В эпоху господства Османской империи, которое длилось более шестисот лет, Кувейт был деревушкой в провинции Басра. Осознав нефтяной потенциал Кувейта, французы и британцы превратили его в маленькую независимую страну, которую они могли легко эксплуатировать. Это рассказал мне Джехад. Он пытался объяснить, что иракская оккупация Кувейта незаконна и нарушает права человека, но я не хотела этого слышать. Мне было все равно, имел ли Ирак право на вторжение, вел ли Кувейт косое бурение нефтяных скважин у границы и какой Ясир Арафат сукин сын, что принял сторону Саддама. Я знала лишь то, что в ту ночь Саддам Хусейн спас мне жизнь и на время присутствия в Кувейте иракской армии я была свободной счастливой женщиной.

Кувейтцы привыкли смотреть на нас, инородцев, свысока. В то время как кувейтские полицейские часто позволяли себе лишнее с женщинами не кувейтской национальности за рулем, иракские солдаты вызывали у меня чувство товарищества и сопричастности. Они не пялились на мою грудь или задницу, увидев мое удостоверение личности. Это было не потому, что иракские солдаты были лучше. Скорее потому, что они не хотели находиться в Кувейте. Это была уставшая армия, только что вернувшаяся с полей сражений с Ираном; встречавшиеся мне солдаты просто тосковали по дому.

И все же я не осознавала, в каком притесненном положении мы все находились, пока иракцы не начали относиться к нам с уважением, не вопреки тому, что я палестинка, а именно благодаря этому. Мы все это чувствовали, и было трудно не упиваться этим. Мы любили Кувейт и в то же время презирали его, точно так же как и Кувейт любил и презирал нас.

Богачи бежали из страны, оставляя свои пожитки в неохраняемых особняках. Я была в числе тех мародеров, которые вламывались в дома и забирали все, что могли унести. Так делали не только мы, некувейтцы. Бедные кувейтцы поступали точно так же. Воровали и иракские солдаты. Умм Бурак взяла меня с собой, чтобы осмотреть особняк, принадлежащий одной из семей аль-Ганим. Я знала, как они живут, но все равно была шокирована таким демонстративным изобилием. В ванной мы с Умм Бурак нашли шкафчик с косметикой, которая стоила не меньше десяти тысяч динаров. Там были даже пакеты с нераспечатанной косметикой из Лондона. В одном пакете с двадцатью тюбиками губной помады «Шанель» все еще хранился чек. Тысяча двести британских фунтов были потрачены за один день на губную помаду. Эти люди заслуживали того, чтобы их ограбили. В одном из домов в примыкающей к спальне ванной комнате была золотая сантехника. Выглядело так, будто кто-то пытался ее открутить. Мы попробовали, но не смогли сдвинуть ни на сантиметр. На унитазе отсутствовало сиденье, и мы решили, что оно тоже, по-видимому, было золотым. А иначе зачем кому-то красть сиденье для унитаза? Все здесь кругом кричало о чрезмерной, вульгарной роскоши. Мы думали, что вторжение Ирака в Кувейт было Божьей карой, и с нескрываемым удовольствием примерили на себя роль исполнителей воли Господней.

Что-то действительно ценное – бриллианты, наличные, золотые слитки – давно исчезло, но нам тоже удалось кое-чем поживиться. Умм Бурак даже смогла вывезти роскошные диваны и прочую мебель. Это были хорошие времена. Шесть месяцев мы ощущали себя всесильными, защищенными. Пока по улицам рыскали иракские солдаты, я чувствовала, что контролирую свою судьбу. Это дал мне Саддам, и поэтому я любила его. Все равно, что там о нем говорят. Саддам был моим героем, и много лет спустя, когда американцы смотрели, как его вешают, я плакала горькими слезами.

В отличие от Джехада, я не следила за новостями. Когда ты слаб, отслеживание изменений в мире только подчеркивает твое бессилие. Но в течение тех шести месяцев, когда Кувейт снова стал провинцией Ирака, я думала, что смогу повлиять на курс нашей жизни, что мое мнение может что-то изменить. Впервые в своей жизни я читала политические новости и аналитические материалы, и мы с Джехадом обсуждали текущие события по телефону несколько раз в неделю.

Мнения участников саммита Лиги арабских государств разделились. Одни поддерживали Саддама Хусейна, другие одобряли решение Саудовской Аравии разрешить Соединенным Штатам сосредоточить войска на своей границе.

Джехад сказал:

– Дело не в том, что Ливия, Йемен, Марокко и другие страны поддерживают Саддама. Они просто не хотят, чтобы американские военные базы были разбросаны по всему арабскому миру.

– Вот именно, – сказала я. – И как только они окажутся здесь, они никогда не уйдут, пока не убьют Саддама и не уничтожат Ирак. Они уберут Каддафи, затем Асада и, вероятно, перейдут к Ирану.

– Я полностью согласен, сестренка. – Джехад был удивлен, но в то же время горд тем, что я смогла критически проанализировать ситуацию. Его одобрение много значило для меня.

– При содействии Израиля они обрекут весь регион на беспорядки и смерть. Саудовцы только рады помочь. Они такие же, как и Израиль. Я не удивлюсь, если через несколько лет мы вдруг узнаем, что они работают рука об руку с сионистами, скажем, против Ирана, – сказала я.

Я много разговаривала и с Сабах тоже. Она и ее семья были среди тех, кто бежал, прихватив с собой все, что мог, когда Саддам вторгся в страну. Я навестила ее перед их отъездом. Ее мать впустила меня, но Сабах заперлась в своей спальне. Целая пропасть разделяла меня с ней, а также с той, кем я была до того, как мы перестали общаться, но она была важна мне, и я не хотела навсегда потерять нашу дружбу в хаосе политических потрясений.

Я села у стены и заговорила с ней через дверь.

– Я не виню тебя за то, что ты злишься. Я была плохой подругой, – сказала я. Этого было достаточно, чтобы дверь распахнулась. Сабах обняла меня и пригласила войти в спальню, где она собирала небольшой чемодан.

– Мама сказала, чтобы я брала только самое необходимое. Она сказала, что мы вернемся, когда все это закончится, но мой отец напомнил нам, что произошло в Палестине, поэтому мы берем все, без чего не сможем обойтись.

– Ты не сможешь жить без этого? – спросила я, указывая на мягкую игрушку в чемодане.

Сабах покраснела.

– Это подарок.

– От мальчика? – В ее жизни тоже много всего произошло.

Она подробно рассказала мне о том, как они познакомились, об их ночных телефонных звонках, когда ее родители спали, о любовных письмах. Я завидовала ее невинности и разделяла ее счастье. Мы болтали, пока я помогала ей собирать вещи. Потом она спросила, дружу ли я по-прежнему с Умм Бурак.

– Да, а что?

Она отвела взгляд, но мне нужно было знать, почему она спросила.

– Мне приходилось часто тебя защищать в последние несколько месяцев, – сказала она.

– Защищать от чего?

Подруга усадила меня на кровать и продолжила:

– Люди говорят. Смотрят. Они рассказывают всякое об Умм Бурак. Что она посещает ночные вечеринки и тому подобное. – Сабах заколебалась. – Некоторые говорили, что она и тебя с собой брала.

Я хорошо помню тот момент. Я не обиделась на Сабах за то, что она окунула меня в мои же грехи. Не думаю, что она стала бы участвовать в таких ядовитых сплетнях. Но от поселившейся во мне обиды и горечи перехватило горло и свело живот. Сейчас в Кубе, вспоминая этот эпизод, я понимаю, что то физическое ощущение моего унижения было своего рода мостиком между нежной девушкой, которая все еще жаждала признания, и видавшей виды женщиной, намного старше Сабах, пресыщенной и, возможно, более мудрой – больше похожей на Умм Бурак.

– Как будто меня волнует, что там говорят другие, – сказала я.

Мы с Сабах пообещали друг другу быть на связи, где бы ни оказались.

Я обещание сдержала и регулярно звонила ей в Иорданию, хотя мама и беспокоилась, что звонки за границу обойдутся нам в круглую сумму. Иракская оккупация привела к экономическому кризису. Коммунальные компании едва функционировали, а деньги не имели никакой ценности. Они просто превратились в макулатуру. Я подумала, что при таком странном новом порядке мы можем позволить себе долгую болтовню по телефону, тем более что на мне была дорогая помада от «Шанель». Я сохранила чек, подтверждающий, что у меня была помада на тысячу двести британских фунтов. Возможно, в качестве доказательства собственной состоятельности.

Я больше не работала продавцом одежды, потому что во время оккупации много магазинов закрылось, однако нехватка продуктов питания, электричества и питьевой воды не уменьшила количество женщин с густыми бровями. Сказать по правде, у меня было даже больше клиенток, чем я успевала обслужить, поскольку почти все салоны красоты тоже закрылись, и в качестве бьюти-кабинета я использовала комнату в доме Умм Бурак. Это и ей приносило небольшой доход. Ей нравилось мое общество так же сильно, как и мне – ее, и наше неустойчивое положение в вопросах чести только укрепляло нашу дружбу. Кроме того, она спасла мне жизнь после аборта. Она никогда не заговаривала об этом, и от этого я ценила ее еще больше.

Дом Умм Бурак стал известен как «Салон Якут». Я отреклась от Альмас. Имя Нахр принадлежало более невинной части меня. А Якут было для той, что осталась между теми двумя воплощениями.

Я делала прически, макияж, эпиляцию воском и брови, пока Умм Бурак и Дипа подавали посетительницам кофе и чай. Мы, женщины, коротали время за сплетнями, пустой болтовней и непристойными шутками. Никому не хотелось заводить разговор об оккупации, армии или о войне. В любом случае лишь некоторые что-либо смыслили в политике.

Но, конечно, совсем не затрагивать эти темы было невозможно. Обычно я сама вспоминала, что прочитала что-то в газете. И говорила, например:

– Я слышала, что американцы подводят танки к границе с Саудовской Аравией.

И тогда кто-нибудь отвечал:

– Да поможет нам Бог. – И мы переходили к рассказам о богатых кувейтцах, устраивающих вечеринки в лондонских ночных клубах.

Или:

– Крайний срок вывода войск из Ирака – три недели. – Да поможет нам Бог.

– Иракцы только что расстреляли двух кувейтцев, участвовавших в сопротивлении. – Да поможет нам Бог.

– Саддам сказал, что собирается показать и американцам, что такое мать всех войн. – Да поможет нам Бог.

Одна женщина однажды сказала:

– Кувейт заставит Палестину поплатиться за предательство, хотя большинство палестинцев не имеют к этому никакого отношения.

Я ответила:

– Да поможет нам Бог.

Мы с Умм Бурак начали делать масла для тела, увлажняющие лосьоны для лица из оливкового масла и козьего молока, трав, мирры и ладана. Этому ремеслу она научилась в детстве у своей бабушки в Басре. Все шло на продажу.

Саддам ввел иракскую валюту, и мы с Умм Бурак делили все заработанное. Тогда мы еще не знали, что деньги, накопленные с уходовых процедур и косметики ручной работы, в одночасье обесценятся. Я хранила эти зеленые купюры с портретом Саддама как напоминание о том, что привычный мир может рухнуть в любой момент. Бумажных денег было немного, всего несколько сотен динаров, потому что я часто принимала оплату бартером – например, хлебом, фруктами или овощами, украденной бытовой техникой. И когда продуктов скапливалось больше, чем было необходимо, мы с Умм Бурак делились с близкими. Я позаботилась о том, чтобы в нашем доме было достаточно еды и чистой воды. Мама в свою очередь делилась с соседями. Умм Бурак также заботилась о своих соседях, обеспечивая их хлебом и водой во время дефицита. Тогда мы не нуждались в деньгах. В тумане оккупации наша жизнь стала удивительно простой и понятной. Люди с деньгами – кредиторы и владельцы недвижимости – бежали из страны, оставив нас с непривычным ощущением свободы. Все те шесть месяцев нам не нужно было платить за аренду: не было того, кто бы потребовал с нас деньги.

Почти ежедневно мама и ситти Васфия собирались в нашем доме с другими оставшимися в Кувейте женщинами. Они пекли хлеб, чтобы не стоять за ним в очередях. Несмотря на неопределенность, люди оставались открытыми друг к другу, окрыленные свободой от финансовых обязательств. Иракская оккупация была похожа на стихийное бедствие: она позволила отвлечься от навязанной власти денег над нами. Чувство, что крыша над головой и еда не находятся в руках заимодавцев, позволяло вдохнуть полной грудью. Мы ходили туда, куда ни за что бы не попали до вторжения, заходили в дома, куда нас никогда бы не пригласили, и в заведения, которые в обычное время не приняли бы нас так радушно. Никто не был бедным. Никто не был богатым. Мы просто были. Все делили между собой. Мы ели. Мы пили. Мы смеялись. Мы танцевали. Мы плакали. Мы рисовали в мечтах лучший мир. Затем мы ждали, как судьба обрушится на нас с американских военных самолетов.

Эксперты в газетах и на телевидении говорили о наращивании военной мощи Соединенных Штатов в Саудовской Аравии, но я не воспринимала войну как нечто реальное. Я всегда думала, что она где-то там, в «зонах боевых действий», далеко в пустыне или за оранжевыми буйками, покачивающимися в океане, за которые обычным людям запрещено заплывать. Я была дочерью беженцев, которых гнали из собственных домов в Палестине, и не раз, а дважды, и все же я не могла представить, что пули и бомбы будут так близко. Но с каждым днем дискуссии экспертов становились все громче и оживленнее. Те, кто раньше боялся высказываться вслух, теперь открыто говорили о том, что Соединенные Штаты уничтожат Ирак. В то же время лояльные к Саддаму Хусейну пошли на попятную, а затем обратились в бегство.

Большинство иностранных рабочих сбежали в первые дни иракской оккупации, но Дипа оставалась почти до самого конца. Возвращаться ей было некуда. Родители умерли, детей нет. И все же Умм Бурак велела ей уезжать. Все эти годы Умм Бурак забирала половину денег Аджая и складывала их на сберегательный счет для Дипы. Она передала деньги с условием, что Дипа использует их для постройки дома в Индии, в своем родном штате Керала, и взяла с Дипы обещание, что та запишет дом на себя, а не на Аджая или какого-то другого мужчину. Поскольку все деньги были переведены в иракскую валюту, итоговая сумма оказалась вдвое меньше, чем могла бы быть, но она все равно оказалась большой; ни Дипа, ни Аджай таких денег за всю жизнь в руках не держали – призналась она, плача.

В день отъезда Дипы и Аджая – 20 октября 1990 года – я поехала с Умм Бурак в аэропорт. Мы пять часов ждали два свободных места на самолет авиакомпании «Индиан Эйрлайнз», которая установила мировой рекорд по количеству эвакуированных гражданской авиакомпанией. Умм Бурак попрощалась со своей верной спутницей и подругой; тогда был единственный раз, когда я видела, как Умм Бурак плачет.

Примерно через шесть недель после отъезда Дипы и Аджая мой брат вернулся из Аммана. Университет Джехада был закрыт на зимние каникулы, а Соединенные Штаты дали Саддаму месяц на вывод войск из Кувейта. Джехад предупреждал нас, что Соединенные Штаты нападут и, возможно, уничтожат нас всех, если Саддам не подчинится. Я была не согласна. Я думала, что Саддам непобедим. Я верила, что он станет арабским лидером, который в конце концов победит западных империалистов и сионистских колонизаторов. Благодаря проснувшемуся интересу к политике я почувствовала себя умной, вставляя в разговор с братом разные термины.

Когда стало ясно, что американское вторжение неизбежно, я перестала читать и смотреть новости. Я старалась занять себя чем-нибудь, чтобы меньше бывать дома, потому что мне было невыносимо слушать маму, которая радовалась приходу американцев.

– Люди не могут так просто вторгаться в чужие страны и захватывать их, – сказала она. – Это неправильно. Хорошо это или плохо, но Кувейт – наш дом. Наш долг – защищать его. Когда ты перестала любить эту страну? Тебе ли не знать, что единственный налог, который собирают в этой стране, идет на нужды палестинского сопротивления? Мы не можем этого отрицать!

Я ушла, не ответив, и все больше времени проводила в компании Умм Бурак, возвращаясь домой как можно реже, а затем наш дом вскипел и превратился в пар, исчезнув вместе с утраченными фрагментами истории. Но пока что ничего этого не произошло.

Было кое-что еще. В те месяцы у меня была тайная жизнь. Никто, даже Умм Бурак, не знал об этом. Я познакомилась с иракским солдатом. Я еще не была готова совсем отказаться от мужчин. В глубине души я хотела знать, могут ли мужчины быть хорошими, а физическая близость с ними – честной, наполненной любовью, заботой и страстью. Я также пыталась понять, достойна ли я любви. Это знание было так необходимо, ведь я думала, что все мы скоро умрем.

Его звали Мубшир. Он дежурил на контрольно-пропускном пункте, который я часто проезжала. Мы несколько раз встретились взглядами, пофлиртовали, и он дал мне номер телефона-автомата, у которого он будет ждать звонка в указанное время. Наше первое свидание было на берегу моря, но наши отношения стали развиваться, и мы переместились в заброшенную квартиру в районе Сальмия. Мы стали своего рода убежищем друг для друга, к тому же довольно скоро стало ясно, что вскоре ему придется воевать с американцами. Он думал, что умрет, и беспокоился о том, где именно встретит смерть. Но мы об этом особо не говорили. Чтобы слишком много об этом не думать, мы трахались, практически без перерыва.

Мубшир был красив. Он был первым мужчиной, который довел меня до оргазма. Я сказала ему, что люблю его, а он признался в любви мне, но это все была лишь игра, и мы оба это знали. Мы мечтали о красивой истории любви. Это окутывало романтическим флером нашу неминуемую кончину. У него дома, в Багдаде, была девушка. Я думаю, все, чего ему хотелось, – быть ее мужем, кормильцем и защитником, отцом ее детей. Он не лгал и не пытался ввести меня в заблуждение; я тоже прониклась к ней симпатией благодаря тому, как он о ней рассказывал. Меня не задевало, что он называл меня ее именем или представлял, что вместо меня в его объятиях – она. Иногда я воображала, что я на самом деле и есть она. В те моменты мне казалось, что я подобралась максимально близко к тому, чтобы быть любимой.

А потом американцы пересекли границу на своих чудовищных танках, улыбаясь со своих насестов, и со всех сторон им бросали цветы. Я не знаю, что стало с Мубширом. Мне бы хотелось, чтобы он воссоединился со своей девушкой, но я достаточно повидала в жизни, чтобы понимать, насколько это нереалистично. Обгоревшие трупы иракцев, застывшие в неестественных позах во время бегства, устилали песок пустыни на протяжении многих километров – этот путь вошел в историю как Дорога смерти.

Даже месяца не прошло с возвращения Джехада из Аммана, а американские солдаты уже заполонили наши улицы. Он стал на несколько сантиметров выше, а его бакенбарды превратились в настоящие усы и бороду. Я хотела послушать об университете, но в тот месяц он был поглощен нашим положением и почти ни о чем другом не говорил.

– Я думаю, что американцы все это подстроили, а наши глупые лидеры, особенно Саддам, слепо идут у них на поводу, – сказал он, вдыхая пары из ингалятора. Я заметила, что теперь он делает это чаще. Он хотел помочь сопротивлению защитить Кувейт, но чувствовал такое же родство с иракцами, как и с кувейтцами. Он не мог понять, как можно причинить вред иракцам, и проклинал Саддама за то, что тот посеял раздор между братьями. Он привел исторические примеры американского предательства, рассказал об иранском шахе и о нескольких переворотах ЦРУ против арабских лидеров. Умышленная жестокость этих политических интриг выводила его из себя.

Он произвел на меня впечатление и в то же время разозлил. Мне не хотелось, чтобы мой брат увлекался политикой, как это делают многие мужчины. Я так переживала за его будущее, что совсем забыла о собственных целях. Я тоже хотела учиться. Я хотела съехать, влюбиться и жить как-то по-другому. Не знала, как именно, в основном потому, что нужно было сначала убедиться, что Джехад нашел свой путь.

– Научи меня чему-нибудь на русском, – упрашивала я. – Пожалуйста!

– Kak pozhivaesh?

– Что это значит?

– Это значит «Как дела?».

– Нет. Научи ругательствам.

В тот день я выучила несколько классных слов, но все их забыла, кроме одной превосходной строчки: Otvali, mudak, tvoyu mat’! Это значит: «Отвали, мудак, твою мать!»

Второй семестр у Джехада начинался в конце января, и он пытался уговорить нас поехать с ним в Амман. Но никто из нас не хотел уезжать. В моем случае, возможно, это было ложное чувство безопасности, неспособность по-настоящему осознать, что война у нас на пороге. Я также не горела желанием жить в Иордании. В рассказах Сабах Амман представлялся экономически отсталым, коррумпированным городом. Но именно ситти Васфия убедила моего брата, что бессмысленно пытаться заставить нас бежать. Она слушала нас с непривычным спокойствием, а потом заявила:

– Я никуда не поеду. Я устала от того, что меня гонят из любой точки мира, где бы я ни оказалась. Из Хайфы, затем из Айн-ас-Султана, затем из Иордании, а теперь и из Кувейта? Нет. Я просто умру здесь, вместо того чтобы столкнуться с очередным массовым исходом. Я слишком стара для того дерьма, которое эти дерьмовые люди продолжают с нами вытворять. Дерьмо. Все это – дерьмо!

Мой брат умолял, но бабушку было не переубедить. Джехад презирал иракскую оккупацию Кувейта, но боялся американской интервенции, поэтому решил остаться с нами и не уезжать. Я была в ярости.

– Мы с мамой работаем день и ночь, чтобы ты мог учиться, а ты думаешь, что можешь просто так отказаться? Как будто твоя жизнь принадлежит тебе и ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится, даже не думая о своей семье? – закричала я.

Джехад напрягся.

– Я не оставлю свою семью в таком положении. Так что ты можешь даже не продолжать, Нахр!

Настойчивость Джехада в конце концов вынудила нас с ситти Васфией уехать, но было уже слишком поздно. Американское вторжение уже началось. Мы оставались на месте, ожидая, что наше будущее проступит сквозь взрывы, новости и слухи. Я чувствовала, как солнце нашей жизни в Кувейте клонилось к закату, и, когда прибыли американцы, солнце и вправду померкло. В течение нескольких месяцев все покрывала пелена сажи. На Дороге смерти иракцы бросили последний вызов судьбе. Они подожгли нефтяные скважины, и те извергли в небо непроглядные столбы дыма, сквозь которые не мог пробиться даже солнечный свет. Это выглядело и пахло как конец света, апокалипсис, засасывающий нас в преисподнюю.

После ухода Ирака из Кувейта Соединенные Штаты провели своих военных по нашим улицам. К тому времени мы уже достаточно наслушались о нападках кувейтцев на палестинцев, чтобы понимать: нас не ждут на уличных торжествах. Но мне-то как раз и не хотелось приветствовать американцев. В отличие от мамы.

Так или иначе, палестинцам пришлось расплачиваться не только за сотрудничество некоторых с Ираком, но и за то, что мы были удобным инструментом для мести Саддаму. Несмотря на все предупреждения, Джехад отказался уезжать или скрываться.

– Я ничего не сделал, – сказал он. – Зачем мне прятаться? Меня даже не было в стране во время оккупации. Я вернулся всего несколько недель назад.

Какие только доводы и доказательства мы ни приводили, сколько историй о пропавших палестинцах ни рассказали, слепая вера брата в человеческую доброту и справедливость мешала ему видеть опасность.

– Кувейтцы – не монстры. Они ничего мне не сделают. Я могу доказать, что меня здесь даже не было, – настаивал он. – Ладно тебе! Ирак арестовал пять тысяч палестинцев за то, что они присоединились к кувейтскому сопротивлению. Они знают разницу.

– Как ты можешь быть таким умным и таким глупым одновременно? – воскликнула я. Человеческую природу я понимала куда лучше – особенно природу мужчин.

На следующий день из окна я увидела, как по нашей улице проезжают полицейская машина и военный джип. Я побежала за братом, но к тому времени, как я спустилась по лестнице, он уже лежал на земле в наручниках, а мужчины избивали и пинали его. Я попыталась вмешаться. Перед глазами на фоне чернеющего дневного неба взметнулась вверх чья-то рука. Мое сердце бешено застучало. Удар щекой о стекло. Окно машины? Я прикусила язык. Затем очнулась, сжавшись от боли, на пластиковом стуле в полицейском участке. Ощущение времени стерлось – лишь позже я узнала, что прошло десять часов. Я не помнила, как меня избивали, – тело хранило неопровержимые улики. Мне вкололи что-то и требовали сказать, где скрывается моя сестра, Нахр. Но я – Якут – клялась, что у меня есть только брат. Это все, что я помню, если не считать лиц, которые иногда являются ко мне во снах, разыгрывая искаженные версии событий того дня. Когда все закончилось, кувейтские власти вместо подписи поставили мои отпечатки пальцев на документе, свидетельствующем о том, что мой брат сотрудничал с иракскими властями во время оккупации.

Когда я была в полицейском участке, меня периодически будили проникавшие сквозь стены крики мужчин, а позже – рыдания мамы, отчаянно умолявшей полицейских. Звуки – вот что осталось в памяти от тех дней. Они пронизывают факты, образы, боль сломанного ребра, желание занять место брата в этих пыточных застенках, горечь необратимых потерь – потери невинности, дома, здоровья, потери наполненных мечтами дней и ночей без кошмаров.

Они освободили меня, но не моего брата, и в тот же день мы с мамой вернулись в полицейский участок в надежде уговорить их освободить Джехада. Стены полицейского участка были выкрашены в зеленый цвет. Вокруг толпились американские военнослужащие, а кувейтская полиция, казалось, хотела произвести впечатление на американцев. Они прогнали нас прочь. Я прокричала те русские слова, которые запомнила: «Отвали, мудак, твою мать!» – надеясь, что мой брат услышит меня и поймет, что мы рядом.

Полицейские вытолкали нас вон, предупредив, чтобы мы не возвращались.

– Пожалуйста, сыновья мои, пусть милость Божья и Его благословения наполнят вашу жизнь удачей и радостью, – умоляла моя мать. – Пожалуйста, передайте ему это. – Мама вручила несколько ингаляторов одному из полицейских.

Когда мы выходили из полицейского участка, краем глаза я заметила, как чья-то рука выбросила ингаляторы в мусорное ведро.

Когда мы вернулись, наш домовладелец уже ждал нас. У нас было три дня, чтобы внести арендную плату за полгода, иначе он придет с полицией и выселит нас.

– Большинство граждан были освобождены от уплаты арендной платы во время оккупации, – запротестовала я.

– Только не палестинцы. Ваши иракские друзья дали вам работу. У вас есть деньги, чтобы платить.

Мама пыталась объяснить, что у нас нет работы. Но я остановила ее. Я видела, что это бесполезно. Дело было не в арендной плате.

На следующий день в нашу квартиру ворвалась полиция. Домовладелец открыл дверь без стука своим ключом. Я разговаривала по телефону с адвокатом о том, как вызволить брата из тюрьмы. Мама нервно курила сигарету, а ситти Васфия совершала полуденный намаз. Я выронила трубку и так и оставила на полу, боясь за ней наклониться. Мама кричала.

– У нас еще два дня, чтобы внести оплату! – напомнила я домовладельцу, не понимая, зачем они пришли.

Полицейский провел пальцем по моим губам.

– Нас не волнует ваша арендная плата. Мы ищем предателей.

– Здесь никого нет, кроме нас, – сказала я.

– Ну что ж. Может, вы и есть предатели.

Когда я вспоминаю тот день, ярче всего всплывает лицо ситти Васфии. Она смотрела со своего молитвенного коврика на толпу солдат и полицейских, которые обыскивали нашу квартиру, переворачивали мебель, вытряхивали содержимое ящиков, потрошили подушки и ломали вещи. Лицо бабушки было пепельным, рот открыт, но из него не вылетало ни слова. Я бросилась к ней, испугавшись, что у нее сердечный приступ, но когда она почувствовала мои объятия, то начала рыдать.

Мать закричала:

– Мы не коллаборационисты! Вы совершаете ошибку! Мы живем в этой стране уже двадцать пять лет. Мы любим Кувейт.

Мне было больно наблюдать за мольбами матери. Я ненавидела этих мужчин. Тогда я возненавидела Кувейт. Возненавидела его эмиров, его народ. Возненавидела, что в школе приносила клятву верности, танцевала на их Дне независимости.

– Посмотрите-ка сюда! – закричал один из них, поднимая пакет с помадой «Шанель» и вглядываясь в чек. – Они покупают в Лондоне дорогую косметику. – Остальные пошли смотреть на содержимое пакета.

– Открыть, живо! – рявкнул другой, указывая на сейф. Мы с мамой переглянулись. Я поцеловала ситти Васфию и пошла открывать.

Бо́льшая часть того, что мне удалось накопить за последний год, уже лежала на нашем банковском счету для оплаты учебы Джехада, и буквально вчера я потратила значительную часть оставшейся в сейфе суммы на адвоката. Полиция забрала то немногое, что осталось, вместе с моей золотой шабкой.

– У вас явно достаточно денег, чтобы ездить в Лондон за помадой. Не думаю, что вам это нужно, – сказал полицейский, с улыбкой засовывая в пакет с помадой «Шанель» деньги и золотые украшения. Он поднял несколько иракских купюр и смял их в кулаке. – Это оставьте себе, – сказал он, бросая ими в меня.

Я еще не видела, чтобы бабушка так плакала. Она казалась такой маленькой, уязвимой, беспомощной, а морщины на ее лице наполнились слезами, будто маленькие реки. Когда мужчины уходили, она сказала дрожащим, усталым голосом:

– Почему, сыновья мои? Зачем вы это сделали? Это харам, сыновья мои. Это харам. Почему вы так обращаетесь с нами?

Один из них, юноша, которому явно было неловко за происходящее, повернулся к ней и опустил взгляд в пол.

– Простите, халя, – сказал он. Простите, тетушка. Но его быстро пихнул тот, кто конфисковал наши сбережения.

– А вы спросите-ка Ясира Арафата! – Он плюнул на пол и ушел.

Домовладелец отстал, но прежде напомнил нам:

– Еще два дня. Оплата за последние шесть месяцев. Вся сумма – или выметайтесь. Никакой частичной оплаты.

* * *

По мере того как банки постепенно размораживали счета, толпы людей штурмовали отделения, а банкоматы в большинстве случаев не работали или не выдавали наличные. Примечательно, что вернувшаяся правящая династия Кувейта объявила о полном восстановлении всех банковских счетов до состояния на 2 августа – дня, когда время остановилось, словно шести месяцев оккупации и вовсе не существовало. Некоторым банкам удавалось сформировать из людских толп очереди, но в основном царил хаос. Я потратила пять часов впустую, пытаясь получить доступ к своим накоплениям. На следующий день я ночевала в палатке у банка и смогла занять очередь, когда он открылся, но мне разрешили снять только небольшую сумму, которой не хватало, чтобы заплатить домовладельцу.

Я вышла из банка и отправилась к Умм Бурак, чтобы попросить взаймы.

– Нахр, – сказала она. Умм Бурак называла меня этим именем, только если дело было серьезное. – Я бы и рада помочь. Но сейчас все так нестабильно, каждая монетка на счету. Сегодня утром приходил муж и заставил меня отдать ему все золотые украшения. Этот ублюдок хочет взять третью жену, чтобы «отпраздновать освобождение»! Он сказал, что сдаст меня в полицию как коллаборационистку, если не отдам. Судя по тому, как сейчас обстоят дела, они ему поверят, да и я сама уверена, что у некоторых моих кузенов в Ираке дети служат в армии. Решение властей восстановить счета до состояния накануне вторжения означает, что мне вернут деньги, которые я отдала Дипе. Это займет некоторое время. Тогда я помогу тебе всем, чем смогу, а сейчас – я просто не в состоянии. Но на твоем месте… Мне неприятно это говорить… ты должна попросить помощи у Абу Муаса. Как минимум он мог бы помочь тебе снять все деньги с банковского счета.

Мне было мерзко обращаться к Абу Муасу, но вариантов не осталось.

Сначала я позвонила, чтобы оценить его настроение. На случай, если бы он оказался не в духе, у меня был запасной вариант – Абу Насер, нюхач нижнего белья. Но Абу Муас, казалось, был рад меня слышать и сказал, чтобы я скорее приезжала. Он предупредит охранников, чтобы они пропустили меня в банк.

Двое вооруженных охранников старались сдерживать толпу нетерпеливо толкущихся у входа людей, пропуская внутрь лишь нескольких человек за раз. Я протиснулась к охранникам, предъявив удостоверение личности.

– Меня ждет Абу Муас, – сказала я.

Меня впустили и провели в кабинет управляющего, где за большим деревянным столом сидел Абу Муас.

– Саля-я-ям, мой друг. Твой визит – большая честь, – он начал с обычной лести, а затем позвал кого-то, чтобы нам принесли напитки. – Что для тебя сделать? – спросил он. – Насколько я помню, ты больше любишь чай.

– Да, я бы с удовольствием выпила чай. Большое спасибо, Абу Муас, – сказала я, и он приказал старушке, робко стоявшей у двери, принести два стакана чая.

Он обошел меня и закрыл дверь, затем провел пальцами по моему плечу.

– И чем же я обязан такой чести? – спросил он.

Вошла старушка с подносом горячего чая и поставила его на стол, а я начала объяснять, что мне нужно снять деньги, чтобы заплатить за квартиру и вызволить брата из тюрьмы. Я сказала, что брат невиновен, что его незаконно арестовали, ведь все это время он учился в Иордании.

– Тогда как же его арестовали, если он не был в стране?

Я сбивчиво объяснила:

– Он… он… он вернулся в конце первого семестра, за несколько недель до освободительной войны.

– Ты соврала, – с ухмылкой произнес он и предложил мне сигарету. Я отказалась, ощущая себя угодившим в ловушку животным.

– Я не врала, Абу Муас. Да простит тебя Бог за то, что ты сказал.

Он прикурил сигарету и пробормотал себе под нос:

– И она еще смеет упоминать Бога.

– Прошу прощения, Абу Муас. Я лучше пойду. – Я поднялась.

– Сидеть! – рявкнул он. – Ты, должно быть, забыла, кто я такой. Я скажу тебе, когда можно будет идти.

Я сделала, как он велел, украдкой озираясь в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить мне оружием. На столе лежала лишь груда бумаг и папок. Несколько ручек, пустая кофейная чашка и пресс-папье – масляная капля в стеклянном кубе, – ничего, чем можно было бы нанести серьезные увечья. Он откинулся на спинку кожаного кресла с той же ухмылкой, у рта заклубилось облако дыма. Огромный живот выпирал вперед, будто отдельная часть тела.

– Мне всегда казалось странным, что такая женщина, как ты, не курит.

– Такая, как я? Что ты хочешь этим сказать? – Я попыталась собрать всю храбрость в кулак, чтобы уйти, но в это же мгновение заметила банковскую карточку, прикрепленную к документам на столе.

– Ты знаешь что, – сказал он. – После твоего звонка я все же проверил состояние твоего счета. Мне никогда не приходило в голову искать тебя по имени Якут. Даже не думал, что это твое настоящее имя. – Он сделал паузу. – Но, видимо, даже шлюхи иногда говорят правду.

Я пошевелила пальцами ног в туфлях на шпильке, все еще собираясь с силами, чтобы встать. Я старалась не смотреть на документы с банковской картой. Когда банки присылали новые банковские карты, к ним прилагались предварительно настроенные ПИН-коды, которые можно было сбросить в любом банкомате. Вероятно, это была его банковская карточка с кодом. Прямо рядом с пресс-папье в виде стеклянного куба.

– В этой стране тебе удалось скопить кругленькую сумму, а? – спросил он, отпивая чай из стакана. Он поставил стакан на стол, затем встал и, обойдя стол, направился ко мне.

– Абу Муас, пожалуйста…

– Я дам тебе деньги со счета. Но неужели я за это ничего не получу? Или ты думала, что будешь только брать и брать, ничего не отдавая взамен? Так же как и другие палестинцы. Вы можете только жрать без меры, пока не вопьетесь в руку, которая вас кормит. – Я решила не напоминать ему о его палестинских корнях.

Я поднялась, но он дернул меня за волосы и заставил сесть. Я вспомнила, как ему доставляло удовольствие дергать меня за волосы.

– Наклонись и задери платье, шлюха. – Он толкнул меня, предупреждая, что произойдет, если я не буду вести себя тихо: – Я вышвырну тебя за дверь и буду кричать, чтобы все слышали, что ты пришла и предложила отсосать за деньги. И ты окажешься в тюрьме рядом со своим братцем, грязным шлюшьим выродком.

Я взяла себя в руки, приподняла платье и спустила трусы. Белые с каймой из голубого кружева. Я медленно наклонилась над столом, над стеклянным пресс-папье и банковской карточкой, на которой, как я теперь могла видеть, было написано его имя. Он раздвинул мои ноги. Я поджала пальцы в туфлях, одной ладонью обхватила пресс-папье, а в другую вонзила ногти. Он вошел в меня. Я стиснула зубы, еще сильнее вдавливая ногти в кожу и наблюдала за рябью в стакане с чаем, пока он тяжело дышал у меня за спиной.

– Гребаные неблагодарные палестинцы. Думали, что все так и будет? Что Саддам станет править Кувейтом? Думали, что предательство сойдет вам с рук? Навсегда запомни, сучка. Вот для чего годятся палестинцы. Дешевая рабочая сила и дешевые шлюхи. Здесь таких, как ты, покупают и продают.

Я разжала пальцы, одну руку так и оставила на пресс-папье, а другой стащила банковскую карточку и засунула в лифчик, не забыв запомнить ПИН-код, напечатанный мелкими цифрами на бланке.

– Вот что ты получишь, шлюха.

Раз за разом я прокручивала в голове последовательность цифр, пока он не кончил в меня. Я натянула белые трусы с голубым кружевом. Одернула платье. Выпрямилась и стала ждать, планируя свою месть.

Он вызвал секретаршу:

– Принеси документы мадам Якут.

Затем он повернулся ко мне и сказал:

– Сядь. – Я села, чувствуя, как из меня вытекает его сперма. Он добавил: – И выпей чая.

Я взяла стакан, отхлебнула немного, повторяя про себя ПИН-код: 3254, 3254, 3254.

В дверь постучали, и вошла женщина с папкой. Я старалась не смотреть на нее. Она подождала, пока он откроет папку и передаст ей. Затем она протянула мне на подпись несколько бланков. Я передала ей свое удостоверение личности, а она мне – деньги со счета. Это не была полностью восстановленная сумма, как обещало правительство, но я не настаивала, поскольку карточка Абу Муаса была зажата между моими грудями.

Я поблагодарила Абу Муаса, как если бы он только что не изнасиловал меня. Он сказал, что был рад помочь, как если бы только что не изнасиловал меня.

Проталкиваясь сквозь толпу, все еще ожидающую снаружи, я чувствовала, как сперма стекает по внутренней стороне бедер, и представляла, как снимаю все его гребаные деньги с его гребаного банковского счета с помощью этой гребаной карты между грудями. 3254, 3254.

Я вернулась домой. Но это был не дом. Квартира, в которой я прожила бо́льшую часть своей жизни, теперь казалась чужой. Мы не смогли восстановить ее после того, как полиция перевернула все вверх дном. Мама была занята уходом за ситти Васфией, которую отвезли в больницу, потому что, по ее словам, у нее «голова готова была взорваться». Опасно высокое давление. У нее случился бы инсульт, если бы мама вовремя не отвезла ее к врачу. Но у меня на руках были наличные со счета, и это помогло маме и ситти Васфии спокойно спать той ночью, зная, что нас не вышвырнут из квартиры, а наши вещи не выбросят на улицу.

Снятых денег нам хватило, чтобы заплатить арендодателю, адвокату и дать взятки нужным людям, с которыми нас связал адвокат.

– Они знают, что его не было в стране, – сказал адвокат. – Но сейчас закон не властен. Мы просто должны убедить их отпустить его.

Я гадала, сколько денег на счету Абу Муаса, а внутри начинала копиться паника при мысли о том, что может случиться, если он обнаружит пропажу. Что будет, если он сообщит властям, что я ее забрала. Но я вспомнила, каким беспечным и неорганизованным он был. Скорее всего, он даже не помнил, что карточка лежала у него на столе, и обвинил свою секретаршу в том, что она ее не туда положила.

На следующий день и в течение двух недель мы с Умм Бурак ездили по всей стране с банковской картой Абу Муаса в поисках работающих банкоматов, в которых мы снимали столько наличных, сколько в них было.

Наш адвокат обратился за помощью к международной правозащитной организации, которая добилась перевода Джехада в больницу. Давление со стороны СМИ, взятки и юридические уловки в итоге убедили власти освободить его.

В ожидании возвращения Джехада мы с мамой принялись за уборку и приведение квартиры в порядок. Мы как могли склеили и прибили гвоздями сломанные ящики и тумбы, сложили одежду, расставили вещи по местам и вынесли четыре пакета мусора. Мы вымыли окна, протерли мебель, отдраили ванную и кухню, подмели и вымыли полы, выбили и проветрили ковры, постирали постельное белье и одежду. Ситти Васфия хотела помочь. Мы разложили перед ней все наши безделушки и столовые приборы, чтобы она их протерла и начистила до блеска. У нее был самый удобный матрас, и она поклялась Богом, что ее внук должен спать на нем, пока не поправится.

– Ты можешь занять мою кровать, – предложила я.

– Я ни за что не буду спать с коровами, – сказала она, отмахиваясь от меня. – Постели мне на полу, рядом с внуком.

Мы с мамой переглянулись.

– Нет. Так не пойдет. Твой храп не даст ему заснуть, – сказала я.

Она помолчала, проведя языком по зубным протезам.

– Хорошо. Об этом я не подумала. Я займу твою кровать, – сказала она и продолжила натирать ложки.

В тот вечер, измученные, мы рано легли спать. Ситти Васфия хотела, чтобы к возвращению Джехада ее постель была свежей, поэтому сразу же перебралась в нашу с мамой кровать. И даже там она продолжила жаловаться, что мы неправильно постирали простыни, недостаточно удобно заправили кровать, что ужин был слишком жирным и поэтому она, вероятно, не сможет заснуть, заболеет и не поедет забирать своего внука из больницы, и все из-за меня. Или из-за мамы. Или из-за нас обеих. Это заговор против нее. Она твердила это, пока не заснула.

Мы поднялись еще до рассвета и ждали в больничном холле разрешения навестить Джехада – а возможно, и забрать его домой. Сидя в ожидании, ситти Васфия бесконечно перебирала в пальцах четки и казалась такой хрупкой и маленькой.

Наконец появился наш адвокат с небольшой стопкой бумаг в руках и жестом пригласил нас следовать за ним. Освобождение Джехада было обеспечено.

– Аль-хамду ли-л-Лях, – мы втроем выдохнули. Хвала Господу!

Я помогла подняться ситти Васфии, и мы прошли за адвокатом в больничную палату, где в инвалидном кресле сидел Джехад. Мы тут же бросились к нему, в то время как адвокат, листая подготовленные документы, улаживал дела с охраной. Половина лица Джехада была плотно забинтована. Докторам не удалось сохранить ему глаз. Правая рука была в гипсе, а кисть и предплечье держались на четырнадцати штифтах. По официальному заключению, он упал, ударившись о неподвижные предметы таким образом, что получил тяжелую травму зрительного нерва, развившуюся на фоне глубоких роговично-склеральных повреждений, фрагментарного перелома скуловой кости и деформации канала зрительного нерва. Там было еще несколько медицинских терминов, которые я не понимала: многооскольчатые переломы пястных и фаланговых костей в области пястно-фаланговых суставов. Но, увидев нас, Джехад поднялся и поцеловал по очереди наши руки: сначала ситти Васфии, затем маме и мне. В тот день я испытала совершенно новое чувство радости. То особое счастье, что появляется, лишь когда жизнь отнимает все, оставляя только тех, кто по-настоящему дорог. В тот день осознание, что Джехад наконец в безопасности, сплотило и вернуло к жизни всех нас.

Когда мы вошли в квартиру, Джехад захотел отдохнуть. Мы вместе поели. Ел он мало, а говорил еще меньше. Невыносимо было видеть Джехада таким сломленным. Его пощадили, но уверенности, что кто-то из нас сможет и дальше жить в Кувейте в безопасности, не было. Эмоциональные потрясения этого дня вымотали нас, и мы рано отправились спать. Мама уложила Джехада в постель, отдав ему все наши подушки, чтобы его положение во сне было точно таким, как предписали врачи: это должно было уменьшить давление на оставшийся глаз.

Через приоткрытую дверь я наблюдала за его сном, понимая, что никогда себя не прощу. Джехад остался в Кувейте, потому что я встала на сторону ситти Васфии и отказалась уезжать. До конца жизни я пронесу бремя его разрушенной мечты.

Я бы хотела рассказать, что случилось с братом. Что они с ним сделали. Рассказать, как именно они насиловали и ломали его. Как кувейтская полиция и военные сговорились с американцами, чтобы выскоблить из него его личность. Я хотела бы рассказать это, чтобы мир узнал, что им все сошло с рук – как всегда все сходит с рук сильным мира сего. Но это не моя история, а Джехад нашел утешение в молчании.

Кроме нас, в этом районе осталось лишь несколько палестинских семей. Улица за улицей тянулись опустевшие многоквартирные дома. Подсветка и яркие вывески «ПРОДАЕТСЯ» магазинов на углу потухли – теперь там лишь глухие ставни и тишина. Пропали дети, игравшие на улице в мяч. Исчезли парни, которые раньше собирались на углах, чтобы глазеть на нас, женщин, и третировать своим вниманием. Оголились бельевые веревки на балконах, которые когда-то украшали каждое здание развешанным чистым бельем.

Мы оставались, потому что не могли бросить Джехада. Теперь же, когда он вернулся, мы собрали все, что могли унести: одежду, кухонные принадлежности, фото баба в рамке со стены в гостиной и мамину швейную машинку «Зингер». В квартале оставалось еще две семьи – одна в нашем доме, другая в соседнем. Как-то они пришли порадоваться возвращению Джехада, и мы договорились уехать вместе, рано утром, полагая, что большой компанией будет безопаснее проходить контрольно-пропускные пункты по дороге в аэропорт.

Сперва мы хотели поехать в Амман на машинах, дорога занимала четырнадцать часов. Но на них были иракские номера – мы были вынуждены сменить их во время оккупации, и теперь Кувейт не разрешал палестинцам получать новые номерные знаки. Умм Бурак пообещала, что продаст наши машины и переведет деньги. К моему удивлению, в день отъезда она приехала к четырем утра, чтобы отвезти нас в аэропорт.

– Я хотела убедиться, что с бумагами на машины все в порядке, – сказала она.

– Лгунья. Мы уже их проверили, – сказала я, заключая ее в объятия. – Ты пришла, потому что любишь меня. Признай это, противная ты старушка.

Были времена, когда мама пыталась запретить мне видеться с Умм Бурак, считая, что она оказывает на меня дурное влияние. Но сейчас она обняла ее и поблагодарила за то, что та помогает нам выбраться из страны.

Пока мама готовила нам завтрак перед дорогой, мы с Умм Бурак в последний раз сбегали в банкомат с карточкой Абу Муаса.

– Я побаиваюсь, что именно сегодня нас поймают, – сказала я.

– Каким это образом? Сейчас четыре часа утра, – сказала Умм Бурак. С этим сложно было спорить. – К тому же это сберегательный счет. Очевидно, он не проверяет его регулярно. Я уверена, что у него есть еще одна карточка для ежедневных трат. – К тому моменту мы сняли почти двенадцать тысяч динаров, которые разделили поровну между собой. На счете все еще оставалось чуть больше 9860 динаров.

Наконец пришло время уезжать. Наши соседи ждали в трех такси, пока мы впятером втиснулись в «Линкольн Континенталь» Умм Бурак. Мама спросила Умм Бурак, откуда у нее все эти вмятины и царапины на машине.

– Люди в этой стране не умеют водить, – объяснила Умм Бурак, и мы отправились в путь.

Обычно машину водил Аджай. За то короткое время, что прошло с тех пор, как он уехал, она умудрилась наехать на тротуар, врезаться в фонарный столб и стену здания. Умм Бурак была такой крошечной, что ей приходилось вытягивать шею, чтобы видеть что-либо поверх руля, и поэтому машина нещадно петляла между рядами.

Джехад почти ничего не говорил, но Умм Бурак продолжала выражать сожаления за то, что полиция с ним сделала. Она сказала, что Кувейт поплатится за то, что не принял такого умного и преданного делу молодого человека, как он. Чтобы пощадить Джехада, я сменила тему и спросила о Дипе и об Аджае.

– Поверить не могу, что забыла тебе рассказать! – воскликнула она, наезжая на тротуар, отчего мы все подпрыгнули. – Дипа купила дом!

– Стой! – закричала ситти Васфия. – Останови машину!

Умм Бурак вдарила по тормозам посреди дороги.

– Бисмилля! – закричала она в ответ. – Что такое, хаджа?

Наши соседи в такси сзади тоже резко затормозили, чуть не врезавшись в нас.

– Я сяду назад, – скомандовала бабушка. – Не для того я пережила четыре войны, чтобы разбиться в аварии. Помогите мне выйти! – приказала она, открывая дверь.

За последние месяцы я привыкла к бесшабашному вождению Умм Бурак, но мама и ситти Васфия буквально впились в сиденья от ужаса. Умм Бурак, казалось, не замечала, что что-то не так. Джехад улыбнулся, почти рассмеялся, и от этого мне стало так радостно, что я тоже засмеялась. Мой смех был заразительным, и мама тоже рассмеялась. Ситти Васфия была в восторге от того, что послужила причиной нашего приступа радости.

– Я всегда была смешной, даже еще совсем малюткой. То и дело смешила людей, – сказала она. И это тоже превратило улыбку Джехада в смех. Даже Умм Бурак смеялась, ведя свой разбитый «Линкольн Континенталь» во главе кортежа из четырех автомобилей по зловеще пустой дороге прочь от заброшенного палестинского города в Кувейте.

– Без палестинцев эта страна уже не будет прежней. Только посмотрите на эти опустевшие здания, – сказала Умм Бурак, когда приступ общего веселья сошел на нет.

С заднего сиденья послышались мамины всхлипы. Ситти Васфия продолжила мысль, проклиная израильтян и Ясира Арафата. Она подняла руки в молитве.

– Боже, Господь мой, уничтожь евреев за то, что сделали нас вечными беженцами и покарай Ясира Арафата за то, что спровоцировал очередной исход палестинцев. О Господь, сожги американцев и евреев. Они стоят за всеми этими войнами.

– Аминь, – произнесла мама.

Джехад молчал, провожая взглядом проносящийся за окном пейзаж.

По пути нас остановили на двух контрольно-пропускных пунктах, но благодаря Умм Бурак мы проехали без происшествий. Она показала свое удостоверение личности, в котором четко было указано, что она из Кувейта, и сочинила красивую легенду, что мы и кортеж позади – палестинцы, которые приютили и спасли всю ее семью во время оккупации. Она обратилась к ним с авторитетом уважаемой в обществе тетушки, и они, проявив должное почтение к старшим, бегло проверили наши документы и махнули рукой: проезжайте.

– Умм Бурак, я не думаю, что мы смогли бы пройти эти КПП без новых унижений, если бы не ты. Да благословит тебя Господь, да отвратит от тебя зло и да принесет свет и радость всем дням твоим, – сказала мама.

К нашим молитвам присоединилась ситти Васфия, шепча слова благодарности Умм Бурак. Я прислушалась к молчанию Джехада. Он был где-то в другом месте.

Умм Бурак крепко обняла меня в аэропорту перед вылетом. Она несколько раз поцеловала меня в обе щеки, пожелала счастливого пути и прошептала на ухо:

– Если тебе понадобятся деньги, я направлю к тебе клиентов. Просто дай мне знать. И возможно, ты сможешь воспользоваться этой картой в Аммане. Попробуй. Да пребудет с тобой Бог, сестра.

Я снова поцеловала ее, и, когда мы отстранились друг от друга, она сжала мое лицо в своих ладонях и сказала:

– Что бы ни случилось в этом жестоком мире, мы встретимся снова, сестричка.