У одной из уехавших с нами семей был дом в Аммане; там мы и пробыли несколько недель, пока не нашли свое жилье. Мы сняли меблированную квартиру с одной спальней. Это был лучший вариант из тех, что мы могли себе позволить. Спальню заняла ситти Васфия. Остальные устроили себе постель в гостиной. Справедливости ради, ситти Васфия уговаривала маму или Джехада занять спальню, но мы настояли, чтобы ее заняла именно ситти. В конце концов, она была старше.

– Да благословит вас Бог, дети мои. Умм Джехад, ты моя единственная настоящая дочь, – сказала она, направляясь в спальню в ту первую ночь, оставив нас удивляться ее искренней благодарности. Думаю, что отсутствие настойчивых уговоров от дочерей переехать к ним в Иорданию разбило ей сердце. Мы втроем смотрели, как маленькое сгорбленное тело ситти Васфии шаркает к своей новой комнате. Джехад вскочил, чтобы помочь ей дойти, и остаток ночи, даже во сне, я думала о своей бабушке, о ее мучительной жизни в мире, где для нее не было места.

Амман был худшим местом на земле, притом что я редко выезжала за пределы Кувейта и никогда – за пределы арабских стран. Приземистые строения с магазинчиками, выдаваемые за торговые центры, вдохновения не вызывали, да и цены там были завышены. Качество товаров и услуг – от еды до одежды и парикмахерских – было ниже кувейтского, а стоило все почти вдвое дороже. Я пыталась куда-то устроиться, но безработица в Иордании зашкаливала еще до того, как страну наводнило полмиллиона палестинцев, бежавших из Кувейта.

В Аммане, куда ни посмотри, все напоминало о том, что мы потеряли. Мои любимые кувейтские телесериалы – об Умм Алявий и о Бу Алявий, Суаде Абдулла, Хайят Эльфахд и Марьям Салех – теперь было больно смотреть. Я скучала по морю в Кувейте, по теплой голубой бескрайности, которая сопровождала нас везде, где бы мы ни были, даже когда зимой мы разбивали лагерь в пустыне. Персидский залив омывал все мои воспоминания: его соленый воздух касался нашей кожи, вплетался в волосы и наполнял наши легкие, когда мы сидели в прибрежных кафе или на вечерних концертах; прилив открывал и скрывал десятки тысяч снующих крабов; раскаленный песок обжигал наши ступни; мальчики, за которыми мы наблюдали, глядели на нас в ответ с пляжа, где теплая вода смывает любые тревоги; мороженое от Ала ад-Дина из Сальмии, ледяное буза захаб охлаждало нас в жару. Я была так далеко от тех берегов, где хранилось все, что составляло мой мир. Я еще не представляла себе своего будущего, но каким-то образом понимала, что мой поезд уже сошел с рельсов. Наверное, я всегда предполагала, что все мои мечты, к которым мне довелось бы идти, будут реализованы на знакомых просторах Кувейта. Теперь земля ушла у меня из-под ног, и я шаталась в зыбкой реальности беженки, из последних сил продолжая путь.

Однако ни мама, ни даже ситти Васфия, которая поклялась, что никогда больше не оправится от того, что стала беженкой, не чувствовали то же, что и я. Меня поразило, как быстро они освоились в новой квартире и втянулись в привычный ритм, как будто их жизни просто аккуратно выкопали и пересадили в другое место – целыми и невредимыми, лишь слегка присыпав сверху горем, которое они легко стряхнули, вернувшись к повседневным хлопотам. Возможно, их спасал уже накопленный опыт: они слишком хорошо знали, что такое насильственное изгнание. Они понимали, как опасны бездействие и потеря смысла: ум тупеет, глаза слипаются, а дни наполняются чрезмерным сном и тоской. Они не впервые были беженцами, их психика лучше справлялась с этой передающейся по наследству травмой.

Мама быстро договорилась с местным портным и начала брать у него подработку, а наша квартира наполнилась знакомым стуком швейной машинки «Зингер». Она начала с простой подшивки и штопки, затем получила заказ на традиционную вышивку татриз, за которым последовали другие. Мне доводилось видеть, как мама вышивает, но я никогда не уделяла этому должного внимания. В юности платья с традиционной вышивкой казались мне пережитком прошлого и я по глупости считала их менее изысканными, чем современная европейская одежда. Однако в Аммане, в тумане моего изгнания и вынужденного безделья, сквозь пелену потерь, я внезапно разглядела потрясающую сложность татриза, наблюдая за мамиными руками, создававшими эти восхитительные вышивки. В тот момент до меня дошло: ее творения были искусным воплощением наших традиций и ее личного мастерства. Она проводила долгие часы за кропотливой работой, склонившись над тканью с иглой и наперстком, вплетала и вытягивала нити, создавая узоры, которые рассказывали истории нашего народа на языке визуального искусства, изобретенном палестинскими женщинами столетия назад. Мама работала быстро. Она знала, какой узор из какой деревни, что он означает и как меняется его смысл рядом с другими мотивами. В детстве она пыталась передать мне эту мудрость, но мое сердце тогда оставалось глухо.

Сейчас, в Кубе, я вспоминаю тот день, когда она оставила попытки учить меня, сказав:

– Я не виню тебя. Будь у меня в свое время возможность учиться, как у тебя, я поступила бы так же. Ты умная девочка. Когда-нибудь у тебя будет работа в офисе, не то что у меня: я знаю только, как вышивать прошлое, которое уже не вернуть.

Мама была швеей искуснее многих, и вскоре она заняла нишу в Аммане, расшивая свадебные платья – самые деликатные и дорогие изделия с вышивкой татриз. Обычно на создание одного такого платья уходило от шести до девяти месяцев, но наше финансовое положение вынуждало маму работать быстрее и больше, чтобы на изделие уходило максимум два-три месяца. Каждое из них было настоящим произведением искусства – с тонкой вышивкой, рассказывающей истории, – и мне было больно видеть, как их продают.

Ее первой клиенткой была невеста, которой понадобились традиционные татризские узоры на шелке, невероятно сложном материале для вышивки. Ей хотелось, чтобы орнамент отражал ее палестинские корни и родословную жениха. Вдохновившись изношенным платьем прабабушки ее матери, она попросила перенести на свой наряд узоры с каббы, шиньяра и рады. Но мама предложила совместить старое и новое, включив в вышивку платья детали татриза со старинного наряда. Заказчицу убедили эскизы, и результат оказался великолепным.

Будущая невеста кружилась перед зеркалом в своем потрясающем платье, приговаривая: «Вы волшебница, Умм Джехад! Лучше, чем все эти модные дизайнеры. Их платья не идут ни в какое сравнение с этим. Мои подруги умрут от зависти, когда увидят меня на свадьбе, и я уверена, что жениху оно тоже понравится».

Комнатой для примерок и шитья служила та же гостиная, она же наша спальня. Мне некуда было деться от счастья этой женщины. У меня защемило сердце, когда я увидела, как невеста любуется собой в зеркале. Мама хотела сшить для меня свадебное платье, но я отправилась по магазинам в поисках «современного». Я уверена, что сказала ей какую-то грубость о том, что она застряла в прошлом, что саубы – это седая древность. Конечно, ее задели мои слова, хотя она этого и не показывала. На месте незнакомки, кружащейся в сшитом мамой великолепном платье, должна была стоять я, и этот момент должен был принадлежать только нам двоим. Мне пришлось стать другим человеком, пройти через позор, насилие и изгнание, чтобы в полной мере осознать, что моя мать, простая девушка с начальным образованием, – исключительная художница. Она была творцом красоты, виртуозным хранителем культуры и истории. А я – неблагодарной дочерью, которая не замечала этого.

– Готова поспорить, подруги тоже попросят вас сшить для них платья, – сказала девушка. – Но, пожалуйста, ни за что не говорите им, сколько я заплатила. Если они захотят такое же платье, я советую вам взять с них как минимум в четыре раза больше, чем с меня.

– Если ты так высоко оцениваешь это платье, почему бы тебе самой не заплатить такую сумму? – спросила я, но мама взглядом велела мне не лезть. Она улыбнулась девушке, которая притворилась, будто не слышит меня. Зазвонил телефон, и я вышла в коридор, чтобы ответить, оставив их наедине.

– Умм Бурак! Ясˁид соутик. Привет, мой друг, – сказала я сразу, как услышала ее голос.

– Дорогая, послушай. Скорее всего, мои телефоны прослушивают, поэтому я звоню из автомата и у меня не так много времени, – сказала она, запыхавшись.

– Хейр?..

– Сама-знаешь-кто звонил мне несколько дней назад. Он думает, ты украла его банковскую карту и вывела деньги со счета. Я ему сказала, что ты ни за что бы этого не сделала, – сказала она и замолчала, чтобы отдышаться. – Он пытался вытянуть из меня твой адрес в Аммане, но я сказала, что понятия не имею, где ты находишься. Пусть так и будет. Тебе стоит быть начеку. Он сказал, что уничтожит тебя, даже если это будет последнее, что он сделает в своей жизни.

– Ну так пусть попробует, шлюший сын, мать его за ногу, – сказала я. Умм Бурак пробуждала мою вульгарную натуру, и я смаковала эти слова, как запретный плод.

– Я еще позвоню. Тут уже очередь. Он напомнил мне, что у него все еще хранятся те фотографии, и я боюсь, что он выкинет какую-нибудь глупость. Подумаю, что можно сделать. Да пребудет с тобой Бог, – сказала она и повесила трубку.

Меня не заботили те фотографии. Некому было их показывать, вся моя семья покинула страну. Больше я переживала из-за денег. У меня все еще не было работы, а все, что я сняла со счета Абу Муаса, было потрачено на задаток за машину. Я пыталась воспользоваться его картой в Аммане, но ничего не вышло. Теперь понятно почему.

Прошла неделя, мама заканчивала подгонку свадебного платья для той невесты.

– Мама, мне жаль, что я ей нагрубила. Я не хотела вмешиваться в работу. Просто у нее полно денег, и она все равно с удовольствием обводит тебя вокруг пальца. Это платье достойно королевских особ. – Мои слова даже близко не передавали любовь и переживания, которые я чувствовала.

– Ты должна позволить мне вести дела, как я считаю нужным. Я просто пытаюсь заработать на оплату аренды и электричества, – сказала она, с любовью сжимая мою руку. Я знала, что она не хотела упрекнуть меня в том, что я сижу без дела. Но я восприняла ее слова именно так. Ведь я была кормилицей и опорой семьи. В этом заключалась моя суть. Однако в Аммане мне не находилось места. Мама обладала редким мастерством, тогда как офисных клерков и бьюти-мастеров здесь – пруд пруди.

Я заглянула в мамино лицо, и в груди снова защемило. Мне пришло в голову, что она была примерно моего возраста, когда ее вынудили покинуть свой дом в Палестине. Тогда она тоже приехала в Амман, прежде чем отправиться в Кувейт с моим отцом. Казалось, судьба вписана в наш генетический код, как цвет глаз. Неужели и ее когда-то охватывало то же ощущение потери ориентиров, что теперь не отпускало меня? Занимала ли все ее мысли непостижимость вынужденного, вечного изгнания?

Я обвила ее руками и уткнулась лицом в ее шею.

– Я была такая глупая, что не понимала всю ценность твоего татриза, мама. Обещаю, что найду работу. Хочу, чтобы ты отдохнула.

– Дорогая, но мне нравится татриз. Так я хоть чем-то занята. Чувствую, что делаю что-то нужное. В какой-то мере это даже напоминает мне о временах моей юности, – сказала она, гладя меня по волосам. – Не переживай. Уверена, скоро ты найдешь подходящую работу. А пока ты заслужила отдых. Ты одна тянула нашу семью на протяжении нескольких лет. Если бы не твое трудолюбие и успехи в инвестициях, мы бы никогда не достигли всего, что имеем. Именно ты смогла собрать нужную сумму денег на колледж для брата. И он бы до сих пор там учился, если бы не этот Саддам, сукин сын. Но аль-хамду ли-л-Лях, дочка, – все будет хорошо. Мы принимаем то, что ниспосылает нам Бог, хорошее и плохое, доверяя его мудрости.

Рыдания прорвались наружу, я сильнее прижалась к ее груди. Моя ложь и секреты возвели между нами стену мрака, где прятались отражения моей подлинной сути. Прижавшись к матери, я ощущала свою нечистоту. Как мне хотелось соответствовать ее представлениям о сильной, мудрой дочери! А она обнимала меня, гладя по лицу одной рукой, другой вытирая мои слезы.

– Я сошью тебе самое красивое свадебное платье и украшу его лучшей вышивкой, потому что ты непременно встретишь подходящего мужчину, которого полюбишь и за которого выйдешь замуж, – сказала она.

Она поцеловала меня в лоб и вытерла мои слезы, затем взяла катушку ниток.

– А сейчас мне нужно заняться этим. Есть еще одно небольшое дельце – и платье можно считать готовым.

– Я могу помочь, если хочешь, – предложила я.

Мама усадила меня рядом с собой, дав немного ниток и нагрудную часть, которую можно будет пришить к саубу, как только мы закончим вышивку. Я следовала ее инструкциям и вышивала кипарисовое дерево и узоры «палатка паши». Мне удалось сшить около четырех сантиметров, прежде чем я поняла, что все делаю неправильно. Я распустила всю эту путаницу и начала сначала, уже испытывая скуку и разочарование. Но я не сдавалась, желая что-то доказать себе или маме – сама не знаю что. Мама время от времени поглядывала на меня и улыбалась, заводя непринужденную беседу о предметах, которые она хотела купить для квартиры, о людях, которых нам нужно было навестить в ближайшее время, чтобы почтить память умершего или поздравить с рождением ребенка, о приглашениях на предстоящую свадьбу.

– Да и Рамадан уже не за горами, – добавила она.

– Вот тут правильно, мама? – Я показала ей свою вторую попытку. Она склонилась над моей работой, затем посмотрела на меня. Мы обе знали, что я бесполезна во всем, что требует усидчивости и терпения, но все равно притворялись, а теперь столкнулись с неизбежным. Мы долго смотрели друг другу в глаза. Она усмехнулась. Я сделала то же самое, а затем мы громко засмеялись.

– Ты продержалась даже дольше, чем я предполагала, – наконец сказала мама. – Может, сходишь сделаешь нам чай, а я пока закончу?

– Будет сделано. О, я придумала кое-что получше. Жди. – Я пошла на кухню поставить чайник, затем наполнила маленькую пластиковую ванночку теплой водой и насыпала туда горсть черной соли. Я взяла из ванной несколько полотенец, пузырек лака для ногтей, два кусочка пемзы и баночку масла для тела, которое я приготовила накануне из оливкового и кокосового масел, розовой воды, листьев эвкалипта и тимьяна.

Я вернулась с подносом и чайными стаканами, а затем сходила за ванночкой и кремом.

– Закрой глаза и не открывай их, пока я тебе не скажу, – попросила я. – И приподними к коленям дишдашу.

Она сделала, как я сказала, обнажив икры. Я по очереди погрузила ее ступни в теплую воду с черной солью. Приоткрыв глаза, она глубоко и довольно вздохнула.

– Это чудесное ощущение, дочка. Да благословит тебя Бог и дарует любовь и счастье.

– Продолжай, продолжай. Впереди самое интересное. Сейчас будет мой коронный педикюр, – сказала я.

Я растерла мамины ступни в соленой воде, счищая омертвевшую кожу пемзой. Она отложила вышивание в сторону, чтобы насладиться процедурой. Я обернула ее ступни горячими полотенцами, обрезала кутикулу на пальцах, вычистила ногти, отполировала их и накрасила красным лаком, затем втерла в кожу ступней и икр свое особенное масло. Мне было приятно видеть ее расслабленной – напряжение и боль растворились в моих руках.

– Не понимаю, почему ты просто не откроешь свой собственный салон красоты. У тебя это всегда отлично получалось. Я не знаю никого, кто разбирался бы в красоте и здоровье лучше тебя. Ты же умеешь абсолютно все. Брови, восковая эпиляция, стрижки, уход за волосами, ногти, ступни, макияж, уход за кожей. Все! И ты у меня уж точно единственная, кто умеет производить натуральную косметику. Люди отдали бы кучу денег, чтобы испытать такое же блаженство, как я сейчас, – сказала она.

– Ты правда думаешь, что у меня получится? – Я осмеливалась на многое, но не на это, тем более что и денег-то у меня особо не было.

– Ну конечно! Ты хоть раз ловила меня на лжи?

В этот момент к нам в комнату проковыляла ситти Васфия, только что вернувшаяся со встречи с дочерьми.

– Ты постоянно врешь, – буднично сказала она. – Что вы сегодня приготовили на обед? Надеюсь, что-то вкусное.

Мы с мамой тихонько посмеялись, и она сказала:

– С возвращением, хаджа! Нам так не хватало тебя весь этот день. Я приготовила мулухиййю, пожиже, как ты любишь.

А я добавила:

– Разве тетушки тебя не покормили?

Мы ждали, что сейчас последуют ложь и жалобы.

– О, как мило. Но я надеялась, что будет мсахан. А вы что, забыли, как отвратительно готовят мои дочери, с тех пор как переехали к свекровям? Им же запрещено готовить по моим рецептам, – сказала она, и мы снова посмеялись, отчего ситти Васфия стала только угрюмее.

– Ну все, сейчас она заставит меня и ей педикюр делать, да? – прошептала я маме.

– Лучше уж приготовь все сразу, иначе мы еще долго будем слушать, как ужасно выглядят и как сильно болят ее ноги, – сказала мама.

Когда я поднялась, чтобы вылить грязную воду, мама вспомнила, о чем хотела спросить меня:

– О, и кстати, есть новости от Умм Бурак?

– Нет. Она звонила на прошлой неделе, но с тех пор трубку не брала. А что?

– Значит, это правда, – сказала мама. – Я слышала, ее посадили в тюрьму.

– Что? – Я чуть не выронила таз с водой.

– Подробности мне неизвестны. Слышала, что кто-то, возможно ее водитель, выдал ее властям, обвинив в сотрудничестве с иракцами. – Затем мама прошептала: – А если точнее, кажется, говорили, что у нее был роман с иракским офицером. Хотя в это трудно поверить. Женщина в ее возрасте…

– Ты об Аджае? Он же уехал в Индию, вдвоем с женой, Дипой, когда мы еще были в Кувейте. Какая-то бессмыслица.

– Почти все в этом мире – бессмыслица. Я просто пересказываю тебе, что слышала. Об этом написано в газете, но я еще не читала. Эта женщина всегда была для меня загадкой. Всегда такая грубая со стороны, но к нам – добрая и щедрая. Верны слухи или нет, но она не заслуживает тюрьмы, – сказала мама и добавила: – Никогда не знаешь, кому действительно можно довериться. Только посмотри, как поступил ее водитель, который прожил с ней все эти годы под одной крышей.

Перелопатив раздел «Арабский мир», под статьей о новых текстовых редакторах с арабской вязью я нашла статью об электронной сети под названием «Интернет», которая вскоре соединит мир с помощью процессоров и мониторов, похожих на телевизоры. Все это казалось мне чем-то из области научной фантастики, поэтому я подумала, что и помещенная рядом статья о кувейтской коллаборационистке тоже может быть своего рода вымыслом, особенно потому, что в ней не упоминалось имя женщины.

Я обзвонила нашу старую компанию, кое-кого из общих друзей в Кувейте и некоторых дам из нашего импровизированного салона красоты времен иракской оккупации. Выяснилось, что по обвинению в государственной измене Умм Бурак действительно арестовали и посадили в тюрьму вместе с еще одной женщиной.

Через некоторое время после того, как Дипа и Аджай уехали в Индию, соседка Умм Бурак стала требовать деньги, утверждая, что от Аджая забеременела ее домработница. Соседка настаивала на том, что Умм Бурак, как работодатель Аджая, несет ответственность за финансовые потери, вызванные необходимостью отправить домработницу обратно на Шри-Ланку. Разумеется, Умм Бурак не заплатила. Она сообщила, что Аджай был импотентом. Завязалась ссора, и Умм Бурак не сдержалась. «Сделайте ДНК-тест. Возможно, вы обнаружите, что отец ребенка – ваш муж», – сказала она своей соседке.

Несколько месяцев спустя полиция взломала дверь в доме Умм Бурак и арестовала ее посреди ночи. На суде обвинение представило показания свидетелей, которые под присягой подтвердили, что она сотрудничала с иракскими оккупантами и нарушала различные законы о добродетели и порядочности. Соседка и ее муж показали, что видели, как иракские чиновники входили в ее дом и выходили из него поздно ночью. Они сказали, что она и ее палестинская подруга были коллаборационистками. Я догадалась, что они имели в виду меня, поэтому постаралась спрятать газету от мамы.

Обвинение также смогло получить подтверждающие показания от Аджая. В кувейтском посольстве в Индии он заявил, что лично отвозил ее в иракский военный центр и обратно, где она выдала кувейтского участника сопротивления. Аджай нашел способ отомстить Умм Бурак за то, что та годами удерживала половину его зарплаты и в конце концов передала деньги Дипе.

Все, что рассказал им Аджай, было правдой. Умм Бурак действительно донесла на кувейтца, но лишь для того, чтобы спасти жену этого человека, которую он избил до неузнаваемости. Эта женщина была постоянной клиенткой нашего салона. Однажды она неделю не появлялась в салоне, и мы нашли ее в больнице – с тремя сломанными ребрами, проколотым легким, раздробленной челюстью, переломом носа, фингалами под глазами и со множеством порезов и синяков. Вскоре после того, как женщину выписали из больницы, иракские военные арестовали ее мужа. Он погиб под пытками, и теперь как его жене, так и Умм Бурак грозило пожизненное заключение за его смерть.

* * *

Новости геополитики были главной темой местных разговоров, особенно среди двухсот пятидесяти тысяч палестинцев, которых изгнали из Кувейта. Даже наименее информированные люди знали главные новости, и я не была исключением: «Госсекретарь США Джеймс Бейкер утверждает новый мировой порядок»; «Мадридская конференция: первый шаг к примирению?»

При новом американском президенте Билле Клинтоне Ясир Арафат подписал с Израилем соглашение, получившее название «Соглашения „Осло“». В массах царила эйфория, а Джехад сказал: «Это катастрофа». Но было в этом и окно возможностей.

– Наверное, теперь у нас получится восстановить наши хавийи, – сказал он. – Когда мы были маленькими, баба оформил нам вид на жительство, но Израиль аннулировал его, поскольку после смерти отца мы не могли вернуться и продлить документы. У меня есть связи в ООП[1]; мне сказали, что помогут нам их восстановить.

– Для начала скажи-ка мне, какого черта мы забыли в Палестине? Мы же никого не знаем! И еще – откуда у тебя связи с ООП? – спросила я.

– У нас там все еще много родственников, – сказал он, проигнорировав второй вопрос.

– Которых мы едва знаем!

– Доверься мне, Нахр. Мы правда должны попробовать получить вид на жительство. В этом мире нам нигде не рады. На всякий случай лучше иметь какие-то пути отхода, даже если мы ими и не воспользуемся. Ведь ты же не знаешь, сколько пройдет времени, прежде чем не случится чего-нибудь и Иордания не вышвырнет нас бог знает куда? Тебе же все равно не нужно ничего делать. Я сам подам заявления. Это нужно сделать сейчас, потому что они не всем разрешают вернуться, только тем, у кого в прошлом был вид на жительство, или богатым людям, которые могут помочь экономике.

– Ладно. Скажи, чем я могу помочь, – сказала я, хотя до сих пор не видела в этом смысла.

Тогда он добавил:

– Кроме того, мама хочет, чтобы ты получила развод. Единственный способ сделать это – вернуться в Палестину, ведь Мухаммад сюда не приедет. – Все, кто знал о моем положении, убеждали меня развестись. Предполагалось, что я обрету достойную жизнь только в новом браке, а для этого мне нужно было официально расторгнуть первый.

– И ты туда же? Почему все лезут, куда им не надо? – сказала я.

– Нану, мама права. Возможно, в один прекрасный день ты захочешь снова выйти замуж.

– Послушай, братец. Я ценю твою заботу, но ты должен сосредоточиться на себе. Тебе вообще нравятся девушки?

– Мы сейчас говорим не обо мне. И да, мне они нравятся. Но я не хочу жениться сейчас.

– Так и я не хочу.

Он засмеялся.

– Кажется, я забыл, что с тобой лучше не спорить.

Я тоже рассмеялась, поцеловала его и приготовила нам перекусить. Это было одно из немногих светлых мгновений, которые удалось разделить с Джехадом после переезда в Амман. Время, проведенное в кувейтской тюрьме, изменило его навсегда. Джехад стал замкнутым и молчаливым. Он не рассказывал, что произошло, но его история навеки вписана в шрамы на теле, выбитый глаз и изувеченную правую руку. Я уважала его выбор, особенно когда увидела, какую тихую и гармоничную жизнь он сумел создать. Джехад не стал хирургом, как всегда мечтал, зато стал творцом, талантливым и востребованным садовником в Иордании, который преображал зеленью одни из самых красивых домов в Аммане.

Хотя я и пыталась найти постоянную работу, бо́льшую часть времени я просто упивалась горькой сладостью печали и жалости к себе. Соблазн не вылезать из постели был очень силен, но я боролась с этим каждый день, занимая себя настолько, насколько могла. У меня получалось немного заработать на коррекции бровей и окрашивании их хной, но эта работа была нерегулярной. Безделье в этом унылом городе расчистило в голове пространство для театра памяти – воспоминания без конца прокручивались у меня перед глазами, будто обрывки кинопленки. Мне вскоре стало казаться, что это не столько воспоминания, сколько когти, разрывающие мои внутренности. Исчезли постоянные рабочие задачи, которыми я заполнила свои будни в Кувейте, чтобы не думать о чем-то постороннем. Теперь и во сне, и наяву в меня вонзались воспоминания об Абу Муасе в его кабинете в банке, о людях со смехом гиен и с тяжелым дыханием вокруг меня в ночь, когда Саддам ввел свои войска в Кувейт, нюхающем трусы Абу Насере, грязной клинике для абортов в Каире, толстых окровавленных прокладках между ногами.

Мамино вышивание и работа Джехада в саду обеспечивали нам кров и стол. Домашние обязанности, естественно, легли на меня. Я готовила, убирала и ходила по магазинам. Также я взяла на себя заботу о ситти Васфии. Раньше мне и в голову не приходило, как много мама сделала для нее за эти годы. Она не умела или, скорее, не хотела мыться сама. В детстве ситти Васфия купала свою собственную бабушку и ожидала того же от нас. Она выросла в то время, когда воду для купания нужно было нагревать на огне, и она не могла представить, что можно делать это как-то иначе, несмотря на то что горячая вода лилась из-под крана. «Я этому не доверяю», – говорила она.

Как и маме до этого, мне приходилось нагревать на плите большие чаны с водой и нести их в ванную, уже там смешивать горячую и прохладную воду, а затем поливать ситти из черпака, пока она натирала себя мылом с оливковым маслом – единственным мылом, которому она доверяла.

Где-то в конце декабря 1993 года Джехад пришел с работы пораньше.

– Они у меня! – заявил он, радостно размахивая папкой. Ему удалось восстановить наши хавийи, что позволяло вернуться в Палестину. Из всех их могли получить только мы с Джехадом, поскольку отец делал нам их в детстве. Если бы мама и ситти Васфия захотели вернуться, им пришлось бы получать гостевые визы. Для меня все это не имело смысла, и я не особенно стремилась в Палестину. Но Джехад – да.

Мама с ситти Васфией тоже были очень рады. Вообще-то радовался весь мир. Ясир Арафат получил Нобелевскую премию мира, в Газе заново отстраивали аэропорт и выпускались настоящие палестинские паспорта.

– Никогда не думала, что доживу до этого дня, – сказала ситти Васфия, утирая слезы. Но тем не менее она отказалась подавать заявление на получение гостевой визы в новом посольстве Израиля в Аммане. – Я ждала так долго, подожду еще немного – пока не смогу поехать в наше собственное государство на правах полноценного гражданина. Я не собираюсь просить у этих сукиных детей разрешения вернуться домой. Мое нижнее белье старше, чем эта сионистская организация. Тот журналист сказал, что подписанные в Осло соглашения лет через пять приведут к образованию государства. Иншаллах, через пять лет я еще буду жива. Аль-хамду ли-л-Лях.

Мама не возражала против получения гостевой визы.

– Пусть они думают, что завладели нашей землей. Уж я-то знаю. Знаю, что земля владеет нами, своими родными детьми.

Я молчала, надеясь, что они не обратят на меня внимания.

Мама повернулась ко мне и сказала:

– Слава богу, мои внуки родятся в Палестине.

– Ничего себе, быстро ты перескочила к внукам. А я-то боялась, что ты снова начнешь читать мне нотации о разводе и повторном браке, – сказала я.

– К чему этот саркастичный тон? – не выдержала мама. – Все тебе кажется проблемой. Что такого в том, чтобы снова выйти замуж? Быть нормальной? В тебе будто уживаются две личности. В одно мгновение ты чистый ангел, а в другое – уже плюешься ядом.

– Я даже не знала, что ты считаешь меня ненормальной или агрессивной.

Мама прищурилась – привычка, которая предвещала вспышку гнева. В детстве я замечала это, когда она ссорилась с моим отцом, или в те дни, когда я приносила домой табели с оценками, или когда она спорила с продавцами, которые, по ее мнению, ее обвешивали.

– Да, считаю! – начала она, положив одну руку на бедро, а другой тыча мне в лицо. – Потому что это ненормально – добровольно выбирать для себя жизнь отшельника. То, что ты считаешь всех мужчин дьяволами, – ненормально. Ты все еще молода и прекрасна. Если в ближайшее время ты не найдешь мужчину, то остаток жизни проведешь в одиночестве.

– Успокойтесь уже, вы обе! – закричала ситти Васфия. – Из-за вас у меня болит голова. Скоро начнется мой сериал. Идите собачьтесь в другом месте.

– Если ты считаешь, что мужчины так необходимы, так почему бы тебе самой не найти мужа, а меня оставить в покое! – закричала я в ответ, но моментально об этом пожалела.

– Заткнись, Нахр! – осадил меня Джехад, а мама вышла из комнаты, бормоча проклятия.

* * *

Когда мама с Джехадом отправились в Палестину, я осталась в Аммане ухаживать за ситти Васфией. В глубине души я хотела поехать с ними, получить развод и начать новую жизнь. Конечно, я хотела отправиться в Палестину сейчас, в сознательном возрасте, увидеться с матерью мужа, хаджей Умм Мухаммад, и наконец познакомиться с его знаменитым братом Билялем, о котором мы все так много слышали на протяжении многих лет. Но я убедила себя в том, что еще не готова. Сейчас, в раздающейся эхом тишине Куба, я понимаю, что не хотела сталкиваться лицом к лицу со слухами о себе, которые, скорее всего, уже дошли и туда. Долгие пустые дни в Аммане заставили меня, как и многих, идеализировать Палестину. Я тайно надеялась начать все заново – может, даже открыть там салон, как советовала мама.

– Мои дочери с радостью обо мне позаботятся! – сказала ситти Васфия и добавила: – Но ты должна остаться и поддерживать чистоту в доме.

Я знала, что пройдет совсем немного времени, прежде чем ситти Васфия найдет предлог, чтобы вернуться. Как бы она ни старалась быть желанной в домах своих дочерей, она редко была для них чем-то бо́льшим, чем обузой. Всего через день она попросила меня забрать ее, заявив, что забыла принять лекарство от давления.

– Я могу привезти тебе таблетки, ситти, – сказала я.

– Просто сделай, как я говорю, и забери меня, – фыркнула она и повесила трубку.

По приезде я немного поболтала со своей невыносимой тетей Латифой. Она рассказала, как ситти Васфия жаловалась, что ей придется вернуться в квартиру, чтобы присмотреть за мной, поскольку я там одна. Я не собиралась говорить о бабушке плохо в присутствии тети. Обычно я обсуждала ситти Васфию только в разговоре с мамой и Джехадом. А еще я заметила, что тетя начала выпроваживать нас, стоило только ее мужу позвонить и предупредить, что он возвращается раньше.

Перед тем как мы вышли, я обратилась к ситти Васфии, чтобы тетя Латифа тоже услышала:

– Мне повезло, что у меня есть такая бабушка, как ты, которая не оставляет меня одну в квартире. – Ситти улыбнулась, показав расшатанные зубные протезы, и ее глаза заискрились радостью. Всю свою жизнь я слышала рассказы ситти Васфии, как сильно ее дочери хотели, чтобы она жила с ними, как нам повезло, что она выбрала нас вместо них, и что мы и рядом с ними не стоим по финансам, красоте, кулинарным навыкам и умению вести домашнее хозяйство – поэтому-то мы и не могли угодить нашим мужьям. Она всегда винила во всем расстояния, но теперь мы жили в одном городе, а они по-прежнему мало что для нее делали. Это разбило ей сердце, хотя она не призналась бы в этом даже самой себе. Мама лгала, что тети звонили узнать, как там ситти Васфия. Неизбежно возникала ссора, и ситти Васфия обвиняла маму в том, что она намеренно не отвечала на их звонки, пока ситти принимала ванну или дремала, чтобы изолировать ее от дочерей. Но мы не обращали внимания на ее ругательства и обвинения, потому что считали: уж лучше пусть она скандалит, чем будет убита горем.

Мама и Джехад пробыли в Палестине две недели. Это был первый и единственный раз, когда мы с ситти Васфией провели наедине больше пары часов, и, хотя поначалу я боялась, в итоге это были прекрасные, незабываемые дни вместе. Ситти Васфия была другой без матери и Джехада. Или, может быть, я была другой. Ей раньше нравилось курить аргиле в уличных кофейнях. Мы часто водили ее в пляжные кафе в Кувейте, и, как ребенка в магазине игрушек, ее приходилось убеждать, что пора идти, и подталкивать к выходу. С тех пор как мы переехали в Амман, она стала курить на нашем балконе с видом на заваленную мусором улицу, но, по ее словам, это было «лучше, чем ничего».

Однажды вечером, когда мы сидели вместе на балконе нашей маленькой квартиры и наблюдали за детьми на улице, одежда которых была испачкана после дневных игр, бабушка рассказала мне о том, как отец застукал ее за курением.

– Мне было лет тринадцать-четырнадцать, незадолго до того, как я вышла замуж. Мой дед, твой прапрадед, обычно оставлял свой аргиле зажженным, чтобы мы могли его почистить. Я покуривала его, когда никого рядом не было, перед тем как приступить к мытью. Однажды, когда он пошел в мечеть, мы с двоюродными сестрами по очереди затягивались из трубки. Мы курили, пока уголь не превратился в пепел, и, как только встали, чтобы вытряхнуть его, вошел мой отец. – Ситти поднесла трубку аргиле и еще раз затянулась. – Он не видел, что мы курили, но по комнате стелились клубы дыма, поэтому он догадался. Мы солгали, но от этого он только сильнее распалился. Нам всем досталось.

– А что сиди? – спросила я. – Как он отнесся к тому, что ты куришь?

– Твоему деду это нравилось, он считал меня негодницей. В то время хорошие девочки не курили. Мы курили вдвоем, конечно, только оставшись наедине. Отличное было время, – сказала она, и глаза ее подернулись влагой – словно давнее время и далекое место, навсегда оставшиеся в ее душе, напомнили о себе. – Я никогда не думала, что настанет день, когда женщины смогут запросто сидеть на верандах кафе и курить, как мужчины, – добавила она, поворачиваясь ко мне с улыбкой. – Для меня это самое приятное. Но я уже старуха, мне можно. А вот девушек твоего возраста это просто расхолаживает и подбивает на всякие глупости.

– О, ситти, только не начинай опять, – сказала я.

– А я и не о тебе говорю. Ты хорошая девушка. Даже не куришь дома, – сказала она.

Я не стала ничего добавлять и просто рассматривала ее профиль, морщинки на щеках, которые двигались и менялись с каждой затяжкой аргиле, все пыталась представить ее накануне замужества, все еще маленькой девочкой, тайком курящей со своими двоюродными сестрами в Палестине.

– Знаешь, у меня всегда было недоброе предчувствие относительно этого бедового пса, за которого ты вышла замуж, – сказала она. У моей бабушки был талант к историческому ревизионизму. Раньше она говорила, что он был слишком хорош для меня, и убеждала меня принять его предложение и стать честной женщиной. Она сказала моей матери, что той следует поскорее выдать меня замуж, пока я не позволила кому-то порвать мою девственную плеву и уничтожить мою репутацию. Она говорила, что я уже слишком стара и этот брак – последний вагон уходящего поезда. Но не теперь. – Хорошо, что ты от него избавилась, – сказала она.

Наша большая семья в Палестине слышала о тюремном заключении Джехада в Кувейте и приняла его как героя, устраивая в его честь пиры в домах двоюродных братьев и сестер, о которых мы только слышали или с которыми встречались раз или два в детстве. Мама была благодарна, но, похоже, ни она, ни Джехад не чувствовали себя как дома.

– Все изменилось, – сказала мама, когда они вернулись в Амман. – Все эти КПП, строительство еврейских поселений, повсюду приезжие евреи. Я с трудом узнавала это место. Я чувствовала себя чужой в своей собственной стране.

По телефону мама отказалась рассказывать о поездке в дом своего детства в Хайфе, но по приезде я настояла.

– Что тут сказать, дочка, – сказала она, и на ее лице отразилась незнакомая горечь. – Теперь там живут приезжие евреи, словно они и есть настоящие хозяева. – Она махнула рукой, как часто делала, чтобы прогнать боль.

– Как он выглядел? Ты заходила внутрь? Это важно, мама. Почему ты отмахиваешься от этого? – не отставала я.

Мама бросила на пол апельсин, который чистила.

– Почему ты не знаешь, когда нужно остановиться? – У нее задрожал подбородок.

Какое-то время мы молчали, пока Джехад не заговорил о политике: эта тема была панацеей, которая скрывала все, что должно быть скрыто. Главной темой дня был Осло. Из-за всей этой шумихи в новостях о мире и соглашениях в Осло я думала, что жизнь в Палестине изменится. Джехад сказал:

– Это правда, люди полны надежд. Но Осло – это только видимость, лишь маскирующая собой нечто ужасное.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, но он тоже отмахнулся от меня и сменил тему.

Главные новости были в основном о Биляле, моем шурине, которого я никогда не видела и который добровольно отправился в тюрьму в обмен на свободу моего мужа и только недавно был освобожден в рамках соглашений в Осло.

– Он начал пасти овец в горах. Странный. Очень тихий человек, – сказала мама, радуясь возможности перейти к сплетням как раз в тот момент, когда в коридоре раздался ритмичный стук трости ситти Васфии в такт ее неуверенным шагам.

– От бойца с автоматом Калашникова до пастуха с посохом, – печально сказала ситти Васфия. – Они ломают сильнейших из нас. Если и нужны доказательства того, что эти сионистские псы, сыновья шестидесяти сук, с нами делают… – Ситти Васфия покачала головой, и ее слова повисли над нами.

– Ситти, как ты поняла, о чем мы тут говорим? – спросила я.

– Я подслушивала за дверью! – сказала она как ни в чем не бывало. – Хотела узнать, не обо мне ли вы говорите.

Джехад встал, чтобы помочь ей опуститься на пол.

– Да благословит тебя Бог, сынок, – поблагодарила она его и потянулась за миской с вишнями и гранатом, которые были нашим перекусом.

– Не думаю, что дела обстоят именно так, ситти. – Джехад вернулся к разговору о Биляле. – Он порядочный и умный. Совсем не такой, как его брат. К тому же он не отказался от сопротивления.

А вот тут мне стало интересно, и дело было не в Биляле или сопротивлении: я зацепилась за то, как Джехад об этом рассказывал. Я знала брата достаточно хорошо, чтобы понимать, в какие моменты за словами скрывается нечто большее, но расспрашивать его в присутствии мамы и ситти Васфии было бесполезно.

– Твоя бабушка права, Джехад. Способный химик и великий боец, за которым Израиль охотился все эти годы, оказался совсем не таким, как я себе представляла. Биляль был невзрачным и робким. Почти ничего не говорил. Словом, не произвел на меня никакого впечатления. – Мама втянула воздух сквозь зубы.

Джехад перекатил в ладони гранатовые зерна, а затем посмотрел на маму.

– Невзрачный, робкий и тихий – такое описание отлично подходит и мне, – сказал он. Мама начала оправдываться, но он остановил ее. – И каким бы невыразительным я ни казался вам, превратившись из студента-медика в простого садовника, уверяю вас, вы понятия не имеете, что скрывается под этой оболочкой.

Джехад встал и вышел из квартиры, не обращая внимания на мольбы мамы, и я поняла: та буря в его душе была связана с Палестиной. Я подозревала, что он знал о Биляле и деятельности сопротивления гораздо больше, чем рассказывал нам.

– Пусть идет, – сказала маме ситти Васфия, а затем пролепетала молитву за его безопасность, душевный покой и счастливое будущее с женой и собственной семьей. Аминь.

– Мама, ты должна от него отступиться. Он не хочет возвращаться к учебе. Он доволен своей работой и прилично зарабатывает. Перестань доставать его расспросами об учебе, о работе, браке, детях и обо всем в таком роде. Все, что он слышит, – это разочарование в твоем голосе, – сказала я.

– Откуда ты знаешь, что он слышит? Он говорил с тобой?

– Нет, мама. Он не говорил со мной. Я знаю, потому что слышу то же самое, когда ты каждый день придираешься ко мне по поводу моей жизни и того, какой неудачницей ты меня считаешь.

– Я не говорила ничего подобного! – запротестовала она, а затем заплакала, когда я молча пошла на кухню. Она последовала за мной. – Почему все уходят от меня, когда я с ними разговариваю? Что с этой семьей не так? Что такого в том, что от своих детей я хочу большего?

Мама взяла меня за руку.

– Ладно, давай перестанем обсуждать твоего брата. Мне нужно кое-что у тебя спросить. – Она сделала паузу. – Люди кое-что слышали о тебе.

Я лишь подняла одну бровь.

– Они не называли Умм Бурак по имени, но сказали, что ходит слух, будто ты проводишь много времени с пожилой женщиной с плохой репутацией, – сказала она.

– Кто это сказал?

– Твои тетки, – сказала она.

– Ну конечно, в этом замешаны эти сучки, – сказала я. – Когда вас не было, Латифа спешила выпроводить меня из дома до возвращения мужа, будто боялась, что мы пересечемся.

Мамино выражение лица сообщало, что на языке у нее вертится какая-то мысль.

– Ну что? – потребовала я.

– В общем-то я всегда считала эту дружбу странной, – сказала она.

– Умм Бурак была добра ко всем нам! – Я изобразила возмущение. – Тебе ли не знать, как люди отзываются о любой женщине, которая в конечном итоге осталась без мужа.

Мама отшатнулась, вероятно вспомнив те унизительные дни, когда баба умер на руках у другой женщины.

– Мама, Умм Бурак – хороший человек. Она не заслуживает всех этих грязных сплетен. И она была мне верным другом.

– Знаю, хабибти. Прости меня, – сказала она.

Не посоветовавшись со мной, Джехад договорился о моем разводе, пока был в Палестине.

– Я поговорил об этом с Билялем. Его брат согласился выдать ему доверенность на оформление развода от его имени, – сказал мне Джехад. – Ты должна это сделать, Нахр. Мама права насчет этого. Ты не можешь оставаться привязанной к этому мужчине.

Джехад даже избегал называть его имя. Дело было не только в том, что он бросил меня и исчез, не сказав ни слова, но и в том, что ходили слухи о том, что Мухаммад стал (а возможно, и всегда был) израильским информантом. Мало кто в это верил – и из-за его прошлого и, конечно, из-за уважения, которым пользовался его брат Биляль. Но его достаточно часто видели в Тель-Авиве, чтобы опровергнуть версию о том, что он живет в изгнании где-то на Западе.

– Правда? Откуда ты узнал? Ты что-то от меня скрываешь. Я это чувствую, – сказала я.

– Нану, я ничего не скрываю. Это все, что мне известно, – сказал он.

– Вы с Билялем работаете вместе? – сказала я, подойдя к брату почти вплотную и всмотревшись в его лицо в поисках хоть какой-то подсказки.

Он посмотрел на меня с теплом.

– Нану, я же только встретил этого парня. Я всего лишь хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Ты должна разорвать эту последнюю нить с Мухаммадом, иначе никогда не будешь свободна.

Свободна. Будто хоть кто-то из нас когда-либо был свободен.

– Ладно. Я поеду. Получу этот чертов развод. Но для начала нужно скопить денег, – сказала я.

Перед моим отъездом в Палестину Джехад пригласил нас всех в свой новый дом на гада. Вскоре после возвращения из Палестины он переехал в квартиру без платы за аренду в обмен на содержание имущества хозяина. Когда мы приехали, он все еще готовил, но не позволил нам помочь.

– Я не хочу делить с тобой лавры за устроенный пир. – Он подмигнул своим здоровым глазом и выпроводил меня из кухни. – Нану, можешь пока накрыть на стол.

У него был довольно сложный компьютер, похожий на тот, что можно увидеть на крупном коммерческом предприятии. До этого я видела компьютеры только в интернет-кафе, которые постепенно открывались по всей стране. Говорили, что у богатых людей были личные компьютеры.

– Для чего это все, Джехад?

Он выглянул из-за кухонной стены.

– Да так. Разбираю старые железки, чтобы сделать себе свой сервер.

– Что такое сервер?

– Забудь. Ты можешь накрыть на стол? Я почти закончил.

Мы с мамой расстелили на полу пластиковую скатерть и разложили вокруг нее подушки. После получаса звяканья посудой Джехад вошел в комнату с подносом ма’любы – выложенными слоями баклажанами, рисом и курицей в специальном маринаде, мисками с огурцами в сметанном соусе и разнообразными салатами и соленьями.

– И почему все это время я и не догадывалась о твоих кулинарных способностях? – сказала я, удивленная аппетитным видом блюд.

– Я решил, что мне тоже нужно научиться готовить, пока мы не заработали язву от всех этих острых приправ, которые ты добавляешь в еду, – поддразнил он, и его теплая улыбка напомнила мне, как близки мы были когда-то.

– Не смей ругать свою сестру, – сказала ситти Васфия.

– Но обычно это ты насмехаешься над моей ужасной стряпней, – пошутила я.

– Ешь уже, внучка, – сказала она, докладывая еще немного курицы мне на тарелку. Казалось, ее плохо подогнанные зубные протезы того и гляди выпадут, пока она жует. Ситти Васфия стала добрее после проведенных наедине со мной дней. Джехад улыбнулся мне.

Новым домом моего брата стала небольшая студия на первом этаже пятиэтажного здания в богатом районе Аммана. В отличие от Кувейта, где районы были разделены по классовому и национальному признаку, в Иордании богатые и бедные жили бок о бок. Не во имя каких-то эгалитарных идеалов, а ради удобства богатых.

– Значит, ты теперь у них вроде прислуги? – спросила я, обеспокоенная тем, что эти богатые иорданцы используют моего брата в своих интересах.

– Они прекрасные люди, Нахр.

– Ну, по моему опыту, богатые покупают бедных, а потом избавляются от них, когда работа выполнена.

– Не все они похожи на кувейтцев, да и кувейтцы бывают разные. Ведь Умм Бурак тебе нравилась, не так ли? – сказал Джехад.

– Прекращайте. Давайте вместе насладимся этой трапезой, не упоминая Кувейт, – сказала мама. – Я очень рада, что ты едешь в Палестину, Нахр. – Она погладила меня по щеке. – Но вместе с этим очень хочу, чтобы ты поскорее вернулась.

Палестина стала казаться мне более реальной после поездки мамы и Джехада. То ли повлияли пережитая война и изгнание, то ли неумолимый бег времени, то ли созерцание маминой вышивки татриз, а может, просто нежелание оставаться в Аммане, но Палестина вдруг расцвела в моем воображении. Это были уже не просто утраченные дом и наследие, запертые в маминой жестяной коробке со старыми фото – ее детством в Хайфе, свадьбой с баба, их жизнью в Айн-ас-Султане. Когда я начала планировать свою поездку, мы с мамой еще раз посмотрели эти фотографии. На одной из них десятилетняя копия моей матери позировала под смоковницей.

– Это дерево посадил мой дедушка в день рождения папы. Мои бабушка с дедушкой для каждого сажали по дереву – моим братьям и сестрам, двоюродным сестрам и мне, – сказала мама. – Мы часто спорили, чье дерево лучше. Все мои братья и сестры вырезали свои имена на стволах деревьев, а я вырезала свое на самой высокой ветке. – Мама смотрела на эту фотографию, погруженная в прошлое. Я боялась спросить ее, сохранились ли те деревья и что она почувствовала, увидев свой дом в Хайфе. Вместо этого я просто слушала.

– Когда я была совсем малышкой, мой отец сажал меня на плечи, чтобы я могла сама собирать смоквы. – На другой фотографии она и одна из ее сестер-подростков стоят на территории комплекса Аль-Акса перед мечетью «Купол скалы». – В те дни мы могли сесть на автобус прямо до Иерусалима или поехать поездом в Бейрут, Дамаск или даже в Каир. Мир был открыт. – Она еще раз взглянула на фото. – Если бы мы только знали, что случится потом.

– К чему опять этот пессимизм? – крикнула из комнаты ситти Васфия. – Ужас и уныние, ей-богу! Ты собираешься сглазить девочку и отбить у нее желание ехать в Палестину.

Мама просунула голову в дверь.

– Хаджа, мы думали, ты решила вздремнуть. Посиди с нами.

– Кажется, без меня вы не справитесь. Уж из меня-то получше рассказчица выйдет, потому что я старше, а значит, и в Палестине пробыла дольше и помню больше твоего, – сказала она, заходя с тростью в гостиную. – Сделай нам чайку, пока я говорю с внучкой.

* * *

По поводу соглашений в Осло все еще было много надежд и эйфории. Известный палестинец в Америке по имени Эдвард Саид предостерегал, что это соглашение – не повод для радости: это была ловушка, чтобы Израиль смог выиграть время для продолжения колонизации Палестины. Мой брат был с ним согласен и сказал, что Биляль думает так же.

– Нахр, я думаю, вы с Билялем подружитесь, – сказал Джехад. – В свое время он возглавлял коммунистическую партию в Палестине. Думаю, он тоже ненавидит богатых кувейтцев.

Я не знала, что на это ответить. Единственное, что я знала о коммунизме, – это то, что в их символике главный цвет – красный, а еще что русские – коммунисты. Я сделала мысленную пометку узнать все, что смогу, о коммунистической партии. Люди часто говорили, что в Интернете можно найти что угодно – и это не займет много времени. Я подумала, что тоже могла бы научиться пользоваться Интернетом.

Примерно в это же время я столкнулась со старым другом в торговом центре в Аммане. Это был тот случай, когда «столкнуться с кем-то» имело буквальное значение. Сперва я его не узнала, пока он не наклонился, чтобы поднять свои сумки, которые, казалось, выронил специально.

– Мне очень жаль, сестра, – сказал он.

Для посторонних это выглядело как нелепая случайность, невнимательность рассеянных покупателей. Но когда я подняла взгляд, то увидела Мухсина, молодого человека из Кувейта, который курил на балконе, открывая мне свои тайны, и просил меня в обмен поделиться своим секретом.

– Ничего страшного, брат.

Он поднял мои сумки и передал их мне. Боковым зрением я увидела, как женщина с детьми остановилась у магазина и украдкой посматривала на нас. Его жена.

– Спасибо, – поблагодарила я и удалилась в ближайший туалет. Как я и подозревала, он бросил визитку в мою сумку. Он был банкиром. На обратной стороне карточки было написано от руки: «Пожалуйста, позвони».

Целый день я ждала момента для звонка, а когда наконец позвонила, тут же выпалила, что боялась услышать голос жены. Он рассмеялся, ведь я звонила на его личный мобильный телефон. Он отдыхал со своей семьей на Мертвом море и остановился в Аммане на несколько дней, прежде чем отправиться обратно. Женщина, которую я заметила в торговом центре, действительно была его женой.

Мы поговорили о том о сем. Я сказала ему, что планирую поехать в Палестину.

– Я так рад за тебя, – сказал он. – Однажды, иншаллах, когда Иерусалим будет освобожден, мы все снова сможем посетить наш священный город.

Затем мы поговорили о потрясающем прогрессе технологий, который, казалось, обошел меня стороной. Интернет был повсюду. Люди могли мгновенно отправлять электронные письма с помощью так называемых имейлов. Джехад уже рассказывал мне об этом, но я знала только, что это не похоже на факс.

– Это просто чудо, и любой желающий может бесплатно завести учетную запись, – сказал Мухсин. Но в интернет-кафе по-прежнему взималась плата за подключение.

– У меня есть друзья, которые могли бы мне показать, – солгала я, чтобы поддержать разговор.

– Позволь мне! – сказал он. – Я могу помочь тебе с учетной записью завтра, если хочешь.

Я согласилась – но не потому, что так уж хотела завести электронную почту, а чтобы увидеть его, – и мы назначили время.

Мама всегда так радовалась, когда кто-нибудь из палестинцев приезжал к нам в Кувейт, особенно если они приезжали из Хайфы. Она говорила, что они приносили с собой аромат и дух ее дома и юности в Палестине. Вот почему я так хотела встретиться с Мухсином. От него исходил аромат и дух Кувейта.

На следующий день я ждала среди молодых людей, сидевших за разными компьютерными терминалами. Я понятия не имела, что делать. Это устройство пугало меня, и я чувствовала себя не в своей тарелке. Мухсин так и не появился. Я уже было разочаровалась и подумывала уходить, как в комнату вбежал запыхавшийся молодой человек. Он огляделся по сторонам, затем подошел ко мне:

– Вы мадам Якут?

Я замешкалась.

– Для каких целей интересуетесь?

– У меня для вас посылка, и я должен завести для вас учетную запись электронной почты, – сказал он, все еще переводя дыхание.

– Да, это я, – сказала я.

– Отлично. Прежде чем я передам вам посылку, вы должны ответить на вопрос, чтобы подтвердить, что вы – это точно вы.

– Ни на какие вопросы я отвечать не собираюсь. – Я повернулась, чтобы уйти.

– Ладно. Вы здесь единственная женщина, так что я верю, что вы та, кому я должен это отдать. Но, чтобы я мог отчитаться, не могли бы вы просто сказать мне… – Он развернул листок бумаги и прочитал – Второе имя девушки с двумя настоящими именами? – Он поднял на меня умоляющий взгляд.

– Ответ: Нахр. – Я улыбнулась, выхватила у него посылку и отошла, чтобы открыть ее в уединении туалета кафе.

Там был конверт с наличными и новый мобильный телефон.

Записки не было, а денег было больше, чем нужно, чтобы добраться до Палестины.

Когда я вышла, молодой человек уже ждал меня.

– Мадам, мне очень жаль вас задерживать, но я должен настроить вам электронную почту, прежде чем вы уйдете, – сказал он, объяснив, что ему нужно выполнить задание до конца, чтобы получить оплату. Учетная запись уже была создана, и он показал мне, как ее открыть.

– Здесь вводите данные для входа. Запишите их, – сказал он, затем показал, как поменять пароль.

– Вот смотрите, у вас уже есть одно электронное письмо, – сказал он, указывая на строку на экране. Он объяснил мне, как его открыть, и наклонился, когда я это сделала. Я оттолкнул его.

– Прочитать я смогу сама, – сказала я.

Дорогая Нахр!

Надеюсь, ты не против, что я называю тебя так. Мне жаль, что я сам не смог прийти к тебе сегодня. У нас в семье кое-что произошло, но я сделал все возможное, чтобы не подвести тебя. Если ты читаешь это, значит, курьер доставил для тебя запечатанную посылку. Я перед тобой в долгу, и мне приятно думать, что я могу быть тебе полезен. Я верю, что наша встреча не случайна.

Твой друг

Мухсин

P. S. Иорданская сим-карта оплачена на год. Когда приедешь в Палестину, нужно будет купить местную сим-карту.

Я нажала на прямоугольник с надписью «Ответить» и напечатала двумя пальцами:

«Ты никогда не был мне должен. Но если совесть шептала о долге – знай: ты вернул его с избытком. P. S. Упаковка не вскрыта, а парень выполнил все указания безупречно».

Затем я нажала «Отправить».

– Скажите, когда будете готовы ответить, я покажу вам, как это сделать, – сказал молодой человек.

– Парень, я уже это сделала. Я умею пользоваться Интернетом, – сказала я. Он посмотрел на меня поблекшим взглядом. – Но у меня есть несколько вопросов. Садись. Угощу тебя чашечкой чая. Я сказала Мухсину, что ты все выполнил безупречно.

Мальчик расслабился и выпил со мной чаю. Он ответил на все мои вопросы с терпением взрослого, объясняющего что-то ребенку. Я узнала, что почта не привязана к конкретному компьютеру. Я могла войти в учетную запись с любого компьютера в мире. Мне казалось, что мое электронное письмо придет получателю только через несколько дней, но мальчик заверил меня, что оно уже в почтовом ящике получателя. Вот так просто. Я ему не поверила, и тогда он отправил тестовое письмо со своего адреса на мой. А потом объяснил, что такое сим-карта.

– Мадам, спасибо за чай, но мне уже пора идти, – сказал он. – Желаю вам удачи.

– Спасибо! – сказала я и подумала, насколько же мы разные. Он был не сильно младше меня, но я в свои двадцать с небольшим уже чувствовала себя гораздо старше.