Я не помню, когда начала танцевать. Женщины моего поколения рождались в танце. Танцы были на всех совместных сборищах. Мы становились в круг, хлопали и пели, по очереди выходя в центр и показывая свои умения. По устремленным на меня взглядам я сразу поняла, что мой танец производил особенное впечатление.

Когда играла музыка, мое тело обретало полную свободу. Я никогда не пыталась следить за движениями, а полностью отдавалась мелодии и всем тем невидимым, непознаваемым силам, которые она пробуждала. Я лишь позволяла ритму скользить по коже, овладевать дыханием. Возможно, это люди и видели, потому что через танец я была ближе всего к истинной вере.

Восточный танец, который обыватели называют «танцем живота», может выглядеть выверенным и продуманным, хотя на самом деле все не так. Наш танец – это хаос и анархия. Он противоположен контролю. Главное – отказаться от власти над своим телом, дав свободу каждой косточке, связке, нерву и мышце. Каждому сантиметру кожи и жировой клетке. Каждому органу.

Наверное, это касается любого традиционного танца, но мне известны лишь ритмы Леванта, Вавилона, Халиджа и Северной Африки. Эта музыка укоренялась во мне, пока я взрослела, и теперь навечно поселилась в моих костях. Песни Умм Кульсум, жалобный плач нея, мелодия кануна или надтреснутое гудение уда – звуки моей жизни. Они эхом раздаются во мне, преодолевая время, рассказывая истории, созданные этими древними инструментами. Как бы сильно я ни любила звучание Индии – богатые отзвуки ситара и тонкий голосок тумби, – или глубокую перкуссию и многослойные ритмы африканских барабанов, или пронзительный перезвон ксилофона, хотя все это и волнует мое тело, но не достигает тех глубинных течений, что уносят мое сознание, потому что это звуки других народов и историй, которые я услышала только во взрослом возрасте.

Музыка подобна речи, она – неотделимая часть культуры. Если не выучить язык в раннем возрасте, его слова навсегда останутся искаженными акцентом, несущим в себе отпечаток другого мира, не важно, как хорошо ты запомнишь лексику и грамматику, как сильно полюбишь интонации нового языка. Вот почему иностранные «танцовщицы живота» меня всегда раздражали. Меня оскорбляет использование нашей музыки в качестве подспорья, чтобы вертеться, трястись и прыгать.

Восточная музыка – это звучание меня самой, а танец – единственная нация, к которой я когда-либо хотела принадлежать, единственная религия, которую я исповедую. Когда я вижу, как женщины исполняют «танец живота» под музыку, которую они не понимают, в одежде людей, которых они не знают или – что еще хуже – презирают, я чувствую, что они колонизируют меня и всех арабских женщин, хранительниц наших традиций и наследия.

* * *

История моей жизни началась в двухкомнатной квартире в Хавалли, кувейтском гетто, где после Накбы поселились палестинские беженцы. Хотя я выросла на историях о Палестине, в политике не разбиралась и вникнуть не стремилась. Пускай отец и возил нас туда каждый год, чтобы «обновить документы», в моем юном сознании Палестина оставалась страной давнего прошлого, далеким местом, где когда-то жила моя бабушка.

Как-то раз в четвертом классе Гамиля, моя одноклассница-египтянка, поддразнила меня, сказав: «Все палестинцы глупые, поэтому евреи и украли вашу страну». Я дернула ее за косы, повалила на землю и как следует ей наваляла. После этого меня отстранили от занятий, заклеймив драчуньей. Это был один из немногих случаев, когда ситти Васфия сказала, что гордится мной. Никто в школе больше не осмеливался меня задевать.

До Биляля я никому не признавалась, что побила Гамилю только для того, чтобы меня отстранили накануне национального школьного экзамена. Мой уровень знаний был далек от идеала. Я боялась, что вскроется моя тупость. До этого я держалась лишь за счет списывания на контрольных, быстро запоминая ответы, и потому, что хорошо дралась. А когда мой брат, Джехад, достиг в учебе моего уровня, то он стал меня подтягивать. Он занимался со мной украдкой и часто говорил, что я «правда умная». Благодаря его поддержке я начала читать стихи и со временем могла наизусть рассказать некоторые величайшие и наиболее чувственные истории из арабской любовной поэзии. Именно благодаря этому я овладела письмом.

У мамы была коробочка с черно-белыми фотографиями, сделанными во времена ее жизни в Хайфе. Ее семья была состоятельной, но европейские евреи украли все, когда завоевали Палестину в 1948 году, – вплоть до мебели, книг и банковских счетов. В одночасье члены ее семьи остались без гроша за душой, а позже разъехались по разным уголкам земного шара или умерли. Она не любила рассказывать об этом. «Зачем бередить старые раны?» – обычно говорила она, но не в тот раз, когда я пересказала ей слова Гамили. Она позвонила маме Гамили и сказала, что ей лучше держать ее длинный египетский язык за зубами, если она не хочет, чтобы его отрезали. «Лучше замолкни, женщина, когда в следующий раз вздумаешь заговорить о Палестине, или я заткну тебе рот своей туфлей», – кричала она в трубку. Я пришла в восторг, услышав, как моя мама ругает мать Гамили, и не могла перестать хихикать.

Ситти Васфия, хаджа Умм Набиль, моя бабушка по отцу, жила с нами. В отличие от мамы, она никогда по-настоящему не покидала свою деревню в Палестине. Как и я сейчас в Кубе вспоминаю родные места, бабушка мысленно бродила по Айн-ас-Султану. Она надоедала нам рассказами о своем детстве и о незнакомых людях. Она была уверена, что когда-нибудь мы вернемся.

– Это древнейший город в мире, глупая ты корова, – говорила она мне. – Очень древний. Даже древнее Иерихона. Если бы ты хорошо училась в школе, то знала бы это.

Позже, надеясь доказать, что я умная, я попросила Джехада помочь с датой.

– Ситти, я знаю, что Айн-ас-Султан был основан в семитысячном году до нашей эры.

– Ты думаешь, я этого не знаю? – сказала ситти. – Возможно, тебе все-таки стоит слегка похудеть. Никто не женится на корове.

У ситти Васфии случались моменты благодушия. В начальной школе она заплетала мне волосы, учила меня сворачивать виноградные листья, готовить цукини и печь хлеб. Зачастую же она без причины пребывала в дурном настроении, что почти всегда совпадало со звонками дочерям, тетушкам из Иордании, о которых я знала только понаслышке. В отличие от меня, брат в глазах ситти Васфии всегда был безгрешен, это делало ее оскорбления еще более обидными. Мама говорила, чтобы я не принимала это близко к сердцу:

– Просто ворчливая старушка, что с ней сделаешь? Она это все несерьезно.

Я отыгралась на ситти Васфии, когда мне было пятнадцать, я уже тогда считала себя испорченной. Я была лидером школьной банды, которая подшучивала над учителями. Регулярно воровала конфеты в магазине на углу и однажды позволила мальчику поцеловать себя в губы. Я препиралась со взрослыми и как-то раз даже довела ситти Васфию до слез.

– Ты злобная старуха, – кричала я. – Поэтому твои дочери не предложили тебе с ними жить. Это не потому, что они переезжают, или у них слишком тесно, или какой там еще брехней они тебя кормят. Это все потому, что ты мерзкая старуха, которую все избегают, и, если ты не научишься нормально с нами разговаривать, мы тоже от тебя избавимся. Мы втроем ютимся в одной спальне, чтобы у тебя была отдельная комната. Ты должна целовать ноги моей матери за все, что она для тебя сделала. Если бы решение было за мной, я бы уже давно отправила тебя на улицу. И тебе отлично известно, что твои глупые дочери не прислали нам ни филса. В следующий раз, когда обвинишь маму в том, что она взяла твои деньги, я лично вышвырну тебя к черту. – Никто из сверстников не разговаривал со старшими в таком тоне. Я была испорченной.

Мама отлупила меня резиновой шлепкой.

– Не смей больше так разговаривать со своей бабушкой! – Она кричала, и удары шлепки по моей коже чеканили каждое ее слово. – Если бы твой отец, упокой Господь его душу, был здесь, он бы исполосовал все твое тело ремнем. – Я была рада, что моего отца тогда не было с нами. Вероятно, именно так он бы и поступил.

– Да как ты вообще можешь ее защищать? Она же так ужасно к тебе относится! – закричала я.

Мать выронила шлепку, запыхавшись от устроенной выволочки. С тех пор как умер баба, она все сносила молча. Сделав глубокий вдох и медленно выдохнув, она повела меня на балкон, но только после того, как я извинилась перед ситти Васфией, трижды поцеловала ее руку и промолчала, когда она сказала:

– Ты как дикое животное. Никакого воспитания.

Мама мягко положила руку мне на плечо.

– Давай посидим снаружи и поговорим, хабибти, – сказала она. Вот так у нас обычно бывало. Ссора или взбучка заканчивалась в считаные секунды, и мы возвращались к «хабибти» и другим словам любви.

– Ты должна понять. Мы всё, что у нее есть. И глубоко в душе она знает, что ты говоришь правду. Вот почему она сейчас плачет. Но если она притворится, что это из-за меня ее дочери не отвечают на звонки, не навещают ее и не приглашают пожить с ними, то ей не придется принимать реальность, в которой дети ее бросили. Это ужасная судьба.

Я слушала, осознавая, что мама делится со мной чем-то сокровенным. У нашей семьи были секреты; что-то всегда таилось по углам нашей жизни, невидимое, невысказанное, но просвечивающее сквозь полотно споров, длину пауз, характер взглядов. Например, лишь много лет спустя я узнала, что, вероятно, была зачата до того, как мои родители поженились; мой отец попросил маминой руки, чтобы избежать скандала и позора. Не знаю, правда это или только слухи. Но, может быть, именно поэтому мы почти не общались с маминой семьей.

Я познакомилась с ними, когда в Сирии умерла мамина бабушка и мы приехали на похороны в их лагерь беженцев в Ярмуке. Все были добры ко мне, брату и маме. Но по тому, сколько тепла и любви было в их общении друг с другом, я поняла, что мама по какой-то причине всегда ютилась где-то на задворках этой семьи. Она не рассказывала, но я подумала, что это из-за меня или потому, что у погибшего еще в их детстве отца она была любимицей.

– Я хочу покурить, хабибти. Сходи, открой третий ящик. У дальней стенки будет завернутая в носки пачка.

Мама всегда лавировала между периодами «пачка сигарет в день» и «пытаюсь бросить». Среди подруг я единственная в том возрасте не пыталась тайком покурить. Я прочитала комикс о том, как западные компании используют табак, чтобы медленно убивать нас и при этом забирать все наши деньги и ресурсы. Отказ от курения был актом протеста, и мне нравилось читать всем лекции о заговоре Запада, но я не хотела портить момент, поэтому, пока на кухне закипал чайник, я послушно принесла маме «Мальборо».

– Да благословит Господь тебя и все твои дни, дочка, – сказала она, когда я вернулась с чайником, двумя чашками, веточкой свежей мяты, сахаром и затасканной пачкой «Мальборо». Обычно мы смотрели, как под нашим балконом на узкой улочке играют дети, но сегодня был день стирки, и развешенная сушиться одежда загораживала обзор. Как учила мама, я повесила джинсы и рубашки брата на внешние веревки, ближе к улице, затем мамины дишдаши. Мои брюки, платья и рубашки висели посередине, скрытые от похотливых взглядов проходящих мимо подростков, и, наконец, на ближайших к стенке балкона веревках мы развешивали нижнее белье. Вместо происходящего на улице я видела лишь наши трусы, развевающиеся на ветру под голубым небом.

Наливая чай, я сказала:

– Мама, хватит терпеть ее выходки. Она ужасна!

– Иногда мне хочется отвезти ее в Амман, чтобы она жила там со своими дочерями, но это неправильно. – Она прикурила сигарету, затянулась, закрыла глаза и, удовлетворенно вздернув подбородок, выпустила изо рта облако дыма. – Твой отец, упокой Господь его душу, взял с меня обещание заботиться о матери, несмотря ни на что.

Обещания, данные мертвым, непреложны.

Моя мать могла дать отпор ситти Васфии, когда хотела, но в большинстве случаев она просто мирилась с ее характером. В отличие от меня, мама никогда не устраивала скандалов, если только речь не шла о защите ее детей; однажды именно из-за этого она пригрозила свекрови кухонным ножом. Мне было лет семь, и я просто зашла перекусить перед тем, как снова отправиться играть, но мама настояла, чтобы я осталась дома.

– Кроме того, – поддразнила она, – я думаю, ты уже слишком взрослая, чтобы играть с мальчиками. Они могут подумать, что ты к ним неровно дышишь.

Я не слышала, что сказала ситти Васфия, но моя мама пошла на кухню и вернулась с ножом.

– Клянусь Аллахом и Его Пророком, я отрежу тебе язык, если ты еще раз произнесешь что-нибудь подобное.

Чуть позже я спросила ее, что сказала ситти Васфия. Мама меня прогнала.

– Не лезь куда не просят, это взрослые дела, – сказала она.

В тот день я осталась дома, думая, что по возвращении отца с работы разразится скандал, но, когда он пришел, мама отправила меня к соседям. Что бы они ни обсуждали, это касалось меня. Было что-то, о чем я не знала. Конечно, если бы ситти Васфия увидела меня сейчас, вероятно, распустила бы слух об обстоятельствах моего рождения и сказала бы что-то вроде «яблоко от яблони недалеко падает» или того хуже.

По словам мамы, баба не очень-то любил работать по дому.

– Я же мужчина! А ты чего ожидала? – говорил он.

Но я помню, как он протирал наш стеклянный кофейный столик «Виндексом», новомодной заменой средству для мытья посуды, который указывал на то, что среди обитателей кувейтских трущоб мы принадлежали к среднему классу.

– Ялла, – он жестом приглашал меня составить ему компанию. – Спой, что выучила.

Я затягивала песню «Фаттума» Гаввара ат-Туше. По утрам в выходные, когда мама уходила к соседке выпить кофе, мы разучивали несколько новых строчек и я пела, пока он протирал кофейный столик. Из-за «Виндекса» на стекле появлялись радужные разводы, что приводило меня в восторг. Баба говорил, что это магия «Виндекса». На самом деле мы провели так всего два утра, но память каким-то образом растянула это на все мое детство, как будто мы с отцом пели и убирали каждый день.

При маме мне нельзя петь «Фаттуму».

– Почему? – спросила я баба.

– Она ненавидит эту песню, и нам обоим не поздоровится, если она узнает, что ты поешь ее.

Я разрывалась между любовью к отцу и преданностью матери. Но держала рот на замке, потому что такой уж я человек. Я также подспудно знала, что Фаттума, вероятно, – имя его новой девушки, и маме это тоже было известно.

Мне стоило бы помнить об отце больше. Когда он умер, я была уже достаточно взрослой, чтобы накопить связанные с ним воспоминания. Какое-то время я воображала некоторые события, желая, чтобы они происходили на самом деле: отец расчесывает мне волосы, учит чинить машины, посещает школу в родительский день, говорит моим тупым учителям поцеловать его в задницу, плавает вместе со мной в океане, читает мне, носит меня на плечах, заступается за меня перед мамой в день получения табеля с оценками и ставит на место ситти Васфию, когда она говорит, что я тупая как ослица, или когда она заставляет меня мыть рот с мылом за ругательства. Я представляла, что ему, как и мне, надоела мамина швейная машинка «Зингер» и он настаивает, чтобы она перестала шить нам одежду и отвела нас за покупками в торговый центр «Сальмия».

Но все, что осталось от отца, – это человек, который поет песню «Фаттума» и протирает журнальный столик «Виндексом», а затем умирает и превращается в размытый снимок без лица в рамке на стене в давно заброшенной квартире в Кувейте, стране, которая избавилась от нас.

* * *

Мама была беременна мной, когда Израиль сделал ее беженкой во второй раз. После побега из Хайфы в 1948 году она вместе с моим отцом обрела дом в родном поселении ситти Васфии, Айн-ас-Султане. А в июне 1967 года им всем снова пришлось сорваться с места, взяв только то, что поместилось в руках, и пройти пешком более восьми километров до моста Алленби, чтобы пересечь реку Иордан. Когда они добрались, на мосту была такая давка, что он в конце концов рухнул, как раз в тот момент, когда мама собиралась переходить. Несколько человек упало, и им пришлось ждать помощи. Кому-то так и не удалось выбраться. Но остальные продолжили пробираться по обрушенному мосту, цепляясь за тросы и обломки прямо в воде. Мама рассказывала: «Когда мы с твоим отцом переходили мост, я просто молилась Богу и заключила сделку с рекой. Я пообещала, что назову тебя в ее честь, если она не поглотит нас».

Но было бы слишком странно называть меня Иордан. Так что я получила имя Нахр. Река.

Отец оставил нас в безопасности в Иордании и, рискуя своей жизнью, отправился обратно в Палестину. Еще с первого раза в 1948 году палестинцы поняли, что уехать и спастись означает потерять все, в том числе и возможность вернуться. Вот почему на протяжении долгих месяцев баба жил один в нашем пустом доме, соблюдая комендантский час, пока Израиль укреплял свою власть над всей Палестиной. Должно быть, ему было больно находиться одному в жутковатой тишине опустевшего дома, где он рос с братьями и сестрами, окруженный будничной суетой большой семьи. И все же он остался и получил хавийу; отныне он мог находиться в Палестине в качестве резидента, в своем же родном доме. Он сказал, что это лучше, чем быть беженцем.

Баба приехал к нам, как только смог. Но его долгое отсутствие раскололо нашу семью, и, когда я появилась на свет, мои родители уже перебрались в Кувейт, где отец трахал первую из своих многочисленных подружек. Ее звали Якут, и именно это имя – а не Нахр – он записал в моем свидетельстве о рождении, не посоветовавшись с моей матерью. Вероятно, он был с Якут в ночь, когда у мамы начались схватки, скорее всего, был немного пьян, когда приехал в больницу, и все еще пребывал в неге романтического вечера, когда неосознанно назвал меня в честь своей новой любовницы, очевидно недооценив мамину сметливость и гнев.

Для палестинцев Якут – нетипичное имя. Оно чаще встречается у иракцев, вот почему я думаю, что любовницей моего отца была дочь Вавилона. Оно означает «рубин» – конечно, богатое и звучное арабское имя, спору нет. Но когда мама увидела свидетельство о рождении, она закричала, заплакала и ударила моего отца. Она разбила все тарелки в нашем доме, швырнув несколько в него, мечущегося то влево, то вправо. Он дал ей выпустить пар, извинился, поклялся, что мама была единственной женщиной, которую он любил, и пообещал, что больше так не поступит. Вероятно, после этого они занялись любовью, и какое-то время между ними царила идиллия, а затем этот сценарий повторился с другой женщиной.

Забеременев во второй раз, мама пригрозила убить моего отца, если он назовет ребенка именем одной из своих «шлюх», но родился мальчик, и все ее тревоги исчезли. Отец назвал его Васфи, в честь своей матери, ситти Васфии, что, по мнению мамы, было ничуть не лучше. Нечего и говорить, что мама никогда не использовала имена, указанные в свидетельствах о рождении. Она держала данное реке обещание и звала меня Нахр. Брата Васфи звала Джехад, это имя она выбрала сама, что стало еще одним предметом споров между ней и ситти Васфией.

Только члены семьи и несколько человек из школьной администрации знали, что мое настоящее имя – Якут, и – будто здесь не обошлось без Провидения – когда американцы свергли Саддама и кувейтская полиция искала девушку по имени Нахр, мое удостоверение личности отвело от меня подозрения.

Моему брату повезло меньше. Его звали каким-либо из двух имен или сразу двумя – Васфи Джехад. Когда кувейтская полиция начала охоту на палестинцев, чтобы отомстить за то, что Ясир Арафат перешел на сторону Саддама, они знали, кого ищут.

Джехаду было всего три года, когда баба умер от сердечного приступа на руках у чужой женщины. Мама соврала и сказала, что он был дома, когда это произошло. Она сочинила историю со всеми подробностями, которые менялись от раза к разу. «На нем была красная фланелевая пижама, которую я ему купила», – как-то рассказала она. В другой раз он оказывался в зеленой пижаме или просто в нижнем белье. В этой версии ей приходилось быстро одевать его, пока не приехала скорая. Мама была ужасной лгуньей, но правда оказалась слишком унизительной, пускай все ее и так знали, и мама знала, что они знают. Ложь нужна была не только для того, чтобы защитить нас с мамой от позора. Я думаю, она хотела защитить и баба тоже. Несмотря ни на что, мама очень любила отца. И он по-своему любил ее.

Однажды в пылу спора о деньгах (а речь обычно шла только о деньгах) ситти Васфия обвинила маму в смерти отца, ее единственного сына.

– Если бы ты была хорошей женой, он не ходил бы к другим женщинам, – буднично сказала ситти Васфия, как если бы положила в рот приготовленную мамой еду.

– Если бы ты воспитала мужчину, который знает, как держать свой член в штанах и приносить деньги в семью, вместо того чтобы тратить их на шлюх, нам бы сейчас не о чем было спорить, – парировала мама.

Тем вечером я слышала, как она просит прощения за сказанное у моего умершего отца. «Я прощаю тебя, любовь моя. Я скучаю по тебе», – мягко произнесла она в пустоту.

* * *

Палестинцы, которые были изгнаны из своих домов в Иерусалиме, Хайфе, Яффе, Акке, Дженине, Вифлееме, Газе, Наблусе, Назарете, Мадждале и во всех крупных палестинских городах, нашли пристанище в Кувейте. Нефтяной бум предоставил возможность начать там новую жизнь. Хотя Кувейт никогда не предоставлял нам ничего, кроме временного проживания, давая понять, что мы там всегда лишь в статусе гостей, палестинцы процветали и оказали большое влияние на образ Кувейта, каким его знает мир сейчас. Мы участвовали почти во всех сферах жизни и вносили свой вклад, но оставались низшим классом.

Я знала это, но это ничего для меня не значило. Я любила Кувейт. Он был моим домом, и я была верной подданной королевской семьи. Каждый день в школе я вместе с другими учениками вставала в шеренгу, чтобы спеть национальный гимн. Я пела со страстью и с преданностью сменявшим друг друга эмирам Кувейта. Я скорбела, когда в 1977 году умер эмир Сабах Салем ас-Сабах. И каждое двадцать пятое февраля мы устраивали безумные вечеринки, чтобы отпраздновать День независимости Кувейта, как будто речь шла о нашей собственной независимости.

В кувейтцах мне нравилось все – их изящные халиджийские саубы, их мачбус с подрумяненной курочкой и острым соусом, их дивании, традиционные ныряния за жемчугом и народные обычаи. Я даже выучила их диалект и танцевала халиджи «лучше, чем лучшие из них». Так мне кто-то сказал. В восьмом классе меня даже взяли в основную труппу, которая выступала на празднике в честь королевской семьи в День независимости с трансляцией по телевидению. Но, в отличие от остальных, на следующий год меня не пригласили, потому что люди настрочили жалоб, утверждая, что такая честь должна быть оказана только кувейтским детям.

– Им не нравится, когда палестинцы хоть в чем-то их превосходят, – сказала мама, чтобы подбодрить меня, но это лишь усилило раздражение. Мне не нравилось, когда она негативно отзывалась о кувейтцах. Для нее все сводилось к палестинской идентичности и тому, что весь мир ополчился на нас. Только пройдя сквозь время, войну и тюрьму, я поняла почему.

– Видела, как все тут набросились на зейт-о-заатар, подражая нам? – Она громко рассмеялась.

Я разглядела пломбы у нее во рту. Теперь, одна в Кубе, я смеюсь, вспоминая этот день, и мне кажется, что серебряные пломбы, которые я помню, – мои собственные. Я говорю маме, что мне очень нравилось, когда она так хохотала. Охранники привыкли, что я веду беседы со стенами. Я знаю, что, кроме меня, тут никого нет. У меня нет галлюцинаций. Но память рисует перед глазами картинку более живую, чем реальность. Я вижу, чувствую и слышу Джехада, ситти Васфию, маму, баба. Но чаще всего я здесь с Билялем.

* * *

Когда я росла, не было мобильных телефонов и компьютеров, а телевизор показывал всего два канала – один на арабском, другой на английском с субтитрами. Передачи начинались вечером и заканчивались в полночь. В начале и в конце эфира оба канала пускали чтение сур из Корана; детьми мы нетерпеливо ждали, когда закончат читать и мы сможем посмотреть мультики («Том и Джерри» или «Хитрый койот и Дорожный бегун»), за которыми шли мыльные оперы. Раз в неделю по каждому каналу показывали фильм, прошедший жесткую цензуру, вырезавшую любые намеки на физическую близость, поэтому я ни разу не видела влюбленных, которые хотя бы держатся за руки. Было заметно, где сцену порезали. Сначала шел кадр, где герои, пристально глядя друг другу в глаза, наклоняются для поцелуя, а через секунду они уже стоят, отдалившись. Картинка дергалась, побуждая нас дорисовывать в воображении поцелуй или нечто большее. Мне не то чтобы это удавалось. Я могла представить то, о чем уже имела представление, – а это был лишь простой поцелуй в губы, пока Суад Марзук не сообщила нам, группе оголтелых четырнадцатилетних подростков, что взрослые целуются с языком. Мы подумали, что она врет, но все равно решили попрактиковаться друг с другом. К шестнадцати годам я думала, что знаю о любви все. Нам с подругами удалось достать один или два непристойных журнала. Однажды мы даже стащили видеокассету с порно.

Я была прирожденной кокеткой и щедро пользовалась вниманием мальчишек, но у меня никогда не было настоящего парня, как у некоторых моих подруг. Они тайно встречались в парке, чтобы просто подержаться за руки. Мы считали себя смелыми и дерзкими, но самое большее, на что некоторые из нас могли пойти, – это поцелуй. Я верила заповедям моего мира, что Бог предназначил для меня единственного мужчину и жизнь начнется тогда, когда я найду его. Мое тело пылало огнем при мысли о замужестве и детях, прямо как у актеров в порнофильме.

Мне было семнадцать, когда я познакомилась с Мухаммадом. Ему было двадцать пять. Он жил на родине, в Палестине, а в Кувейт приехал навестить тетю, Умм Насим, нашу соседку этажом выше. Мы все видели в новостях месяц назад, как его освободили из израильской тюрьмы, и теперь мои подруги завидовали, что он живет в нашем доме.

– Он такой же красавчик, как и по телику? – спросила одна. Я еще не видела его лично, но по телевизору он показался мне обычным и старым.

– Я слышала, он ищет себе жену после семи лет, проведенных в тюрьме, – сказала другая.

– Нахр, мы же можем позависать у тебя дома? – спросила третья.

– Да что с вами не так? В мире что – закончились мальчики нашего возраста? – шикнула я на них.

Они смотрели на меня как на ненормальную.

Мухаммад Джаляль Абу Джабаль был настоящим героем, партизаном, ответственным за операции сопротивления. Мои друзья сказали, что он был схвачен после того, как в одиночку убил двух сионистских солдат – те убили двух его друзей-мучеников, упокой, Господи, их души.

– Одного из них он зарезал, а в другого выстрелил из пистолета, – объяснили они мне.

– И?

– Он не мальчик. Он мужчина. Знаменитый борец за свободу, – сказала Сабах, втянув воздух сквозь зубы, насмехаясь над моим невежеством. Я терпеть не могла, когда она так делала, особенно на глазах у других девочек.

Сабах жила в соседнем доме, и мы были знакомы, сколько я себя помню. Наша дружба была основана как на соперничестве и ревности, так и на любви и близком знакомстве. Мы знали секреты друг друга, у нас была общая история, и мы защищали друг друга от посторонних, постоянно стараясь при этом превзойти одна другую, и иногда соревновались за внимание одних и тех же мальчиков.

– Он задал там всем жару. Раз тебя не волнует, что происходит сейчас с Палестиной, то и это тебе до лампочки. Но многие из нас ценят то, чем он пожертвовал в борьбе за свободу, – продолжила Сабах.

Сабах ни черта не знала о Палестине. И никто из нас. До нас долетали лишь обрывки из новостей и разговоров взрослых, которые раньше там жили. По правде говоря, мы и не стремились узнать. Мы были дочерьми Кувейта, хотя никогда не смогли бы стать гражданками этой страны.

– Завались, Сабах. Возможно, он женится на тебе. Иди попробуй! – сказала я.

Как только я осознала, что Сабах интересен этот новенький, то тоже захотела его заполучить. Я была миловиднее и танцевала лучше. Хотя и уродкой она не была и умом меня превосходила. Она играла на гитаре, и это меня раздражало, потому что она могла увлечь любого, когда начинала играть. К счастью, она была неуверенной в себе и застенчивой и в основном играла наедине или в кругу близких друзей.

В течение следующих нескольких дней я собирала по кусочкам историю Мухаммада из разговоров ситти Васфии, мамы и соседей. Мухаммад происходил из известной семьи с обширными земельными владениями, хотя бо́льшая их часть уже была конфискована сионистской организацией – так называли Израиль, как будто он исчезнет, если мы не будем произносить его название. Они схватили его и пытали в течение восьми дней, прежде чем он наконец подписал признание на иврите, которое не мог прочитать, в котором говорилось, что он был одним из трех человек, напавших на трех солдат и убивших двоих из них. Выживший солдат не видел его во время нападения, но были другие свидетели, которые также под пытками признались, что видели его неподалеку от места нападения. Он предстал перед военным трибуналом и был приговорен к пожизненному заключению. Они сказали, что он мог бы добиться смягчения приговора, если бы выдал своего младшего брата Биляля, который бежал в Иорданию. Но он утверждал, что его брат не имеет никакого отношения к убийствам, что отъезд Биляля был простым совпадением. В конце концов он признался в убийстве двух израильских солдат, взрыве склада военного снабжения месяцем ранее и планировании серии нападений на гражданских лиц. Семь лет спустя его освободили в результате странного обмена пленными, организованного при посредничестве нового любимца Израиля, президента Египта Хосни Мубарака. После этого он появился в Кувейте.

Никто не верил, что Биляль никак не связан с произошедшим в тот роковой день. Уже в пятнадцать лет он был заключен в тюрьму за протест против создания еврейского поселения и снискал славу прирожденного лидера. В изгнании, во время учебы в университете, Биляль призывал других вступить в сопротивление. Он был очень нужен Израилю. Они пытались достать его живым или мертвым, но потерпели неудачу. В конечном счете Биляль сам предложил сделку – свободу Мухаммада в обмен на его жизнь. Ко всеобщему удивлению, Израиль согласился. Стало ясно, что Биляль был для них более ценной добычей, чем многие предполагали. Я думаю, Израиль уже тогда знал то, что мне открылось лишь много лет спустя: ничто в признании Мухаммада на самом деле не было правдой.

Чтобы исключить повторный арест его брата Израилем, Биляль потребовал, чтобы Мухаммада через Красный Крест передали Ливану, Кувейту, Иордании, Тунису или любой другой арабской стране, которая согласилась бы принять его, за исключением Египта, потому что Египет мог выдать его Израилю.

Мухаммад проехал через несколько стран, прежде чем оказался в доме своей тети в Кувейте. Мы не знали почему. Некоторые говорили, что это лучшее место, где можно избежать повторного ареста после того, как Израиль заполучил Биляля, потому что Кувейт был настоящим убежищем для палестинцев. Некоторые утверждали, что из-за сделки он никогда не сможет вернуться в Палестину и его не примут где-либо еще. Другие говорили, что он приехал в Кувейт в поисках работы. Сабах была уверена, что он приехал, чтобы найти жену. «Я слышала, его мама в Палестине очень хочет, чтобы он женился», – сказала она.

Но теперь я знаю, что переезды с места на место – это всего лишь то, что приходится делать изгнанникам. Какова бы ни была причина, земля под нашими ногами никогда не бывает твердой.

* * *

Той весной 1985 года я бесстыдно флиртовала с Мухаммадом. Сначала это была игра, негласное соревнование между мной и Сабах. Но когда я поняла, что он не проявляет интереса, то потратила уйму времени, выслеживая его, чтобы подстроить несколько «случайных» встреч на лестничной клетке нашего дома. Он был действительно красив, и я вдруг осознала, что постоянно думаю о нем, несмотря на нашу разницу в возрасте.

– Поздравляю, Нахр. – Сабах закатила глаза. – Ты бросила ему «привет» на лестничной клетке. Это прорыв.

Я наслаждалась реакцией Сабах, которую воспринимала как ревность.

– И не просто «привет», – сказала я и добавила, что он планирует пойти на свадьбу, которую устраивают соседи. – Сказал, что хочет увидеть, как я танцую, – соврала я.

Все вокруг взвизгнули, но Сабах не проронила ни слова.

Мой план сработал. И хотя мама в тот день заставила меня прекратить танцевать после нескольких песен – «Это уже слишком, Нахр!» – сказала она, – я знала, что привлекла его внимание. В тот вечер он не мог отвести от меня глаз. Я мало что помню о том лете, лишь то, как сообщила подругам, что нашла человека, предназначенного мне Богом.

Мы с Мухаммадом регулярно встречались на пляже, в парках и торговых центрах. Мои подруги, даже Сабах, прикрывали меня перед мамой. Он рассказывал мне истории о жизни в Палестине, которые сильно отличались от историй бабушки и родителей. В его Палестине молодежь веселилась всю ночь – они танцевали на вечеринках, ходили в кафе, парки и клубы. В то время палестинцам все еще разрешалось посещать средиземноморский пляж, и мы говорили о нашей общей любви к океану. Он хотел узнать о моей жизни. Он не любил пустынную жару и с трудом приспосабливался к ней в Кувейте. Он сказал, что уехал бы несколько недель назад, если бы не встретил меня. «Твоя дружба значит для меня очень многое», – сказал он. Он казался уязвимым и нуждался во мне, поэтому-то я и поверила, что люблю его. Я сказала ему об этом. Несколько месяцев спустя он и семья его тети были в нашем доме и просили моей руки.

Я нафантазировала себе сказочную любовь и секс, собственный дом, детей и работу, как у всех прогрессивных женщин, – возможно, в качестве секретарши в элегантном костюме, словно с обложки женских журналов. Все мысли занял выбор новейшей бытовой техники, подходящей для жизни, о которой я мечтала. Стиральная машинка, которую мы включали раз в полгода – и, чтобы отжать воду, каждую вещь вручную приходилось прокатывать между валиками, – никуда не годилась. А у кого-то были даже посудомойки, которые мыли, споласкивали и сушили посуду. Я хотела такую, и Мухаммад пообещал, что у меня она будет. Я вообразила, как все подруги мне завидуют.

Ситти Васфия была рада, хотя и с подозрением отнеслась к бытовой технике. «Я не доверяю машинам мытье посуды. Они не моют ее дочиста. У вас заведутся жуки. И ноги моей не будет в вашем доме», – предостерегала она.

Мама советовала мне не торопиться с принятием такого важного решения. Она считала, что Мухаммад слишком взрослый для меня, и годы спустя призналась, что чуть было не запретила мне выходить за него замуж, но мой безудержный энтузиазм и восторг заставили ее усомниться в своих инстинктах. «Ты была самой яркой личностью в семье, и, не осознавая этого, мы уступали твоим желаниям», – сказала она мне. Я думала тогда, что мамины сомнения – плод неуместного беспокойства той, чей брак не сложился, и рассудила, что моя история начнется не так, как ее.

Моему брату, Джехаду, было неуютно в роли мужчины в доме, которую традиция обязывала его выполнять, хотя ему было всего одиннадцать.

– Не важно. Мне все равно, Нану. Просто покончи с этим уже наконец. Я не думаю, что смогу выдержать еще хоть одну подобную формальность! – сперва сказал он. Позже, когда он понял, что я собираюсь съехать из нашей квартиры, он попытался самоутвердиться.

– Как мужчина в семье, я настаиваю, чтобы Нану продолжала жить здесь. Она может навещать своего мужа, но не может жить с ним, – заявил он накануне нашей помолвки. Гостей это позабавило.

– Как мило, – сказал кто-то из них. В тот вечер у Джехада случился приступ астмы, и я всю ночь пролежала в его постели, позволяя ему выплакаться у меня на груди, шепча обещания, что никогда не уеду далеко и всегда буду рядом, когда понадоблюсь.

На самом деле Джехад был не единственным мужчиной в семье. Братья моей матери пришли, чтобы выполнить общественный долг и представлять меня в официальных разговорах о выкупе и других практических аспектах брака. Мои родные не признавали излишеств, которых требовали иные, но и отдать меня просто так они не могли. Они не хотели отпугивать моего молодого воздыхателя, но я не была оборванкой, недостойной приличного выкупа. Мама сказала, что мы должны подумать о том, что может позволить себе молодой человек. «Но мы должны быть уверены, что о тебе позаботятся. Поэтому его семья должна показать нам, что они настроены серьезно», – добавила она.

Незадолго до завершения обсуждений тетя Мухаммада сообщила новость, которая чуть все не разрушила.

– Мы предполагаем, что свадьба обойдется минимум в восемь тысяч динаров, и готовы заплатить десять тысяч. Но нам придется немного подождать.

– Подождать?

– Его брата, Биляля, только что заключили в тюрьму, а его мать не может поехать в Кувейт на свадьбу, потому что Израиль может конфисковать ее дом, если она уедет. Было бы неправильно и неуважительно со стороны Мухаммада, старшего сына, устраивать свадебное торжество в таких обстоятельствах, – сказала тетя Мухаммада.

С ее логикой было трудно поспорить, но они также понимали, какому унижению я подвергнусь, вступив в законный брак, но отказавшись от торжества. Мама предложила отложить свадьбу, но окончательное решение было за мной. В конце концов я выбрала тысячу динаров, золотую шабку за две тысячи динаров и муахар в две тысячи динаров. Семья Мухаммада также сняла и обставила мебелью супружескую квартиру и открыла совместный счет на десять тысяч динаров, чтобы потратить их на нашу свадьбу через несколько месяцев, когда хаджа Умм Мухаммад, моя свекровь, сможет приехать в Кувейт, иншаллах.

Я была довольна. Он любил меня. Отказ от немедленной свадьбы был платой за брак с национальным героем. Наша работа как женщин заключалась в том, чтобы идти на жертвы, и теперь я была женщиной. Я представляла себе прекрасную жизнь в Кувейте. Как мы проводим незабываемые дни на пляжах и в пустыне, ездим в отпуск в Каир, Амман, Бейрут, Дамаск и Багдад. Я бы взяла наших детей в Палестину, чтобы навестить там родных. «Это жертва, на которую я готова пойти ради любимого мужчины», – заявила я и не позволила маме отговорить меня от этого брака. Затем мне пришлось выслушать ее наставления, чтобы я звонила ей, если Мухаммад будет слишком груб в нашу первую совместную ночь.

– Боль в первый раз – это нормально, – сказала она, пока я перебирала новую одежду из своего приданого. Я не осмелилась сказать ей, что уже знала о сексе из порно.

– Какой лучше надеть – белый или черный? – спросила я ее, держа два пеньюара.

Она залилась краской.

– Какой больше нравится – такой и надень, – сказала она и вышла из комнаты.

Имам провел никах, свидетельство о браке подписали мой дядя и Джамиль, самый близкий друг Мухаммада в Кувейте. Мухаммад улыбнулся и сжал мою руку.

Трудно вспомнить подавленное разочарование, которое тогда я не признавала – даже в глубине души. Я всегда мечтала о свадьбе, о сотнях глаз, устремленных на меня с любовью, завистью или, может быть, вожделением. Но ничего из этого не было. Лишь тихое торжество, узкий круг гостей, скромный торт и милое платье – эта церемония должна была стать временной заменой той роскошной свадьбы, которая, как я думала, еще ждала меня в будущем. А может, я просто притворялась, что верю в это.

* * *

Сейчас я понимаю, что призрак Тамары был с нами все это время. Впервые я услышала это имя в нашу первую брачную ночь. Родные проводили нас до порога новой квартиры, и на их лицах застыло выражение того нервного счастья, которое возникает в предвкушении серьезных перемен в жизни своего ребенка. Его тетя, родственники и моя семья осыпали нас объятиями и поздравлениями. Прежде чем уйти, мама еще раз обняла меня и прошептала на ухо: «Тысяча поздравлений, моя любимая. Пусть Бог всегда хранит и направляет тебя. И помни, что я сказала».

Оставшись наедине с ним в нашей прекрасно обставленной новой квартире, я ожидала – надеялась, – что он прижмет меня к стене, покроет страстными поцелуями, а его руки будут жадно скользить по моим бедрам, как на той запрещенной кассете. Вместо этого мы, неловко улыбаясь, посмотрели друг на друга. Я спросила, не хочет ли он, чтобы я приготовила нам что-нибудь попить, и он кивнул. Когда мы пили чай на нашем новом диване, он притянул меня к себе.

– Если ты не хочешь, мы можем этого не делать, – сказал он.

Я не могла поверить, что он сказал такое. И тут же обвинила себя в излишней скромности. Сейчас на ум приходит столько моментов, когда я инстинктивно брала на себя ответственность за поступки и чувства окружающих меня людей.

– Но я хочу, – ответила я. – Подожди секунду. – Я пошла в спальню, где несколько дней назад разложила новую одежду, открыла специальный ящик с одеждой для «особых случаев» и выбрала белый пеньюар, потому что прочитала в журнале, что мужчины предпочитают женщин, которые одновременно невинны и сексуальны. Я освежила макияж, восхитилась в зеркале собственной зрелой женственностью и поняла, что готова. Тело будто охватил огонь, когда я провела руками по изгибам от груди до бедер. Греховная улыбка появилась на моем лице, когда я вышла и встала перед ним, готовая быть поглощенной своим мужем, который, несомненно, был бы потрясен своей огромной удачей иметь такую прекрасную невесту.

Он улыбнулся, отводя взгляд, как будто ему было неловко. Моя улыбка, формы, огонь, красота и сексуальность растаяли, превратившись в голый комок стыда. Мои глаза наполнили слезы. Я сдерживала их изо всех сил, но он, должно быть, заметил. Когда он наконец подошел ко мне, на его лице читалось сочувствие.

Вот так и случилось, что первые в моей жизни интимные прикосновения были из жалости. Он вытер мои слезы и поцеловал меня в щеки. Он сказал, что я красивая. Я поцеловала его в ответ, но не смогла вернуть былое тепло. Он отвел меня в спальню, выключил свет и осторожно положил на кровать, прежде чем пойти в ванную. Я ждала, сбитая с толку, наблюдая за собой как бы со стороны, пока он не вернулся и не скользнул рядом со мной в темноте. Его эрекция и нагота заставили мое тело двигаться в унисон с его телом. Пару раз он останавливался, чтобы принять другое положение, неуклюже, как будто выполняя какую-то работу по дому. Все, что во мне шевелилось, исчезло, и я решила сделать все, что в моих силах, чтобы пережить эту ночь, уверенная, что сделала что-то не так. Наконец он скользнул в меня, и я начала представление, намереваясь преодолеть его разочарование и заставить его полюбить и захотеть меня.

Постанывая так, как это делали актеры в том старом порноролике, я имитировала удовольствие, испытывая дискомфорт от первого проникновения. Я ждала, когда мне станет хорошо, надеялась, что со мной все в порядке, хотела, чтобы это закончилось, задавалась вопросом, всегда ли так будет. Думала о том, чтобы завести ребенка. Красивое ли у меня тело. И правильно ли я все делаю. Мама говорила, что это может быть больно, и она была права. Но я думала, что это будет что-то особенное и приятное. Я стиснула зубы и сжала кулаки. В основном он был тихим, иногда советовал мне расслабиться. Ему было сложно поддерживать эрекцию, пока он не перевернул меня на живот и не вошел в меня сзади. Я тоже видела это в порно и попыталась повторить то, что делала актриса. Мне стало больно, когда он начал дышать тяжелее и двигаться быстрее внутри меня. Наконец он прошептал: «Тамара!» – кончил и откатился в сторону.

Через несколько часов я проснулась и обнаружила его голым на балконе. Зажав в пальцах тлеющую сигарету, он беззвучно плакал под равнодушной луной. Я тихо вернулась в постель, зная, что его слезы как-то связаны с именем, которое он ласково произнес у меня за спиной. Одна в нашей постели, спрятав голову под простынями, я прошептала про себя это имя: «Тамара». Звук застрял у меня в горле, и я сглотнула его, так что теперь Тамара жила и во мне тоже.

* * *

Мы с Мухаммадом оба работали. Он управлял местным рестораном, а я вела несложную бухгалтерию в парикмахерской, где также выщипывала брови ниткой и делала маникюр. В этом я всегда была хороша, и работа позволяла мне чувствовать себя прогрессивной женщиной. Но, по правде говоря, брак оказался совсем не таким, как я себе представляла. Наверняка между мной и Мухаммадом было достаточно проявлений нежности. Однако я могу вспомнить лишь один момент. Мы вместе отправились на пляж и грелись на солнышке, а затем пошли в гости к друзьям выпить их самодельный алкоголь. Множество кувшинов с темной жидкостью, ужасной на вкус. Всем показалось милым, что я корчусь от отвращения, и меня стали убеждать сделать еще несколько глотков. Я никак не могла привыкнуть к этому вкусу, но продолжила пить, стараясь притвориться такой же опытной, как другие жены, и в конце концов меня накрыло ощущение собственной сексуальности и искушенности. Мухаммад был рад, что я не против алкоголя. Он сказал, что прогрессивные женщины курят и выпивают. Тем не менее курить я отказалась и повторила то, что много лет назад прочитала в комиксе: о заговоре Запада, целью которого было убить нас с помощью сигарет. Все рассмеялись, как смеются взрослые, когда маленький ребенок говорит какую-нибудь глупость. В браке я и правда будто превращалась в ребенка.

Мы ели, танцевали и смеялись, сперва на пляже, а затем у его друзей. Мои плечи слегка обгорели, и Мухаммад втирал мне в кожу мякоть алоэ. Мы так устали, что, добравшись до дома, едва держались на ногах. Я думала, мы сразу пойдем спать, но Мухаммад настоял, чтобы мы закончили вечер тем немногим, что осталось от его собственных запасов контрабандного спиртного. Он достал уд и сперва сыграл несколько нот, чтобы настроить его. Мои бедра отдались музыке и слились с ней в едином ритме. Меня нес поток удовольствия, я сняла топ и лифчик и танцевала голой, в одном лишь платке на бедрах. Он все играл, а я танцевала, и никто из нас не хотел останавливаться. В конце концов нас одолели алкоголь и усталость, и, добравшись до постели, мы занялись любовью. В тот вечер я уяснила, что именно пьяными у нас отлично получается любить друг друга. Однако даже тогда, в тот прекрасный день, он не стал смотреть на меня, а перевернул на живот, и я знала, что он занимался любовью с Тамарой, а не со мной.

Я пыталась повторить близость того вечера, уговаривая его выпить со мной дома и сыграть что-нибудь. Но тогда мы просто барахтались в неловкости, пока не отправлялись спать пьяными и разочарованными.

Следующие месяцы – размытые образы и звуки, в основном ссоры, за которыми следовали слезы и хлопанье входной двери. Как и отец, он возвращался посреди ночи и рассказывал мне, что был в кофейне с другом. Но, в отличие от отца, Мухаммад не любил свою жену. Он не хотел быть со мной, и ему не доставляло удовольствия прикасаться ко мне. Со временем я тоже перестала его хотеть, но не раньше, чем что-то трепетное и нежное внутри меня превратилось в камень.

Мне было девятнадцать, когда от меня ушел муж. Это даже ссорой нельзя было назвать, и я уже не в первый раз обвинила его в том, что он отправляется искать свою драгоценную Тамару. Однако в тот день он ушел и не вернулся, даже чтобы собрать вещи. Он не появился на работе, и первую неделю я разыскивала его по больницам и полицейским участкам. Джамиль, лучший друг Мухаммада в Кувейте, тоже не знал, куда он делся.

Выражение лица Джамиля отличалось от тех, что я когда-либо видела у мужчин. Он выглядел опустошенным, как будто это он потерял свою супругу.

– Я полагаю, он отправился обратно в Палестину, возможно, чтобы найти… – Джамиль заколебался. Его глаза наполнились слезами. – Тамару. Думаю, он поехал к Тамаре.

Сердце ухнуло. Снова прозвучало это имя – имя без лица, голоса или истории.

– Он говорил тебе о Тамаре? – спросила я. – Ты ее знаешь? Кто она? Где живет?

Джамиль отвел взгляд.

– Прости, Нахр. Я надеюсь, что он по крайней мере даст тебе развод, чтобы ты могла, иншаллах, снова выйти замуж и не жить в подвешенном состоянии.

Развод? Я даже не думала, что такое возможно, пока Джамиль не сказал об этом вслух.

Я много раз прокручивала в памяти тот разговор с Джамилем. Теперь, зная определенные подробности, я могу явно разглядеть на его лице то, что тогда не было для меня очевидным. Я понимаю причину слез Джамиля, тайну морщин на его лбу. Тамара и для него тоже что-то значила.

* * *

Умм Бурак я встретила на обломках своего брака. Это случилось на свадьбе бывшей одноклассницы, которая приходилась ей дальней родственницей. Я не очень хорошо знала эту одноклассницу и пошла только потому, что Сабах упросила.

– Если ты не хочешь выходить из дома ради своего же блага, то сделай это ради меня. Я действительно хочу пойти, но слишком стесняюсь идти одна, – сказала она.

– Лгунья. Идет куча наших друзей.

– Ну ты же самая популярная, все захотят посмотреть, как ты танцуешь. Если мы пойдем вместе, это придаст мне статуса.

– И снова лгунья. – Я уставилась на нее, слегка улыбаясь. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я уже сдалась. А я знала ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она говорила искренне. Сабах правда переживала, что мой брак распался.

– Отлично! Договорились. Я заеду за тобой утром. Мы помоемся в хаммаме, потом пообедаем, сделаем прическу…

– Нет! Я согласилась на свадьбу, но не на бесконечный день в салоне красоты. Я же не член их семьи, – я запротестовала.

– Это не для свадьбы, Нахр! Ты ужасно выглядишь. И от тебя воняет!

Была середина дня, а я все еще была в ночной рубашке. Мои немытые волосы спутались и торчали во все стороны. Я не принимала ванну несколько дней.

– Ладно. Раз ты платишь!

В течение многих лет я задавалась вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы я не согласилась пойти на ту свадьбу. В первый раз за несколько недель я вышла из дома. С работы я отпрашивалась так часто, что уже ждала увольнения.

Весь день мы с Сабах провели в ритуалах по уходу за собой. Пар и тщательное скрабирование в марокканском хаммаме вернули моей коже сияние. Благодаря водным процедурам я почувствовала себя обновленной. Мы с Сабах лежали рядом, пока нас натирали скрабами, массировали и смазывали тело маслами. Нам также сделали уход за кожей лица, маникюр и педикюр. Волосы расчесали и уложили в прическу. После обеда мы немного вздремнули и принялись за макияж, а затем оделись и отправились на свадьбу.

Я мало что помню о том вечере, лишь то, что в танце сердце болело меньше. В основном играл халиджийский, египетский и ливанский поп. Кое-что из традиционной музыки тоже было – инструментальный таксим и ансамбль тахт. Нас, выходцев из Леванта, было так много, что сыграли даже джафру, и тогда мы зажгли танцпол особым исполнением дабки, высоко поднимая ноги. Я вытащила невесту в центр, и мы танцевали вокруг нее, ей это понравилось. Танцевать я прекратила, только когда диджей сделал паузу, чтобы женщины из обеих семей обменялись комплиментами и сказали, какая это честь – отдавать и принимать невесту.

Пожилая кувейтка села за наш столик и подползла к стулу рядом со мной, представившись просто родственницей невесты.

– Хорошо, что халиджийские свадьбы празднуются раздельно. Все эти женщины разорвали бы тебя на куски, если бы ты так танцевала на глазах у их мужей. На палестинских свадьбах нет разделения, верно?

– Обычно нет. Зависит от семьи. Некоторые приверженцы традиций празднуют по отдельности. Но обычно они смешанные. Кроме ночи хны и иногда заффы.

– Твой муж разрешает тебе танцевать на смешанных палестинских свадьбах?

Я медлила с ответом. Могла ли я по-прежнему утверждать, что у меня есть муж?

– Он не возражает.

– Слышала, твой муж – палестинский герой, – сказала женщина.

Она сказала это так, словно что-то знала. Я кивнула и отвернулась.

– Прости, если лезу не в свое дело, – сказала она. – Я часто болтаю лишнее, но ни в коем случае не хотела тебя обидеть. Прошу прощения, если мои слова тебя оскорбили.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Умм Бурак. Рада познакомиться, Якут.

Похоже, эта гадина кое-что обо мне разнюхала. Мое официальное имя не было секретом, но мало кто его знал.

Я пристально посмотрела на нее.

– Ох, ну вот опять, снова сболтнула лишнее! Я знаю, о чем ты думаешь. Гадаешь, откуда я знаю твое имя. Прошу прощения. Меня буквально пленил твой танец, поэтому я поинтересовалась у невесты, и она мне рассказала.

Я промолчала, не зная, как реагировать на ее слова.

Она улыбнулась.

– Я сильно старше, знаю, но я всего-навсего пытаюсь завязать дружбу. Некоторые из нас собираются провести вечер на другой вечеринке, когда эта закончится. Хотела узнать, не хочешь ли присоединиться.

Тогда, в мои двадцать, она казалась древней старухой, но теперь я знаю, что ей не было и сорока.

– Свадебное торжество закончится далеко за полночь. Кто-то еще не спит в такое время? – спросила я.

Ее реакция навсегда впечаталась в мою память. Уголки ее губ неестественно широко растянулись, обнажив крупные зубы с большой щелью, сдвинутой вбок от центра носа, и она рассмеялась – пугающим, пронзительным смехом.

– Моя дорогая! Добрая половина Кувейта оживает только после полуночи, – сказала она. Должно быть, я отшатнулась, потому что она закрыла свой огромный рот и перестала смеяться. – Вот мой номер пейджера, если передумаешь. – Она протянула мне визитку. Меня удивило, что она пользовалась пейджером. Обычно с ними ходили врачи или бизнесмены. Я подумала, что она, возможно, какая-то важная персона, и это изменило мое отношение к ней. Я благодарно приняла визитку и сообщила ей свой домашний номер телефона.

– С чего бы какой-то старухе давать тебе номер пейджера? Это странно, – сказала Сабах, наблюдая за уходящей Умм Бурак.

Эта свадьба помогла мне выбраться из дома и в конце концов обрести новый ритм жизни. А вероятнее – вернуться к тому, что был до моего недолгого замужества, как будто всего этого никогда и не было. Я прожила в нашей семейной квартире сколько смогла и, когда домовладелец приходил за арендной платой, делала вид, что Мухаммад просто уехал по делам, стараясь продержаться как можно дольше: вдруг он решил бы вернуться или хотя бы прислать деньги. Через два месяца жена домовладельца сообщила мне о том, что все в доме уже знают: мой муж меня бросил, и добавила, что меня выпроводит полиция, если я не заплачу.

Мы с мамой и Умм Насим, тетей Мухаммада, пошли снимать деньги с совместного счета, который они открыли для нашей свадьбы, и обнаружили, что Мухаммад все снял несколько месяцев назад. Он ничего мне не оставил. Умм Насим извинилась и дала мне несколько сотен динаров, которые – я знала – были для нее весомой суммой. Затем хаджа Умм Мухаммад, моя свекровь, позвонила мне из Палестины. Она плакала в трубку и обещала помочь мне чем сможет. Я знаю, что это и ей разбило сердце. Я не приняла ее денег, потому что знала, что она уже продала бо́льшую часть своего наследства, чтобы оплатить судебные издержки и штрафы в Израиле, просто чтобы сохранить свой дом. Она была вдовой, жила одна, и я не собиралась обременять ее. Она все равно прислала тысячу динаров, и Умм Насим настояла, чтобы я взяла их. Я не стала говорить об этом маме, потому что она заставила бы меня потратить эти деньги на оплату аренды. Меня все равно выселяли, и не было никакого желания оставаться в этой квартире. Я не разделяла маминых моральных принципов и была рада надуть домовладельца. Я даже нарочно сломала кран на смесителе в ванной.

В ночи Джехад с мамой помогли мне съехать. Мама заставила меня оставить мебель вместо платы за квартиру. Она не хотела мириться с тем, что я просто уйду не заплатив, потому что «воровство – это харам». Она сказала, что Бог так или иначе накажет меня за это, как будто быть отвергнутой невестой, когда тебе нет и двадцати, было недостаточным наказанием. Оказалось, что моя прекрасная бытовая техника и не моя вовсе. Мухаммад арендовал ее у домовладельца. Пришлось вернуться к мытью посуды вручную и полуавтоматической стиральной машинке. Но я утешалась тем, что представляла лицо арендодателя, когда он увидит сломанную сантехнику.

Вскоре я устроилась на новую работу – секретарем в частную школу, – и моя жизнь потекла так же, как и до замужества. Я по-прежнему подрабатывала бровистом, иногда делала макияж и маникюр на свадьбы и вечеринки. Эти рутинные действия были такими знакомыми, что я порой думала, не был ли мой брак просто сном. Мысли о Мухаммаде постепенно блекли. Я могла бы полностью выбросить его из головы, если бы ситти Васфия не напоминала мне время от времени, что я не смогла удержать мужа даже на год; или если бы при встрече с давними знакомыми не возникал неизбежный вопрос о том, почему я до сих пор не забеременела. Сабах обычно была со мной в такие моменты и вступалась за меня.

– На дворе восьмидесятые. Женщине совсем не обязательно заводить детей сразу после свадьбы, – обычно она отвечала так или: – Нахр – прогрессивная девушка. Она просто пока не хочет детей.

Сабах была для меня опорой, особенно перед посторонними, поэтому я доверилась ее чутью, когда она разделила мое беспокойство по поводу Умм Бурак. Я решила не перезванивать этой женщине, когда она оставила сообщение на автоответчике в нашей квартире незадолго до выселения. Я думала, что Умм Бурак просто властная и заносчивая (хотя ее личность вызывала интерес), но Сабах обнаружила неприличные подробности ее биографии.

– Хорошо, что у тебя теперь другой номер, – сказала Сабах. – Ты знаешь, я не люблю пересказывать подобные вещи, но я слышала, что ее муж женился второй раз, потому что она не может иметь детей. Она носит имя Умм Бурак, чтобы выглядеть респектабельно в свои годы. Но поскольку муж теперь редко навещает ее, рядом нет никого, кто мог бы держать ее в узде. Я слышала, она спит с другими мужчинами. Астагфирулла!

– Что ж, неудивительно! Надо же как-то давать выход страсти, – пошутила я. До меня тоже доходили эти сплетни, но в них-то и заключалась вся прелесть Умм Бурак. Сабах слегка толкнула меня локтем. – А что? – Я притворилась, что не понимаю ее намеки, и обратилась к мудрости, присущей женщинам, которые уже трахались. – Когда-нибудь и ты познаешь это блаженство, – сказала я, притворяясь, что мой сексуальный опыт был каким угодно, только не травмирующим.

Мне по-прежнему было любопытно, кто же такая Умм Бурак. Безоговорочная уверенность, которую она излучала, несмотря на ее скомпрометированное положение брошенной первой жены, заставила меня уважать ее. Каким-то образом она раздобыла номер телефона нашей семьи и оставила сообщение моей матери. Сабах отнеслась к моей идее перезвонить крайне негативно.

– Люди и так шепчутся у тебя за спиной из-за твоего мужа-паршивца. Зачем тебе связываться с кем-то вроде Умм Бурак? К тому же она даже не местная. Она из Ирака, но выдает себя за кувейтку, потому что ее муж – кувейтец, – сказала Сабах.

– Откуда ты знаешь, о чем там люди шепчутся? Если только сама не сплетничаешь вместе со всеми. И какое мне дело до ее иракской национальности?

– Ну, Нахр, перестань. Ты же знаешь, я просто пытаюсь тебе помочь, – сказала она.

Я знала, что она искренна, но все равно повесила трубку. Обычно мы с Сабах мирились через день или два после ссоры, однако в этот раз примирения не случилось. Прошло много времени, прежде чем мы возобновили нашу дружбу, потому что в тот день я решила позвонить Умм Бурак. Мне было все равно, правдивы ли слухи о ней. Я думала, что она поймет меня, что она поймет, каково это – быть брошенной женщиной.