»[735]. Дать этому «что-то» точное определение оказалось затруднительно.

Тому, что Hogarth Press, как и многие другие лондонские типографии, отказалась печатать «Улисса», было несколько причин. Имелись, разумеется, чисто практические проблемы. Самой крупной публикацией Вулфов на тот момент была парочка рассказов (один Вирджинии, другой Леонарда) объемом в 31 страницу. У Леонарда так дрожали руки, что Вирджинии приходилось набирать текст самой, буква за буквой. За несколько дней до визита мисс Уивер она поставила личный рекорд – управилась со страницей за час с четвертью[736]. Свое издательство они открыли в 1917 году, чтобы не подстраиваться под вкусы редколлегий, и на момент начала их деятельности Вирджиния Вулф была, согласно записи в ее дневнике, «единственной женщиной в Англии, которая вольна писать, что захочется»[737]. Они печатали тех, кто, по мнению коммерческих издателей, не мог принести прибыли (вроде Джойса), однако Hogarth Press не годилось в печатники для чужого импринта.

Кроме прочего, Вулфы боялись печатать «Улисса». Леонард Вулф показал выданные ему эпизоды парочке знакомых печатников, и они оба тут же его заверили, что ни одна уважающая себя типография за такое не возьмется. Вулфу сказали, что и издателю, и печатнику не избежать столкновений с законом[738]. Похоже, чтобы обрести свободу, одного только личного печатного станка было мало.

В сердечном письме мисс Уивер (отпечатанном на машинке) Вирджиния Вулф упоминает только практические препоны: «Мы с большим интересом прочитали главы романа мистера Джойса, и нам очень бы хотелось его напечатать. Однако для нас на данный момент это слишком объемный текст»[739]. На производство романа длиной в триста страниц у них уйдет не меньше двух лет, прикинула Вулф, поскольку у них есть лишь маленький ручной печатный станок и нет никаких помощников. Они крайне сожалеют о своем решении, и она поручила слугам немедленно вернуть рукопись.

У отказа имелась еще одна подоплека, куда более элементарная: Вирджинии Вулф «Улисс» не понравился. Год спустя она напишет рецензию в Times Literary Supplement, которую начнет с похвалы Джойсу как писателю, пытающемуся «воплотить потаенное пламя, искрящееся в мозгу мириадами вспышек»[740]. Он, по ее словам, проявлял достойную восхищения готовность отказаться от «связности и всех прочих подпорок», в которых нуждается читатель, однако в конце двусмысленная похвала превращается в удар хлыста: «Улисс» «не состоялся – скажем по-простому – в силу относительной скудости разума его автора». Вирджиния Вулф не пыталась принизить интеллектуальные способности Джойса. Она скорее хотела сказать, что он не справился с полетом собственного воображения – масштабы «Улисса» оказались таковы, что автор не сумел удержать его в узде.

Вирджиния Вулф этого пока не знала, но ее собственный разум только начинал осмысление концепции Джойса. Через год с лишним, когда она перестала следить за выходом романа в номерах The Little Review, Вулфы однажды ужинали с Элиотом, который безостановочно нахваливал «Улисса»[741]. После этой встречи она созналась в дневнике: «Похоже, мистер Джойс лучше меня делает то, что делаю я»[742]. Тут-то она и задумалась всерьез о том, что именно пытается сделать.

Впрочем, и читателям куда менее искушенным, чем Вирджиния Вулф, книга эта может показаться совершенно чужеродной. Читая «Улисса», порой ощущаешь, что роман отказывается с тобой общаться. Один чиновник поведал Эзре Паунду: британские военные цензоры были совершенно убеждены в том, что фрагменты «Улисса» – это изощренный шпионский шифр[743], а один чикагский репортер заявил: некоторые эпизоды настолько неудобоваримы, что из-за них (так выразился Паунд) «американский рынок вызверился»[744] на все произведения Джойса.

Идея переклички с Гомером – перенос отсылок к «Одиссее» в современный Дублин – выглядит откровенным зазнайством, и Джойс прорабатывает ее настолько тонко, что превращает роман в кормушку для падальщиков-педантов. Леопольд Блум не плавает по ирландскому Эгейскому морю и не крушит циклопов-тиранов в Сэндикоуве. Но ткань «Одиссеи» просматривается в повседневных жестах: мимолетная отсылка к «сногсшибательной сигаре» напоминает про раскаленный кол, которым ослепили Циклопа[745], каковой ныне – безымянный Гражданин («широкоплечий крутогрудый мощночленный смеловзорый»[746]). Газетный редактор, который торопит Блума забрать заказ на объявление, – это Эол, бог ветра. Оглушительный скрежет печатных машин, выплевывающих экземпляры Evening Telegraph и Freeman’s Journal, бесконечные риторические приемы и многословные газетные заголовки по всей главе отсылают к мешку Эола, где спрятаны ветра, – его открыли по недомыслию спутники Улисса. Но даже самые искушенные читатели вряд ли начнут искать ветреность (буквальную или метафорическую) в эпизоде «Эол», поскольку Джойс отказался вставлять в текст названия глав, отсылающих к Гомеру. Чтобы еще усложнить задачу, он и главы разместил не в том же порядке, что существует в поэме. Единственная гомеровская подпорка – название романа.

Есть отсылки настолько невнятные, что все удовольствие от них сводится к их непроницаемости. Как прикажете читателю догадаться, что направления, в которых Блум и Стивен движутся по Дублину в сторону редакции Evening Telegraph, – это те же направления, в которых движутся Одиссей и моряки-финикийцы на подходе к Эоловым островам?[747] Впрочем, «Улисс» озадачивал не одними лишь параллелями с Гомером. Каждая глава отличалась от предыдущей. Месяц за месяцем читателям предъявляли все новые эксперименты, подобно странным неведомым существам из незнакомой страны. В 1919 году мисс Уивер прочитала рукопись одиннадцатого эпизода, «Сирены», который начинался так:

И так на протяжении двух головокружительных страниц. Мисс Уивер начала тревожиться за Джойса и написала крайне деликатно: «Как мне кажется, я подметила, что ваши невзгоды некоторым образом сказываются на вашей работе»[749], а потом в очередной раз выразила надежду, что здоровье его поправится, как только он сможет уехать из Цюриха с его ужасным климатом. Паунд подобной деликатности не проявил. Он поинтересовался в письме, «не стукнули ли [Джойса] по голове и не чокнулся ли он после укуса бродячей собаки» – то Джойс присылает ему блистательную прозу, то такой вот вздор. Потом Паунда осенило. «Caro mio[750], – пишет он, – вы прислали эту главу, потому что считаете себя обязанным поставлять материал регулярно?»[751] Он просит Джойса не спешить и работать в своем темпе.

Джойс и не спешил. Собственно говоря, над эпизодом «Сирены» он начал работать еще в 1915 году[752]. Лидия Дус (бронзоволосая) и Мина Кеннеди (золотоволосая) – подавальщицы в отеле «Ормонд», и Джойс видит в них Сирен, соблазняющих Улисса песнями, пока судно его проходит мимо их острова. Вся глава и есть песня: она построена в виде восьмичастной фуги[753], а на первых страницах добавлена увертюра – введение к музыкальным звукам и фразам, которые будут повторяться, контекстуализироваться и наполняться новым смыслом на протяжении всей главы. В начале «Сирен» главное значение имеет само звучание слов. По мере развертывания эпизода слова занимают свое место в ткани повествования: стальной звон копыт лошадей, которые несут вице-короля мимо отеля, «медленно замирающий звук» камертона слепого настройщика, позвякивание монет в карманах Буяна Бойлана, который уходит, чтобы в четыре встретиться с Молли Блум у нее в спальне, – и Блум знает об этой встрече. Увертюра рассчитана на то, что читатели будут читать ее в ошеломлении, поскольку смысл слов растворяется в их звучании. Она рассчитана на то, что читатели на миг забудут привычное представление о том, что должны делать слова. Смысл их всплывет лишь задним числом.

В 1919 году «Улисс» претерпевал радикальные изменения[754]. Во второй половине романа Джойс уже не ограничивается Леопольдом Блумом и Стивеном Дедалом. В десятом эпизоде «Блуждающие скалы» всевидящее око на протяжении часа и пяти минут следит за 27 персонажами (Джойс точно рассчитал их действия) в 19 расположенных внахлест разделах. В каждой точке присутствует взгляд мельком на другое событие, которое одновременно происходит в другой части Дублина. Одноногий матрос, собирающий подаяние, проходит мимо двух сестер Дедала, которые возвращаются домой. Пятеро идут по улице, на рекламном щите у каждого из них по алой букве, вместе составляющих название канцелярского магазина: H.E.L.Y.’S, а секретарша Буяна Бойлана гадает, не влюблен ли персонаж романа, который она читает, в женщину по имени Мэрион. Гробовщик закрывает свой гроссбух, рука на Экклс-стрит (рука Молли) кидает монетку одноногому матросу. Юный Патрик Дигнам, подняв воротник, несет домой мясные котлеты для поминок и вспоминает, как в последний раз видел отца – тот возвращался в паб. Он надеется, что теперь отец в чистилище.

«Блуждающие скалы» – это мозаика, из которой складывается город, Блум и Стивен превращаются здесь в фигуры заднего плана, попавшие в объектив камеры, снимающей панораму Дублина. Блум – «темноспинная фигура»[755], он ищет книгу для Молли на лотке уличного торговца, в то же время Бойлан покупает для нее корзину фруктов, и монеты уже позванивают у него в кармане. Дома, одиннадцать минут спустя, сестры Дедала садятся есть желтый гороховый суп – дар монахини, а по Лиффи плывет скомканная листовка Ассоциации молодых христиан: «Илия грядет»[756]; Блум бросил ее туда двумя главами раньше. Привычка плавно менять ракурс родилась из давней нелюбви Джойса к кавычкам. Он считал их неестественными – «извращенными запятыми»[757], поскольку они отгораживали голоса от повествования, а он хотел, чтобы слова обтекали персонажей и протекали сквозь них, как вода. «Улисс» превращался в реку из голосов.

Одним из новых голосов стала Герти Макдауэлл. Поздней осенью и зимой 1919 года Джойс писал в фиолетовых записных книжечках, обвязанных бечевкой[758], эпизод «Навсикая», добывая себе вставки из заметок на отдельных листах[759]. В «Навсикае» Герти Макдауэлл, которой лет семнадцать, сидит на камне у пляжа, неподалеку от церкви. Восемь вечера, Герти прекрасно осознает, что незнакомый мужчина (Леопольд Блум) наблюдает за ней издалека. В ее мыслях он – джентльмен из сентиментального романа или романтического журнала, которые она любит читать. Джойс записывает мысли Герти.

И она стала бы для него дороже всего на свете и наполнила его дни счастьем. <…> Больше ничего не важно. Будь что будет, она порвала бы все оковы, все запреты, она была бы свободна[760].

Вот только непросто такой, как Герти, добиться счастья. Джойс задумался об этом и тут же представил себе, по каким тернистым тропам двинутся ее мысли, какие препоны придется преодолеть ей и загадочному джентльмену прежде, чем они разорвут все оковы. Мысли Герти сгущаются, словно тучи. Джойс поставил после слова «счастье» букву M[761], написал еще одну на чистой странице слева и продолжил: «Но тут оставался наиважнейший вопрос… женат он или вдовец… Но даже допустим – ну и что? Такая ли уж большая разница? <…> А может быть, он носил траур в память о былой страсти, владевшей им в незапамятные деньки». «Наиважнейший» для Герти маловато. Джойс нарисовал стрелку и добавил: «ей просто смертельно надо было узнать».

Она любопытна и не останавливается на вопросе, женат ли разглядывающий ее мужчина, поскольку существуют более насущные препоны, чем узы брака. Джойс нарисовал еще одну стрелку: «а может быть, случилась трагедия, как у того знатного дворянина из романа, который вынужден был поместить ее в сумасшедший дом, из жалости жестокость проявляя»[762]. Дворянин на пляже попадает в центр внимания, и Джойс добавляет последнюю виньетку в верхнем левом углу страницы. Разглядывающий Герти мужчина подобен дворянину «с чужеземным именем из страны песен».

В этой недлинной фразе – вставке, вставленной во вставку во вставке, – Герти удается ухватить силой воображения сущность Леопольда Блума. Леопольд – в Ирландии, разумеется, чужеземное имя, а фамилия Блум и вовсе иностранная, хотя и в местных одеждах. Отец Леопольда, когда иммигрировал в Ирландию, англизировал свою венгерскую фамилию Вираг («цветок») и превратил ее в Блум. В Дублине прекрасно знают, что Блум – еврей, а вот его иностранное имя почти выцвело. Герти, пока фантазирует, случайно наталкивается на его тайну. В их мыслях есть еще несколько мимолетных откровений. Блум полагает, что у нее вот-вот начнутся месячные, – так оно и есть. Герти полагает, что он рогоносец, – так оно и есть. Перед нами две слепые эпифании.

Джойс вернулся к истоку новых размышлений Герти – туда, где они начинались в нижней части левой страницы. «Но даже допустим – ну и что?» – не унимается Герти. Допустим, он женат. Он поставил букву W[763] и вписал: «Такая ли уж большая разница?» Написал еще одну фразу, отказался от нее, но этот ложный шаг повел его в новом направлении. Он начал расписывать пространный ответ на этот вопрос в новой вставке внизу страницы.

Глубоко сидящий инстинкт отталкивал ее от малейшей неделикатности, грубости. Ей были отвратительны эти создания, падшие женщины, что прохаживаются по берегу Доддера, не гнушаясь солдатами и мужичьем… позоря свой пол, их даже забирают в полицию. Нет, нет, что угодно, только не это. Они будут просто хорошие друзья, как взрослые брат с сестрой, и больше ничего такого, вопреки всем нравам Общества с большой буквы[764].

Как и в увертюре к «Сиренам», задним числом мысли Герти делаются более внятными. Теперь, когда Джойс воображает себе, как она предается фантазиям про мужчину, который наблюдает за ней на берегу, она выстраивает вероятные миры (брак, любовная связь, ужасные последствия) и возвращается к мысли о добродетели. При этом дружба для Герти – тупик. Обещание, что она «порвала бы все оковы, все запреты, она была бы свободна», остается в силе на горизонте ее размышлений, и Джойс намерен ее туда отвести.

Она находит еще один способ подобраться к мужчине на берегу, избегая при этом позора падших женщин из трущоб в Рингсенде. Джойс возвращается к «наиважнейшему вопросу» и «былой страсти». Герти наверняка поняла бы всю боль его утраты. Она воображает себе, что между ними стоит призрак той прежней женщины. «Старая любовь все ждала, ждала, простирая тонкие белоснежные руки, с мольбою устремляя голубые глаза. Сердце мое! Она пошла бы за своей любовью, своей мечтой, не оглядываясь, следуя только голосу сердца, которое говорило ей, что он – все для нее, единственный в целом мире, ибо одна любовь правит всем». Ей нравится, каким могуществом обладают короткие слова вроде «всё».

«Больше ничего не важно». Герти наконец-то добирается до конечной точки, вот только теперь она «порвала бы все оковы, все запреты, она была бы свободна» – и неважно, с ним она или нет. Фантазии о знатном дворянине освободили ее от него. Джойс отправляет нас на экскурсию в сумасшедший дом, к знатному чужеземцу, падшим женщинам, в полицейский участок и к призраку мертвой возлюбленной на кратком отрезке между «наполнила его дни счастьем» и «больше ничего не важно». Чтобы выстроить этот фрагмент, он привнес в него пятнадцать вставок с листов с заметками к «Навсикае». У него осталось еще 879[765]. Джойс не правил «Улисс». Роман по сути своей состоял из сплошных правок.