Севером в моей вселенной является серая стена с тремя закрепленными на ней объектами. Первый – небольшой унитаз из толстого пластика, который смывает тогда, когда сам того пожелает. Я пытаюсь подстроить свои биологические часы под его расписание, но он всегда делает это в разное время, поэтому здесь воняет, но лучше уж этот запах, чем дезинфицирующее средство, которое они распрыскивают из маленьких отверстий в стенах.

Там же есть два электронных разъема, к которым крепятся мои тюремные браслеты. Два маленьких индикатора мигают желтым, когда я должна надеть браслеты и добровольно заковать себя. Скрипящие робовнутренности стены хватают наручники и защелкивают их, приковывая меня к стене. Затем желтый индикатор сменяется зеленым, и оглушительная сирена сообщает охране, что можно заходить. Одним из «улучшений», внесенных Израилем, было уменьшение громкости сигнализации. Когда посетители приходят осмотреть Куб, им показывают эту функцию, чтобы продемонстрировать, как создаются условия для моего комфорта и удобства.

Но даже самые совершенные изобретения для порабощения не способны подавить врожденное стремление к свободе. Эти высокотехнологичные кандалы предназначены для того, чтобы удерживать меня на месте, пока я держу руки за спиной, но я пристегиваюсь лицом к стене, к большому неудовольствию моих тюремщиков. Я остаюсь в таком состоянии, пока посетители не уйдут. Когда кто-то в камере, я иногда пою и, если могу, пукаю. Их дискомфорт доставляет мне удовольствие. Таким образом, северная сторона – это одновременно и область рабства, и место неповиновения.

Северная стена стала подспорьем в борьбе за письменные принадлежности. Охранники игнорировали все мои просьбы о ручке и бумаге, пока я не стала использовать жидкости своего тела, чтобы писать на стене. Менструальной кровью я написала: «Да здравствует Саддам Хусейн», а фекалиями: «Израиль – дерьмо».

Они заставили меня оттирать это, но принесли карандаш. Я выиграла.

Израильское законодательство разрешает посещать палестинских заключенных только ближайшим родственникам, за исключением сотрудников тюрем. Мой муж пропал. Детей у меня нет. Это означает, что приехать могли только мать и, возможно, брат, но Израиль аннулировал хавийу Джехада и внес их с мамой в черный список на получение виз. Они не могут даже въехать в страну, не говоря уже о том, чтобы навестить меня в Кубе.

Мне постоянно снится, что я пью кофе с Саддамом Хусейном. Я отчаянно хочу заговорить с ним, но мы сидим молча, глядя друг на друга. Мы переворачиваем чашки и вглядываемся в узоры судьбы, что кофейная гуща выводит на дне. Приходит Умм Бурак, чтобы предсказать грядущее, но я настаиваю, чтобы мы дождались Джехада. Затем Саддам и Умм Бурак указывают на оливковое дерево рядом, и я радуюсь, что Джехад с нами. Но дерево это в то же время является и Билялем. Умм Бурак рассматривает чашку Саддама и через мгновение причитает, что Джехаду следовало покинуть Кувейт до прихода американцев. Саддам пожимает плечами и указывает на мою чашку. Я поднимаю ее и, к своему ужасу, вижу, как люди без лиц избивают моего брата. Я прошу Биляля о помощи, но оливковое дерево исчезло. Я просыпаюсь в поту с бешено колотящимся сердцем, отравленная горечью сожалений. А потом изо всех сил стараюсь вернуться в сон, чтобы спасти брата и покинуть Кувейт до прихода американцев.