Сейчас, в Кубе, я размышляю над каждым принятым в прошлом решением. Связавшись с Умм Бурак, я кардинально поменяла жизненный курс.

– Так-так. Какой сюрприз, и как вовремя, – сказала Умм Бурак. В тот вечер она собиралась на вечеринку с подругами и была бы рада моей компании.

Я ответила, что хотела бы, но не могу.

– Родные не поверят, что свадьбу могут праздновать так поздно, – сказала я.

– Не волнуйся. Ты будешь со мной. Как и все мои девочки, – сказала Умм Бурак.

Если бы я была более искушенной, менее наивной, если бы я была умной, осмотрительной, больше похожей на Сабах, я бы задумалась, что она имела в виду под «всеми моими девочками».

Я спросила, что мне надеть.

– Что-нибудь сексуальное, – сказала она.

– Вечеринка смешанная? – спросила я.

Она хмыкнула.

– Да, смешанная.

Я предположила, что там будут в основном пары, поскольку никогда не была на смешанных вечеринках, которые проходили далеко за полночь.

– Мне неуютно на вечеринках для парочек, – сказала я. – Будут ли там одинокие люди?

Это вызвало у нее ехидный смех. Хотя мы и общались по телефону, я испугалась. Я представила себе крупные зубы, широкую щель между ними, мясистые губы. Она поняла, что я трушу, и сразу же сказала:

– Тебе не о чем беспокоиться. Я же иду без мужа, верно?

* * *

– Я рада, что у тебя появились новые друзья и ты продолжаешь жить дальше, – сказала мама.

Но ситти Васфия предупредила:

– Пойдут пересуды. Девушка в твоем положении не должна выходить за порог дома.

– Не наседай, – сказала мама. – Она только и делает, что работает. В салоне, в школе. Сабах – ее единственная подруга. Она должна зажить полной жизнью. – Я до сих пор слышу эти мамины слова.

Джехад выходил поиграть в футбол, когда водитель Умм Бурак просигналил под нашим балконом. Мы с ним вместе спустились по лестнице, и на пассажирском сиденье он заметил Умм Бурак в традиционной черной абае.

– Теперь тусуешься со старыми кувейтками? – поддразнил он и пошел своей дорогой, а я направилась к ее машине. Открыв заднюю дверь, я не ожидала обнаружить там еще двух девушек. Мы обменялись приветствиями, и Умм Бурак представила нас друг другу. Девушек звали Сусу и Фифи. По их акценту я поняла, что Сусу – ливанка, а Фифи – египтянка. Они были моего возраста и довольно красивы.

– Нужно и тебе подобрать хорошенькое имя, – сказала Умм Бурак.

– В каком смысле?

На светофоре она повернулась ко мне:

– Выбери другое имя, не Якут, – сказала она.

– Альмас, – выпалила я. Бриллиант. Позже я часто думала об этом решении – выбрать другое имя. Брала ли я на себя какие-то обязательства? Возможно, это был бунт. Отказ от стремления к респектабельной жизни – благочестивому поведению, мужу, детям, социальному статусу, деньгам? Хотела ли я попробовать на вкус жизнь, далекую от этой утрированной правильности? И если да, то почему? Двигала ли мной жажда острых ощущений? Желание обрести значимость? Внимание? Стремление стать более раскрепощенной и желанной? А может быть, все было куда прозаичнее. Мой муж отверг меня и бросил до того, как мне исполнилось двадцать. У меня даже не было настоящей свадьбы, что только принижало меня в глазах окружающих и усиливало их презрение. Возможно, я обратилась к Умм Бурак, потому что думала, что она сможет понять весь ужас и душевную боль запятнанной репутации.

Умм Бурак просияла и одобрительно приподняла брови.

– Да будет так! Альмас. Подходящее имя для такой драгоценности, как ты.

Теперь у меня было три имени – четыре, если считать Нану, как иногда называл меня брат.

Дом Умм Бурак в районе Румайсия выглядел скромно, но со вкусом. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, по виду из Южной Азии. В доме было двое работников – Дипа и ее муж Аджай, он был нашим водителем. Люди в Кувейте часто были суровы и недоброжелательны с прислугой, но Умм Бурак, хотя и была требовательной, казалось, относилась к своей экономке как к члену семьи. Я была удивлена, услышав, что она произнесла несколько слов на их языке.

– Вы говорите на хинди? – спросила я.

– Нет! Это малаялам, – бросила Умм Бурак, возмущенная тем, что я не вижу разницы.

Дипа приехала в Кувейт на заработки около двадцати лет назад и устроилась в дом Умм Бурак, когда та только вышла замуж. Дипа стала свидетельницей ее выкидышей, а затем и ухода мужа из семьи, что разбило ей сердце. Дипа и сама никак не могла забеременеть и, чтобы избежать позора, уехала работать в Кувейт. Только позже, после того как ее муж попытался зачать ребенка с другой женой, выяснилось, что бесплоден был он, а не она. Аджай умолял Дипу принять его обратно, а Дипа упрашивала Умм Бурак привезти его в Кувейт. Но поскольку Умм Бурак не могла позволить себе нанять еще одного работника, она перевезла его с условием, что пристроит его куда-нибудь и будет получать часть его заработка. Он согласился и бросил вторую жену, чтобы его не заклеймили импотентом, и они втроем зажили вместе, в тени невысказанного стыда из-за отсутствия детей. Они были примерно одного возраста, но и Дипа, и Аджай называли Умм Бурак «мамой».

– То платье, что ты принесла, не подойдет, – сказала Умм Бурак и дала мне примерить несколько более откровенных вещиц. Предложенное ей маленькое красное платье плотно облегало тело, подчеркивая каждый изгиб. Я расправила ткань руками, разглядывая в зеркале, как они скользят от груди к талии и бедрам. Я чувствовала себя роскошно. Наверное, это была самая дорогая вещь, которую я когда-либо надевала. В этом платье я была не двадцатилетней неудачницей, которая только в подростковом возрасте научилась сносно читать, а затем влюбилась в первого попавшегося мужчину и вышла за него замуж, чтобы стать не более чем объектом для сплетен. В этом платье я была Альмас, бриллиантом.

– И это тоже возьми. – Умм Бурак протянула мне маленькую блестящую сумочку в тон к платью.

Я сделала Альмас яркий макияж, создав соблазнительную и утонченную версию самой себя. Мне понравилась эта женщина, смотрящая на меня из зеркала, с густо накрашенными ресницами и красной помадой.

– Что любишь – «Рэд лейбл» или «Блэк лейбл»? – спросила Сусу.

Я подумала, что она говорит о моем платье, и удивилась, почему она произнесла эти слова по-английски.

– Я не знаю. Никто не увидит бирку, – сказала я, поворачиваясь, чтобы рассмотреть в зеркале этикетку на платье. Все рассмеялись. Сусу чуть не выплюнула свою газировку.

– Что смешного?

– Вот. – Сусу протянула мне газировку. – Это «Рэд лейбл».

Я узнала запах.

– Это же алкоголь! Я думала, ты пьешь колу.

Продолжая смеяться, Фифи сказала:

– Просто выпей. Здесь не нужно притворяться. Все вы, палестинцы, пьете алкоголь, уж мы-то знаем.

Я вспомнила Мухаммада. И своего отца. Я почти слышала, как мама кричала, что от него разит хамром и грехом, что ему следует вернуться в тот бордель, откуда он пришел. Я взяла стакан у Сусу, вдохнула пары и сделала большой глоток. Этот напиток был совсем не похож на тот, которым меня угощал Мухаммад. Он даже был другого цвета. Жар охватил все мое тело. Я подумала, что меня сейчас вырвет. Я закашлялась, на глаза навернулись слезы, а из носа потекли сопли. Все рассмеялись.

Я убежала в ванную. Макияж, которым я восхищалась несколько мгновений назад, размазался, каял и тушь для ресниц растеклись по щекам.

– Выглядишь как кошка, которая только что сожрала своих котят, – сказала Умм Бурак в дверях. Позади нее улыбалась Дипа.

– Я все поправлю, дорогая, – произнесла Умм Бурак почти по-матерински.

– Вы пьете эту мерзость? – спросила я ее.

– Я не пью. Но и не осуждаю. Покажем тебе, как нужно правильно пить, – сказала она, и Дипа добавила на ломаном арабском: – Не пить как вода, Альмас. Пить медленно.

Дипа принесла влажное полотенце и передала его Умм Бурак, которая осторожно приложила его к моему лицу. У меня уже кружилась голова.

– Просто расслабься. Доверься мне. Это будет лучшее время в твоей жизни. Мы, женщины, заслуживаем в этой жизни как следует повеселиться, – мягко, даже с любовью сказала Умм Бурак, обновляя мне макияж. – Бог создал нас не для того, чтобы мы рожали детей и удовлетворяли потребности мужчин, пока они постоянно где-то возятся и делают все, что им заблагорассудится. – Я снова подумала о Мухаммаде, и меня пронзила боль одиночества. Она продолжила: – Они настоящие вампиры, которые исчезнут сразу же, как высосут из тебя последнюю каплю крови.

– Мама, меня ждет Аджай, – прервала ее Дипа.

Умм Бурак махнула рукой.

– Пусть подождет. Нужно привести в чувство эту девушку.

Позже я узнала, что Умм Бурак терпела Аджая ради Дипы, хотя и забирала половину его заработка каждый месяц. Умм Бурак забрала бы все, если бы не Дипа. Аджаю оставалось только смириться. Он был опозорен в Индии, и ему некуда было податься, кроме как в Кувейт к Дипе. Его разрешение на работу было оформлено на имя Умм Бурак. Он принадлежал ей, и она заставляла его платить за то, что он бросил Дипу. Отчасти через Аджая Умм Бурак наказывала и своего мужа, который взял вторую жену и бросил ее. Муж Умм Бурак сказал ей, чтобы она была благодарна ему за то, что он избавил ее от позора развода. Но Умм Бурак знала, что ему было просто выгоднее оставить ее в качестве первой жены, чем выплачивать ей муахар, плату при разводе, которая в некоторых брачных контрактах намеренно завышена, чтобы пара не разводилась.

Пока я не встретила Умм Бурак, мне и в голову не приходило, что патриархат – это что угодно, но не естественный порядок вещей. Она была первой женщиной в моей жизни, которая по-настоящему ненавидела мужчин. Она говорила об этом открыто и без каких-либо оговорок. Мне ее доводы показались убедительными.

Дипа принесла мне бутылку газированной воды. Я залпом выпила ее и удовлетворенно рыгнула, отчего мы все рассмеялись. Затем Дипа протянула мне стакан.

– Скотч с газированной водой, – сказала она, улыбаясь и кивая, как это принято у южноазиаток. – Только по глоточкам. Не как вода.

Я сделала небольшой глоток. Это было ужасно. Потом стало не так уж плохо. Мы присоединились к Фифи и Сусу в гостиной, взяли сумки и вместе вышли из дома.

– Подожди. – Умм Бурак взяла у меня маленькую красную сумочку, заглянула внутрь и вернула ее обратно. – Умница, девочка. Не нужно брать с собой никаких документов, – сказала она.

Этот момент тоже запечатлелся в моей памяти. Положить кошелек и удостоверение личности в новую сумочку было бы естественно. Понимала ли я подсознательно, что с собой у меня не должно быть ничего, что могло бы раскрыть мою личность? Представляла ли я где-то в глубине души, что нас может остановить полиция? Или я просто была пьяна?

В машине мое тело расслабилось, а сердце, теплое и излучающее любовь, открылось миру. Я чувствовала привязанность к Умм Бурак и Дипе. Может быть, даже к Фифи и Сусу, как бы их ни звали на самом деле. Мы втроем, закутанные в черные абайи поверх наших коротких платьев, сидели на заднем сиденье «Линкольна Континенталь» Умм Бурак. Она сидела впереди, рядом с Аджаем, который держал руки на руле, время от времени поглядывая на нас в зеркало заднего вида.

Мне нравилось, что платье облегало талию и стискивало грудь так, словно она вот-вот выскочит. На самом деле это была не я, а Альмас. Я опустила стекло, чтобы прохладный ветер зимней пустыни обдувал мое лицо.

– Девочка! Закрой! Кондиционер включен! – крикнула Умм Бурак, и девочки захихикали. – Дипа дала тебе слишком много выпивки, – сказала она и предупредила: – Не забывай, что тебя зовут Альмас. Постарайся протрезветь. Слышишь?

– Как? – спросила я.

– Что – как?

– Как протрезветь?

Она обдумала вопрос и сказала:

– Посчитай в уме. Посчитай предметы. Посчитай все, что тебя окружает. Это поможет тебе сосредоточиться.

Около одиннадцати часов мы добрались до приморской виллы. У меня кружилась голова. Я пошатывалась на неудобных шпильках, которые дала мне Умм Бурак, когда мы шли к большой деревянной двери, украшенной витиеватой резьбой. Она открылась прежде, чем мы успели дойти. В дверях показался кувейтец средних лет и поприветствовал нас с преувеличенным восторгом. На нем была традиционная дишдаша, но без гутра-у-игаля на голове. Внутри, в огромной дивании, небольшая группа мужчин встретила нас радостными возгласами.

– Ахлян, ахлян, ахлян! Добро пожаловать, красавицы. Вот теперь начнется веселье!

Мы были там единственными девушками.

– Вы заставили нас ждать, дамы! Но вы того стоите. Проходите, присаживайтесь. Что я могу предложить вам выпить?

Считай, чтобы протрезветь, напомнила я себе.

Я насчитала десять мужчин, четыре бутылки скотча «Блэк лейбл» и шесть бутылок «Рэд лейбла», три были пустые, две уже начатые и пять запечатанные. Десять пачек сигарет, три аргиле. Десять пепельниц, полных раздавленных окурков, шесть вазочек с орехами, два изящных серебряных ведерка со льдом, три бутылки пепси, две бутылки имбирного эля.

– Добро пожаловать, красотка. Присаживайся, – сказал кто-то, и я поняла, что единственная стою. Мужчины представились – Абу такой, Абу сякой, а через какое-то время уже показывали нам фотографии детей.

Музыка стала громче, Фифи и Сусу поднялись танцевать с мужчинами, затем вытащили и меня тоже. Я подняла руки, и мои бедра изогнулись в воздухе. Музыка ворвалась в меня, хотя ее и затмевало растущее беспокойство.

Считай, Нахр, сказала я себе. На стене висели две картины, на одной – эмир, на другой – его преемник. Под фотографиями был меч с надписями. Шесть персидских ковров устилали широкое пространство дивании; три подвесные люстры, одна большая, две поменьше, все источали тусклый свет. Я закрыла глаза. Мое тело танцевало. Трое мужчин начали осыпать меня дождем из банкнот. Когда отец не появлялся дома ночами, он ходил в подобные места и делал то, что делают эти люди? Что они делают? А что делаю я? Просто танцуй, Нахр. Танцуй, Якут. Танцуй, Альмас. Альмас. Альмас. Меня зовут Альмас. Одно. Два. Три имени. Четыре: Нану. Джехад. Выпей еще немного «Рэд лейбла». Небольшой глоток и еще один. Нет, сделай полный глоток. Считай.

Не знаю, как долго я танцевала, но в какой-то момент центральную люстру выключили, а остальные приглушили еще сильнее. Фифи ушла с одним из мужчин. Двое других облепили Сусу на диване. Умм Бурак играла в нарды за большим столом в углу с самым старым мужчиной на вечеринке, в то время как остальные наблюдали за ними и делали ставки, кто победит. По комнате плавали клубы дыма, меня внезапно затошнило. Один из танцующих проводил меня в ванную. Там из большого зеркала на меня смотрела Альмас. Я была босиком, моя кожа блестела от пота, волосы растрепались, а макияж слегка потускнел, но не размазался. Перед глазами кружились унитаз, биде, золотые краны, мраморная плитка, джакузи и стеклянная душевая кабина, когда я бросилась к туалету и меня вырвало кислым виски с орехами. Меня рвало до тех пор, пока во мне не осталось ничего, кроме желчи. Тот же мужчина сидел на корточках рядом со мной, держа меня за волосы. Я думала, что заперла дверь. Он протянул мне теплое влажное полотенце, затем стакан холодной воды, затем подвел меня к раковине, дал зубную щетку и пасту, погладил по волосам. «Салямтик, альф саляма», – повторял он, успокаивая меня.

Я привела себя в порядок и попросила его оставить меня одну. Он повернулся, чтобы уйти, и, когда я услышала, как закрылась дверь, я села пописать. Пока я мылась и вытиралась в биде, я, к своему ужасу, поняла, что он все еще в ванной, стоит спиной ко мне, но смотрит на меня в зеркало. Он улыбнулся, когда наши взгляды пересеклись. Страх усилил мое замешательство, и теперь я едва могла пошевелиться.

– Позволь помочь, – сказал он. – Возможно, тебе полегчает на свежем воздухе. – Он провел меня через отдельную дверь, ведущую на пляж. До меня донесся шум океана, но было слишком темно, чтобы я смогла разглядеть что-то, кроме кусочка луны и великолепия россыпи звезд. Он потянул меня сесть рядом с ним. Я даже не заметила, что он уже постелил плед на песок у открытого газового камина.

– Ты красивая, – сказал он, лаская мою грудь, подталкивая меня лечь на спину. – Все захотели тебя, как только ты начала танцевать. Мне сложно поверить своему счастью.

Звезды густо усеяли небо, образуя паутину бесконечности. Один только раз я видела такое же небо, когда мы с Джехадом были маленькие и наш отец вывозил всю семью на несколько недель в лагерь в пустыне. Вся страна той зимой ставила палатки. Как я могла забыть те дни? Сколько раз мы делали это всей семьей? Такие чудесные воспоминания об отце, даже лучше, чем радужные разводы на стекле от «Виндекса» и песня «Фаттума». Нет. Это не то место, где отец пропадал долгими вечерами. Этого просто не может быть.

Воздух Персидского залива, наполнявший и покидавший мои легкие, был соленым, сухим и холодным. Этот же воздух входил в его легкие и выходил наружу, когда он входил в меня и выходил. Что-то острое, возможно камень или ракушка под пледом, с каждым толчком все сильнее впивалось мне в спину. Мне снова захотелось писать. Звезды смотрели на меня, подбивая сбежать. Но я этого не сделала. Я продолжила терпеть и ждать, потому что именно так поступают все девушки. Даже такие дрянные, как я. Мы терпим, ждем и удовлетворяем мужские прихоти, потому что на кону наши жизни… а затем мы мстим.

Я помочилась там же, где и лежала, – на пледе – и почувствовала, как сырость и тепло растеклись между бедрами.

– Ты стоишь каждого потраченного пенса, – сказал он. – Принести тебе что-нибудь?

Он подтолкнул меня локтем.

– Ты в порядке? – На грудь навалилась усталость и припечатала меня к земле. Он снова подтолкнул меня, и я закрыла обращенные к небу глаза.

А когда открыла, то лежала на животе, на чем-то твердом, а кругом раздавались голоса мужчин и женщин. Я увидела голые женские ноги с синим лаком на ногтях и поняла, что это Фифи. В комнате горел яркий свет, и я попыталась перевернуться, но кто-то удержал меня. Фифи присела на корточки и заглянула мне в глаза.

– Все в порядке, у тебя в спине застрял большой осколок стекла с пляжа. Здесь доктор, он тебе поможет, – сказала она. Затем она прошептала: – Ты ничего не почувствовала? В любом случае мы не могли отвезти тебя в больницу, потому что… ну, ты понимаешь.

Я ночевала в доме Умм Бурак. Когда я пыталась пошевелить рукой, острая боль пронзала меня в том месте, где были порезы от стекла. Утром я привела себя в порядок в ванной, насколько это было возможно одной рукой. Дипа помогла мне вымыть голову, не намочив повязку. Другие девушки ушли, и остались только мы с Умм Бурак.

– Вчера ты устроила настоящий переполох. В следующий раз тебе следует быть осторожнее, – сказала она, подтолкнув ко мне поднос с яичницей-глазуньей и лябне, другой рукой отправляя в рот остатки мачбуса. Это традиционное кувейтское блюдо из риса с шафраном, приготовленное с изюмом и орехами, с золотистой курицей и острым томатным соусом, обычно подается на полдник или ужин, но она могла есть его в любое время дня и ночи.

– Спасибо, я не голодная.

– Вот, Дипа специально для тебя сделала свежевыжатый сок из апельсина и имбиря. Выпей. И прими две таблетки панадола, поможет от головной боли.

Я выпила немного сока. Волосы всё еще были влажными.

– Все получилось лучше, чем я ожидала, – сказала Умм Бурак, зачерпывая горсть золотистого риса. – Подай-ка мне это. – Она указала на толстый синий конверт, перевязанный резинкой.

– Я на вас не работаю. Возьмите свой конверт сами, – сказала я.

– Что ж, это для тебя. Но я с радостью оставлю его себе, если хочешь, – сказала она, не отрываясь от своей тарелки.

Я слегка потянулась к нему здоровой рукой, но даже это причинило боль.

– Открой его, – сказала она.

Я вздрогнула от боли, едва в силах пошевелиться.

– Я сама. – Она взяла конверт, слизнула рис с руки, вытащила пачку банкнот и жирными пальцами насчитала две тысячи динаров, затем положила все это обратно и отдала мне.

– Они почувствовали себя виноватыми и выплатили надбавку за беспокойство, причиненное этим мальчиком, – сказала она. Эти люди заплатили ей пятьсот динаров за меня, а затем дали ей пять тысяч за ущерб, причиненный племянником. Мне хотелось вернуть деньги и никогда больше не видеть эту женщину. Но я зарабатывала триста динаров в месяц, работая полный рабочий день, а она предлагала мне две тысячи.

– А где остальное? – спросила я.

Она чуть не подавилась завтраком.

– Почему ты оставляешь себе три тысячи пятьсот динаров? – продолжала я с напускной храбростью.

– Таковы условия сделки, – сказала она, откусывая еще кусочек, не глядя на меня.

– Не было никакой сделки, – сказала я, стараясь придать своему голосу твердость и заглушить боль.

Она улыбнулась, ее большие губы растянулись почти до краев, к зубам прилипла веточка петрушки, а грубая щель между ними словно издевалась надо мной.

– Ты мне нравишься, – сказала она и, сунув масляные руки за пазуху, вытащила матерчатый кошелек, набитый крупными банкнотами. Она отсчитала тысячу динаров и протянула их мне. Я не взяла их, продолжая смотреть на нее, на эту щель. Улыбка исчезла с ее лица. Она отсчитала еще пятьсот, ее финальная сумма.

– Все по-честному. Мне ведь тоже нужно есть. А теперь иди одевайся. Аджай отвезет тебя домой.

Я взяла деньги и ушла, надеясь никогда больше с ней не встречаться.

Для мамы я сочинила сказку о том, что просто вывихнула руку, но однажды утром она все же увидела повязку, помогая мне одеться на работу. Она настояла, чтобы я показала рану и рассказала ей, что произошло на самом деле.

– Мама. Ничего страшного не случилось, – я попыталась свернуть тему. Но она не сдавалась. – Я упала с лестницы в доме Умм Бурак и напоролась на осколок стекла, который держала в руке. Я не сказала тебе, потому что не хотела, чтобы ты волновалась.

– Нужно быть осторожнее. Хорошо еще, что ты шею не сломала, – вздохнула она.

Ситти Васфия добавила:

– Вот что происходит, когда не смотришь, куда идешь. Я постоянно тебе твержу, что нужно смотреть, куда идешь. Но меня никто не слушает. Недотепа ты и неслух.

Постепенно моя рука восстановилась, а рана на спине зажила. Я не знала, что делать с тремя с половиной тысячами динаров, которые теперь хранились в сейфе вместе с золотой шабкой со свадьбы, десятью золотыми слитками, оставшимися от двадцати, которые мама тайно купила еще при жизни баба, и тысячей динаров, отложенной на колледж Джехада из тех денег, которые семья Мухаммада выплатила мне после его ухода, от которой мы постоянно отщипывали немного для оплаты счетов. Этого было недостаточно, чтобы открыть перед Джехадом двери большинства университетов, но с этой новой пачкой банкнот я начала представлять, что однажды смогу заплатить за хорошее университетское образование, чтобы он стал богатым врачом и уже поддерживал бы нас. Оставалось еще полтора года, чтобы собрать необходимую сумму.

В течение следующих двух месяцев Умм Бурак оставляла мне голосовые сообщения, но я не перезванивала. Сабах думала, что я все еще злюсь из-за нашей глупой ссоры, о которой я даже не помнила. Я не отвечала и на ее звонки. По счастливой случайности, ситти пила кофе с соседкой этажом выше, когда у дверей нашей квартиры появилась Умм Бурак. Я увидела ее в глазок, притворилась, что дома никого нет, и не реагировала на ее настойчивый стук, пока она не сдалась и не ушла. Но я боялась, что она вернется и устроит скандал.

Я устроилась на вторую работу – продавцом в магазин одежды. Теперь моя ежедневная рутина состояла из следующего: работа администратором в школе, вечерняя смена в магазине, дом – и так по кругу. По выходным и когда появлялось время, я принимала клиенток на коррекцию бровей нитью. Я все выполняла машинально, эмоционально отстранившись от воспоминаний о той вечеринке. Мне нравилось быть занятой, измотанной и апатичной. Я не хотела ни думать, ни чувствовать, пока у меня не будет чего-то стоящего – может быть, сберегательного счета, который поможет моему брату поступить в колледж, или хорошей работы, которая принесет мне уважение и положение в обществе. В глубине души я даже осмеливалась мечтать о том, чтобы самой получить ученую степень или читать стихи на публике. Но моя изнуряющая решимость встревожила маму.

– Посмотри на себя. Что значит «все нормально»? Ты выглядишь так, будто сбросила десять килограммов минимум, – говорила она.

Я больше ничего не слышала об Умм Бурак, пока та не появилась на работе и не настояла на том, чтобы я приняла ее приглашение поговорить, прежде чем отправиться на вторую работу. В корнере Juice King в «Сальмии» мы заказали два больших стакана свежевыжатого сока, которые доставили к ней в машину. Я сидела на переднем сиденье, глядя прямо перед собой.

– Я должна была рассказать тебе больше о той вечеринке. Прости, что я этого не сделала. Я только пыталась помочь, – сказала она.

– Я не просила вас о помощи. Почему вы пристаете ко мне на работе?

– Я хочу сделать тебе предложение.

– Мне ничего от вас не нужно.

Она вздохнула.

– Постой, просто выслушай меня. Я не плохой человек. Такие женщины, как мы…

– Я не такая, как вы.

Она помедлила, прежде чем ответить.

– Если ты состоишь в браке только формально, брошена и унижена мужем в расцвете своей молодости, не можешь, не нарушая закон, полноценно содержать семью и себя в этой материалистической культуре, которая плюет тебе в лицо, если ты водишь какую-то не такую машину, тогда ты точно такая же, как я.

Она все смотрела на меня, затем я повернулась и взглянула на нее. Я не знала, что сказать. Я подумала о содержимом домашнего сейфа, о пляже и лежащем на мне случайном парне, об осколке, вонзающемся мне в спину. Узел в животе, который я ощущала с той ночи, затянулся еще сильнее. Меня чуть не стошнило. Была ли она права? Неужели это моя судьба?

– Что вам от меня нужно? – спросила я. В моих глазах пылал огонь, но я чувствовала себя побежденной.

– Я хочу, чтобы мы подружились. Мы можем помочь друг другу, и я верю, что со временем все откроется тебе в другом свете. Я знаю, что твой брат из года в год держится одним из первых в рейтинге лучших учеников по стране.

Меня пробил озноб. Внезапно гнев во мне обрел силу и форму.

– Слушай-ка сюда. Я выколю тебе глаза, если ты еще раз упомянешь мою семью. Понятно?

Но она продолжила, как будто я ничего не говорила.

– Твой брат заслуживает того, чтобы получить хорошее образование. Я знаю, что ваша семья не может себе позволить отправить его в университет. Но я могу помочь.

Я правда хотела, чтобы Джехад стал хирургом, как и мечтал. И я хотела быть тем человеком, который поможет воплотить это в жизнь. Быть спасителем и защитником моей семьи. Но суть того, что она предлагала, заставила мой желудок снова сжаться.

– Мне нужно возвращаться к работе, – сказала я, напрягая мышцы живота и пытаясь взять себя в руки.

Официант подошел к нашей машине и взял пустой стакан Умм Бурак. Я жестом попросила его взять мой.

– Что-то не так с соком? – спросил он, увидев, что я к нему почти не притронулась.

– Ей нездоровится, – ответила за меня Умм Бурак, протягивая ему чаевые. После того как он ушел, она сказала: – Я предлагаю тебе шанс заработать месячную зарплату за один час.

– А если я откажусь?

Она отодвинула сиденье и потянулась к бардачку. Там было полно всякого хлама и бумаг.

– Открой его, – приказала она, указывая на еще один синий конверт.

– Мне не нужны твои деньги.

– Это не деньги. Открывай.

И я открыла. Там была я, в этом коротком облегающем красном платье, с бокалом скотча в руке. Я танцевала в окружении трех мужчин – они пожирали мое тело глазами и осыпали деньгами, которые россыпью лежали на полу у моих босых ног.

– Вы сделали эти снимки? Вы все это подстроили?

Я открыла дверцу машины, и меня стошнило. Если эти фотографии когда-нибудь всплывут, я никогда не смогу нигде показаться. Меня также могут посадить в тюрьму за проституцию. Проституцию!

– Подумай хорошенько, – мрачно произнесла она и завела машину.

Два месяца спустя я пошла с ней, Сусу и Фифи на другую вечеринку. И снова женатые мужчины без жен, с важным видом показывающие фотографии своих детей.

Я узнала, что Умм Бурак всегда просила показать фотографии, когда мужчины были достаточно пьяны, не потому, что хотела увидеть их детей, а чтобы узнать четырехзначные коды от их банковских карт.

– У таких мужчин есть несколько счетов. Они слишком глупы, чтобы запомнить коды, поэтому хранят в своих кошельках маленькие бумажки с цифрами, – объяснила она. Она научила меня красть банковские карты, к которым прилагались эти коды. Мы снимали суммы, которые бы не вызвали подозрений. Для людей с такими деньгами тысяча динаров была как мелочь на карманные расходы. – Они этого никогда не заметят, – наставляла она меня.

У Умм Бурак была квартира в Хавалли для ее девочек. Мы ходили туда, когда она нам говорила. Мы содержали ее в чистоте, запасались едой и бельем. Иногда мы ходили туда, чтобы побыть наедине. Фифи была студенткой, и я часто заставала ее там с книгами, разложенными на столе. Она в спешке собирала вещи и уходила. Странно, но я так ничего и не узнала ни о ней, ни о Сусу, даже их настоящих имен. Я продолжала работать в школе и бывала в квартире всего несколько часов в неделю. Мне было легко скрыть это от моей семьи, потому что у меня было много законных причин для того, чтобы не появляться дома: я делала брови клиенткам, ходила в торговый центр, встречалась с друзьями, выполняла кое-какие поручения.

Сусу дала мне таблетку, чтобы расслабиться, когда я впервые оказалась в квартире. Она также посоветовала мне солгать о своем возрасте.

– Скажи ему, что тебе шестнадцать. Тогда он быстрее кончит. Чем младше они тебя считают, тем быстрее они кончают, – сказала она.

Я сделала как она посоветовала. Он продержался сто семьдесят три секунды (я посчитала), заплатил четыреста динаров (я пересчитала дважды) и ушел. Через несколько недель он вернулся с дорогой золотой цепочкой и заплатил столько же, хотя пробыл меньше, чем полчаса. Были и другие. Каждый из них купил частичку меня и унес с собой навсегда. Я помню их всех.

Самым жалким из всех был Абу Насер. Женат, пятеро детей. Он происходил из богатой семьи. Его считали набожным, он был опорой своей общины и видным общественным деятелем. С трибун он говорил о добродетели, халифатах и лучших временах, когда мораль была вплетена в социальную и правовую ткань, которая плотно облегала женщин. Поначалу он вызывал у меня отвращение, но со временем я прониклась к нему сочувствием. Теперь, в Кубе, я благодарна ему. Абу Насер показал мне, что скрывается за показным благочестием. От него я узнала, кем на самом деле были те, кто устанавливал законы морали и притворялся более добродетельным, чем все остальные.

Я была одной из немногих, если не единственной, кто знал, какая клоака скрывалась в душе Абу Насера. Он верил, что дьявол ослабляет его решимость. Он всегда оправдывал нарушение Божьих законов формальностями. Он сказал, что технически это не грех, если он не прикоснется ко мне. Он всегда приходил ко мне, когда знал, что у меня месячные. Все, что мне нужно было сделать, – это отдать ему свои грязные трусы с окровавленной прокладкой и оставить его в покое. Он платил больше, если я весь день носила одну и ту же прокладку, не меняя. Еще больше за двухдневные выделения. Чем противнее, тем лучше. Он держал ее как драгоценный подарок и медленно подносил к лицу, вдыхая и одновременно надрачивая. Я сидела в той же комнате, но не могла смотреть на него (еще одна искупительная формальность на случай Судного дня). Но он делал все, чтобы я его слышала. Звуки маленького человечка, похожие на скулеж собаки, которые заставляли меня себя возненавидеть. Как только он заканчивал, то начинал плакать, его лицо было перепачкано моей кровью. Затем он проклинал меня.

– Искусительница! Пусть Бог накажет тебя за то, что ты заманила меня сюда. – Он молил Бога: – О Господь, я взываю к твоей милости, чтобы ты отвратил дьявола и его искусительницу.

Затем он бросал деньги на пол и выбегал, несомненно в мечеть, чтобы очистить свою душу. Но возвращался точно по расписанию, через двадцать восемь дней, когда месячные были наиболее обильны.

Однажды, когда у меня ничего не было для Абу Насера, он обвинил меня в том, что я ношу чьего-то внебрачного ребенка, назвал шлюхой и ушел. Через три дня он вернулся, чтобы извиниться за то, что совершил грех, опорочив честь женщины без доказательств. В своих извинениях он оправдал свой поступок, поскольку «технически» я не была порядочной женщиной с самого начала.

Он выбрал безупречный момент, потому что у меня как раз началось кровотечение. Я пошла в туалет и вышла оттуда с грязным тампоном, зажатым между кончиками пальцев. В тот раз он заплатил дополнительно. Как бы то ни было, но он был щедр.

Абу Муас был менеджером отделения банка, который чередовал жестокость и сентиментальность. Он хотел, чтобы я давала ему отпор, разыгрывала сцены изнасилования. Только я никогда не играла, потому что, хотя мне платили, это ощущалось как изнасилование, мои крики заглушала его рука. Иногда он заходил слишком далеко и оставлял синяки на моем теле.

Абу Муас принадлежал к редкому виду миткаутинов, палестинцев, получивших кувейтское гражданство, потому что его отец был высокопоставленным военным генералом до того, как Кувейт обнаружил на своей территории нефть. Большинство миткаутинов были интеллектуалами и родовитыми торговцами, которые гордились тем, что они палестинцы. Но Абу Муас скрывал свое палестинское происхождение и изо всех сил старался это отрицать. Однажды он ударил меня так сильно, что я потеряла сознание, а все из-за того, что я спросила, из какой деревни в Палестине его семья. Оказалось, что левая сторона моего лица опухла, потому что он разбил мне скулу.

Умм Бурак он никогда не нравился, и она советовала мне держаться от него подальше.

– Не пойми меня неправильно. Деньги есть деньги, но не такой ценой. Этот человек сумасшедший, – сказала она.

Но после того, как он разбил мне скулу, Умм Бурак навестила его в банке. Она тоже выбрала удачное время, появившись как раз в тот момент, когда его отец, генерал, был там с несколькими мужчинами, чтобы поздравить Абу Муаса с рождением его второго сына. Умм Бурак будто бы пришла оформить заем, но на самом деле своим присутствием она давала понять, что может устроить скандал и уничтожить его.

– У него все лицо побелело, когда он меня увидел, – позже рассказала Умм Бурак.

На следующее утро после происшествия, не зная, как объяснить маме свое заплывшее, покрытое синяками лицо, я улизнула из дома до того, как проснулась семья, и отправилась на работу в школу. Я специально упала на глазах у охранника, Абу Зака, доброго пожилого палестинца, который носил круглые очки с толстыми линзами и вставную челюсть, а время коротал за чтением Корана и суфийской поэзии. Он поспешил помочь, но не спросил, откуда у меня так быстро появились синяки на лице. Он знал, что это все показное, и подыграл мне. Он жалел меня, я это понимала, и от этого чувство стыда только крепло.

– Даст вам Бог долгих лет, амми, – сказала я. – Все хорошо. Всего лишь споткнулась.

Абу Муас слезно просил прощения. Он всегда так делал. Он говорил мне, что любит меня. Что я была первой женщиной, которую он полюбил по-настоящему. Что его кувейтская жена не могла понять его так, как я, потому что я палестинка. Он, рыдая, целовал мои ноги, и я испытывала к нему сочувствие, это заставляло меня думать, что я тоже люблю его – что, возможно, любовь может быть где-то между отвращением и ненавистью. Пройдет совсем немного времени, и он снова причинит мне боль. Но после того, как Умм Бурак пришла к нему, он изменился. В его раскаянии был план. Он попросил меня выйти за него замуж, признавшись, что мечтает гулять с двумя женами, взяв обеих под руку.

Сейчас трудно признать, что я тогда считала это разумным желанием; что представляла – даже фантазировала, – как стану его второй, любимой женой. Я хотела, чтобы меня выбрали, может быть, любили. Я хотела вырваться из своей жизни, из своей кожи, и его предложение казалось лучшим, на что могла надеяться такая, как я.

– Но я уже замужем, – напомнила я.

– Я об этом позабочусь, – сказал он.

Желая казаться перед ним невиннее, я призналась, как Умм Бурак вынудила меня взяться за эту работу. Я рассказала ему, как она шантажировала меня фотографиями, и он пообещал покончить со всем этим и заботиться обо мне вечно. Я сказала ему, что тоже люблю его, и призналась, что мое настоящее имя – Якут, все же оставив в тайне Нахр.

Абу Муас угрожал Умм Бурак так же, как она угрожала ему. Он навестил ее мужа, с которым она не жила, под предлогом какого-то дела. Он давал ей понять, что знает, кто ее муж, и может с такой же легкостью ее уничтожить. Как он и ожидал, она ждала его в квартире во время его следующего визита ко мне. Он торжествующе ухмыльнулся и ткнул ее толстым пальцем в плечо.

– Якут больше на тебя не работает, – сказал он, требуя, чтобы она отдала фотографии.

Умм Бурак посмотрела на меня с усмешкой.

– Ты назвала ему свое имя, глупая девчонка? И ты хочешь, чтобы я отдала ему фотографии? – недоверчиво спросила она. Она повернулась к нему и рассмеялась своим ужасающим смехом, как будто уже раздавила миллион таких же насекомых, как он. Я думала, что это разозлит его, но вместо этого ее смех привел его в замешательство, и это преподало мне важный жизненный урок: когда ты не реагируешь предсказуемо, это сбивает людей с толку и дает тебе фору, чтобы заполучить преимущество.

Вот что тогда сделала Умм Бурак. Она сказала, что никогда мне больше не позвонит. А когда я стала снова требовать вернуть фотографии, она помотала головой и повторила:

– Глупая, глупая девчонка. – И на все согласилась, при условии что Абу Муас заплатит за них. Она позволила ему чувствовать себя победителем, и он бездумно согласился на ее условия. Тогда она могла назвать свою цену – любую, – потому что слово мужчины нерушимо. У этих выродков есть кодекс чести. Он щедро заплатил ей.

Так Абу Муас стал моим покровителем, во всяком случае на какое-то время. Мне больше не нужно было видеться с Умм Бурак, дни стали более предсказуемы, но теперь я должна была позволять ему постоянно бить меня. Он согласился не бить меня в заметных местах – по лицу или шее, – но все остальное тело оказывалось в его распоряжении.

Его тайная квартира также находилась в Сальмии, по первому сообщению в пейджере я отправлялась туда. Я притворялась ничего не подозревающей домохозяйкой или горничной, которая целыми днями готовила и убирала, а он играл моего насильника, который проникал в дом, когда там никого из семьи не было. Сначала я должна была сопротивляться, провоцировать, чтобы он ударами добился от меня подчинения, а потом уступить ему и молить о большем. Этот спектакль разыгрывался раз или два в неделю. Так я оплатила все наши счета и начала копить на учебу Джехада в колледже. Абу Муас даже научил меня инвестировать в фондовый рынок. Некоторое время я пробовала это делать, вкладывая небольшие суммы. Хотя я и не стала заниматься трейдингом, акции могли бы послужить легким прикрытием, чтобы объяснить семье, откуда у нас лишние деньги.

Абу Муас осыпал меня подарками: украшениями, одеждой, обувью и сумочками. Но мне пришлось оставить все это в тайной квартире, потому что у мамы перемены в нашем материальном положении уже вызывали вопросы. Она не знала о накоплениях на колледж, а я продолжала работать на прежней работе, чтобы лишние деньги и постоянные отлучки не выглядели подозрительно. Впервые мы не балансировали на грани выселения, и мама могла тратить свои заработки с шитья на свои нужды.

– Да благословит тебя Бог, дочка. Ты стоишь больше, чем все золото в мире, – говорила она. Мама верила моим россказням, потому что даже помыслить не могла о том способе, каким я в действительности зарабатывала деньги.

Однажды я поддразнила Абу Муаса, напомнив ему об обещании жениться, и он сказал:

– Умм Муас, наверное, отрежет мне яйца во сне, если я даже заикнусь об этом.

Я больше никогда не упоминала о браке, и вскоре сообщения на пейджер прекратились, он сменил замок в квартире. Нашел себе другую.

Так я сказала Билялю годами позже. Но было кое-что еще. Абу Муас не просто перестал писать. Я забеременела, решив, что так смогу заарканить его и заставить на себе жениться. Думала, он поможет мне получить развод. Но вместо этого он отвез меня в Египет, это было мое первое путешествие на самолете. Там мы отправились в клинику. Две пожилые женщины помогли мне забраться на стол в грязной комнате. Медсестра поставила мне капельницу, и, когда я проснулась, у меня между ногами были толстые, разбухшие от крови прокладки. Те же пожилые женщины вывели меня из этого грязного помещения. Кровотечение продолжалось две недели, поднялась температура, и начались ужасные рези в животе. К врачу я идти побоялась, потому что то, что они могли увидеть, грозило мне тюрьмой, поэтому обратилась к Умм Бурак, и она обо всем позаботилась. Она привезла меня к себе домой и вызвала врача, который сказал, что я могу умереть от заражения крови, если они не доставят меня в больницу, но согласился подождать один день, чтобы посмотреть, подействуют ли инъекции антибиотика. Я почти ничего не помню из этого, но все это правда было со мной. После этого Умм Бурак привела травника, и они вылечили меня. Она придумала отмазку для моей матери, сказав ей, что мы ночуем с палатками в пустыне, где нет связи. Мне потребовалась неделя, чтобы прийти в себя и немного набраться сил. Доктор сказал, что у меня внутри все искромсано и покрыто шрамами, и добавил, что для детей моя матка не годится.

То безразличие, с каким Абу Муас исчез из моей жизни, вернуло меня в реальность. Я писала ему на пейджер, но он не отвечал. После того как я несколько раз звонила ему в офис, он связался с Умм Бурак и предупредил, что сотрет нас обеих в порошок, если я продолжу его донимать. Я свернулась вокруг своего опустошенного чрева и застыла, целиком отдавшись безграничью одиночества. Я чувствовала себя такой маленькой в этом огромном мире, нелюбимой и никчемной. На мне остались пятна, которые невозможно было смыть, и я правда хотела умереть, пока однажды Умм Бурак не подняла меня с кровати, Дипа стояла рядом, держа какой-то напиток.

– Ну-ка! – скомандовала она. – Первым делом выпей этот травяной чай. И тогда ты выберешься из той ямы, в которой оказалась. – Когда Умм Бурак приподняла меня, Дипа подложила мне под спину подушку. Я взяла стакан с чаем и медленно отхлебнула. Мою голову заполнил вкус шалфея и корицы, когда теплая жидкость потекла по горлу в мой выпотрошенный живот. Я уставилась на Умм Бурак невидящим взглядом.

– А теперь слушай внимательно, – начала она. – Абу Муас – кусок дерьма. Как и все мужчины. Чем скорее ты примешь эту истину, тем легче тебе будет жить. Мне казалось, ты уже это поняла. О чем ты только думала? Что он женится на тебе и сделает тебя приличной женщиной? Ты берешь от них все, что можешь получить. У них вся власть в мире, но над ними тоже можно иметь власть. Вот что ты должна усвоить.

Я наклонилась вперед и положила голову на плечо Умм Бурак. Она обняла меня, затем мягко отстранилась.

– У тебя есть еще один день, чтобы пожалеть себя, но завтра утром ты встанешь с постели, приведешь в порядок мысли и решишь, как ты будешь жить дальше. Все просто. Сначала принимаешь одно решение. Затем еще и еще одно. Тебя ничто не держит в этом жалком состоянии. Ты молода, красива и здорова. У тебя есть дом, семья и друзья. Начни с этого.

Дипа легонько подтолкнула меня, чтобы я выпила еще чаю, прежде чем они обе выйдут из комнаты. Я пролежала там всю ночь, наблюдая за игрой воспоминаний и воображения на потолке, почти так же, как сейчас, в Кубе.

Перед восходом солнца я приняла решение встать с постели, услышав призыв к молитве фаджр. Когда я шла на кухню варить кофе, моя израненная, пустая матка ощущалась камнем в животе. К моему удивлению, Дипа уже проснулась и варила кофе в ибрике. Она наполнила две чашки и пододвинула одну из них ко мне, мы сели за стол, попивая кофе в тишине, потому что словам тогда не было места. Я приняла еще одно решение – помолиться, – выполнила ритуал омовения, затем надела молитвенное одеяние, которое оставила для меня Умм Бурак, и совершила салят фаджр. Молиться было приятно. Следующим решением было вымыть голову и принять душ, тщательно очистив каждый сантиметр кожи на теле. Затем решила высушить и уложить волосы. Решила нанести легкий макияж. Когда Умм Бурак проснулась в полдень, я присоединилась к ней и Дипе за едой.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала Умм Бурак, откусив большой кусок от бутерброда с яйцом. – Что ты решила? – Когда она говорила, пережеванные яйца перекатывались у нее во рту.

– Что хочу быть нормальной, – ответила я.

– Девочка, так ты всегда ей была, – сказала она. – Быть нормальной – это не делать то же, что и остальные. Ты сама создаешь свою нормальность.

Я знала, что она имела в виду. Умм Бурак всегда выступала против социальных норм, указывала на повсеместное лицемерие и ненавидела мужчин.

– Я больше не хочу этим заниматься. Хочу просто работать администратором в школе и продавщицей в магазине и помогать семье, – сказала я.

Умм Бурак посмотрела на меня, и я выдержала ее взгляд, не желая отводить глаза первой. Она первой отвела глаза, провела языком по зубам и втянула воздух, чтобы вытянуть пищу из щелей своего огромного рта.

– Тогда это то, что ты должна сделать, моя дорогая. Я здесь, если когда-нибудь понадоблюсь тебе, – сказала она. Мы снова пристально посмотрели друг на друга.

– Спасибо, что заботились обо мне все эти дни. Я верну вам деньги за лечение, – сказала я ей.

– Пожалуйста. И тебе не нужно беспокоиться о счетах за лечение. Я всего лишь помогла, вот и все, – сказала она.

Противоречия в наших отношениях только усилились. Я почувствовала привязанность к этой женщине, которая шантажировала меня и вовлекла в занятия проституцией. Возможность поделиться сокровенными секретами породила близость между нами, в то же время у меня возникло желание уйти и никогда больше с ней не встречаться. Еще более парадоксальным было то, что Умм Бурак любила меня и в то же время использовала. Я не могу это объяснить, но знаю, что права.

* * *

Я снова вернулась к прежней рутине, как уже делала раньше, когда от меня ушел Мухаммад, будто всей этой истории с Умм Бурак не было, а жизнь так и текла своим чередом. Теперь я вновь работала школьным администратором, чаще брала вечерние смены в магазине одежды и увеличила окошки на коррекцию бровей. По пятницам я проводила время с семьей, и чувство удовлетворения постепенно просачивалось сквозь физическую усталость от трудовых будней. Мой уровень дохода был значительно ниже тех сумм, в которые уже поверила семья, поэтому пришлось пустить часть своих сбережений на оплату счетов. И все же каждый день я раз за разом принимала одни и те же решения и продолжала жить.

Джехад заканчивал учебу в старших классах, и мы хлопотали в основном о том, чтобы обеспечить ему уединение, тишину и хорошее питание, необходимые для сдачи изнурительных выпускных экзаменов, а также подачи заявлений в университеты. Во время оглашения результатов одна хорошая новость следовала за другой. У Джехада были все шансы войти в пятерку лучших выпускников своего класса. Затем пришли письма о приеме в университеты Англии, Италии и России, и тогда я осознала, сколько на самом деле стоит обучение. Стоимость одного года оказалась выше той, что я нацелилась отдать за все четыре. Моих сбережений было недостаточно.

Мы с мамой собрали все наши драгоценности, чтобы отнести оценщику, но продажа покрывала только часть необходимой суммы. Джехад тоже скопил немного денег на случайных заработках и заверил нас, что в любой из стран сможет найти работу, чтобы оплатить оставшуюся сумму. Однако план этот был нереалистичный и – как мы все понимали – невыполнимый, если учитывать необходимую сумму. Я пыталась взять кредит в банке, но мне сказали, что уровня моего дохода хватит лишь на то, чтобы получить мини-ссуду в тысячу динаров.

– Мне одобрили кредит, – соврала я маме, и она сделала праздничный ужин для Джехада, первого члена нашей семьи, поступившего в колледж. – Кредит плюс заработанное на акциях покроют почти все, – снова соврала я.

Так я и вернулась к Умм Бурак с условием, что буду только ездить на вечеринки и танцевать – не больше. Никакого алкоголя, никаких таблеток, никакого секса. Я просто буду танцовщицей. Только танцовщицей.

– Ты и не должна делать то, чего не хочешь. Мужчины озолотят тебя только за то, чтобы посмотреть, как ты танцуешь, – сказала она. – Я думаю, что произошедшее с тобой даже к лучшему, потому что теперь ты не будешь разбалтывать всем направо и налево, что я принудила тебя к тому, что ты бы и так сделала. Видишь ли, я показала тебе эти фотографии, только чтобы облегчить твою совесть и чтобы тебе было проще заняться тем, чем ты хотела. Я бы никому их не показала. Я бы не поступила так с женщиной. Но ты взяла и заключила сделку с дьяволом, и теперь твои фотографии у него. Ладно уж, что сделано, то сделано. Но пусть это послужит тебе уроком. Никогда не доверяй мужчинам, девочка. Никогда не доверяй мужчинам.

Я сделала исключение из новых правил лишь раз, потому что мне нужно было предъявить крупную сумму денег, чтобы в семье поверили в мое вранье о кредите. Я согласилась встретиться еще с одним мужчиной. Он пришел, волоча за собой семнадцатилетнего сына, и велел мне «позаботиться о мальчике». Он посмотрел на сына тяжелым, сердитым взглядом, положил деньги на стол и вышел, закрыв за собой дверь с тихим щелчком, что только усилило сквозящую угрозу в его действиях.

Мальчик готов был расплакаться.

– Куришь? – спросила я, доставая пачку сигарет, которую держала под рукой для таких случаев. Он кивнул. – Обычно я не разрешаю здесь курить, но для тебя сделаю исключение, – сказала я и пошла с ним к балкону.

Он закурил сигарету и, сделав пару легких затяжек, произнес:

– Давай уже покончим с этим.

Он был несильно младше, но по ощущениям я годилась ему в матери. Это заставило меня осознать, насколько я постарела всего за пару лет. Мне было двадцать два, но я чувствовала себя вдвое старше.

– Тут я решаю, когда что-либо должно произойти и произойдет ли вообще, – сказала я. – Как тебя зовут? – Я прошла на кухню наполнить чайник.

– Мухсин. – Он затушил сигарету и последовал за мной.

– Ты девственник?

– Нет!

– А кто больше нравится? – Я видела, что мой вопрос удивил его, и мне это понравилось, но он не ответил. – Не волнуйся. Я не святоша. Любить – это нормально, Мухсин. Каждого в той или иной степени тянет к кому-то, некоторых больше, чем других. – У меня не было оформленного мнения на этот счет, пока я не произнесла это вслух.

– Я не говорил, что я такой, – сказал он.

– Да, не говорил. – Я налила нам сладкого мятного чая. – Но я хочу сказать, что искреннее влечение, вероятно, присуще небольшому количеству человечества. Если исключить из уравнения мораль и религию, то, вероятно, все мы немного такие. – Я пошла ва-банк, на ходу сочиняя эту теорию на удивление самой себе.

Мои слова вызвали у Мухсина улыбку. Мы вернулись на балкон, где он прикурил еще одну сигарету и стал наблюдать за жизнью на улице десятью этажами ниже. Так мы провели два часа. Я читала ему нотации о вреде курения, рассказывая о заговоре Запада, направленном на то, чтобы всех нас отравить, хотя и не была уверена, что все еще в это верю. Он рассказал, как отец застукал его. Моей работой как эксперта в вопросах любви было убедить его отца в том, что его сын не асексуальный, а ненасытный любовник и почитатель женских форм. Мухсин увидел во мне ту, кому можно излить душу.

– Ты можешь просто сказать ему, что я сделаю свою будущую жену самой счастливой или что-то вроде того? И, я не знаю, может быть, намекнуть, что у меня просто много гормонов и мне постоянно хочется… но преподнести это… может быть, в грубой форме, чтобы он поверил? – Пока он говорил, на его смуглом лице постепенно проступал румянец.

Я накрыла его руку своей.

– Не переживай. Я не раскрою твой секрет и заверю его, что ты настоящий дамский угодник.

Он с облегчением улыбнулся и поблагодарил меня. Ни один психотерапевт или духовник не сможет располагать таким доверием, как у шлюхи, потому что у шлюх в этом мире нет голоса, нет выхода к свету и это делает нас самыми надежными хранителями тайн и правды.

– Ты знаешь мой самый главный секрет. Расскажи мне свой, – сказал он.

Я скользнула по нему взглядом и улыбнулась.

– Сынок, мы не друзья, которые решили открыть друг другу секреты.

– Пожалуйста.

– Зачем тебе знать мои секреты?

– Не все. Только один. Я никому не скажу.

Я немного подумала и открыла ему секрет, который секретом не являлся.

– У меня три имени. Альмас – да, конечно. Но также меня зовут Нахр и Якут.

– Какое из них твое настоящее?

– Один секрет. Больше ни слова.

Он улыбнулся.

– Я никогда тебя не забуду, – сказал он.

Как я узнала годы спустя, он был верен данному слову и в свое время очень помог мне.

* * *

Джехад окончил школу в июне 1990 года и из тех университетов, куда его приняли, выбрал МГУ. Он рассказал мне, что раньше Москва бесплатно отправляла сотни палестинцев учиться в Россию, но все изменилось, когда распался Советский Союз. Он чувствовал, что будет правильно, если он поедет туда, а не в западную страну. Первый год он мог бы посвятить изучению русского языка и основам культуры, или же он мог бы пройти интенсивный языковой курс в Аммане за половину стоимости, а затем сразу поехать учиться в Москву.

В дополнение к так называемому кредиту в пять тысяч динаров я открыла сберегательный счет на десять тысяч. Семье же я наугад сообщила увиденное в газете название компании, занимающей лидирующие позиции на фондовой бирже.

– Я купила акции компании два года назад, и сейчас вложенная сумма утроилась, – сказала я.

Джехад подхватил меня на руки и закружил по комнате. Ситти Васфия притянула меня к себе и расцеловала в щеки и лоб. Однако мама отреагировала иначе.

– Кто дал тебе совет насчет акций? – спросила она.

– Умм Бурак. – Это было первое имя, которое пришло на ум. Мама, казалось, расслабилась.

– Не могу понять, дьявол эта женщина или ангел, – сказала мама.

– Какая разница? Джехад поступает в университет! – сказала я, обнимая ее.

Мама поцеловала меня, ее глаза наполнились слезами.

– Моя дорогая дочь. Ты так много сделала для нашей семьи.

Весь год совмещения двух работ – трех, если считать брови и танцы на подпольных вечеринках по выходным, – стоил того, чтобы видеть мою семью такой счастливой. Мама смогла выдохнуть, что ей не придется унижаться, выпрашивая деньги у братьев, как это было в те годы, когда я еще не могла приносить деньги в семью.

Джехад решил пройти языковую подготовку в Аммане, а не в Москве, чтобы сэкономить деньги. В середине июля он отправился на летние курсы, которые начались в августе. Денег, которые у меня были, все равно не хватало, чтобы прокормить нас и оплатить все четыре года учебы в университете Джехада, поэтому я продолжала танцевать на вечеринках, твердо решив воплотить в жизнь мечту брата стать хирургом, первым в нашей семье. Как я уже говорила, я знаю, что это было не единственной моей мотивацией. Правда в том, что в какой-то степени благодаря ему я осуществила и свои мечты. Мне нравилось танцевать на этих подпольных вечеринках. Было что-то притягательное в жизни на грани, в мире тайн и дурной славы. Это освободило меня от бремени респектабельного образа жизни – низкооплачиваемой работы, показного дружелюбия, детей. И без мужа я смогла обрести какую-никакую независимость. Смогла стать кормилицей в семье, сильной женщиной, которая заботится о других. А все, что мне нужно было для этого делать, – просто заниматься тем, что я любила больше всего на свете: танцевать.

В ночь на 2 августа 1990 года Умм Бурак отправила нас втроем на вечеринку высокопоставленных военных чинов из Саудовской Аравии, которая проходила на вилле на побережье. Мы приехали после полуночи и застали там компанию из одиннадцати человек, большинство мужчин были вдрызг пьяные. У меня сразу возникло дурное предчувствие. Вилла была отрезана от внешнего мира. У дверей нас встретила вооруженная охрана, но я рассудила, что это совсем неудивительно, если дело касается важных военных. Хозяин выглядел грозно и начал раздражаться, увидев, что нас только трое; он пожаловался, что просил «по меньшей мере пятнадцать девушек».

– Да, это точно. Я слышала, как вы просили ее не жалеть денег ни на что. Вы ее самый щедрый клиент. – Я льстила так громко, что это слышали все его гости. Ему это понравилось, и гости похвалили его за гостеприимство.

Умм Бурак всегда ясно обозначала, что я на вечеринках только для того, чтобы танцевать, и клиенты соблюдали ее условия. Редко случалось, чтобы она не сопровождала нас, но в тот вечер ей нездоровилось, и пришлось остаться дома. Возможно, именно ее отсутствие побудило мужчин вести себя более агрессивно. Похоже, хозяин дома также солгал Умм Бурак о том, сколько там будет мужчин. Она бы не отправила нас, если бы знала правду. Мы с девочками встревоженно переглянулись и осмотрели комнату в поисках ванных комнат, окон, дверей. Но в этом не было смысла. Снаружи стояли трезвые охранники, и улизнуть было невозможно.

Выбор выпивки был широк, не то что привычный подпольный скотч. Бар был заполнен вином, пивом, водкой и многими другими напитками, о которых я никогда не слышала. У девочек уже были бокалы в руках, но я отказалась, попросив вместо алкоголя газированную воду. Мужчины рассмеялись, но один из них принес мне стакан воды, из которого я не стала пить. Мы с девочками общались взглядами. Друг от друга не отходили, чтобы выиграть время и попробовать подсыпать валиум в напитки мужчин. Бежать все равно было глупо, ведь у дверей стояла охрана, и все же лучше было застрять на всю ночь там, чем быть растерзанной пьяными, агрессивными мужчинами. Нужно было выполнить свою часть работы – я пошла танцевать. Моя напарница утопила таблетку в одном из их напитков, и я уже было поверила, что угроза минует, если мы сможем их слегка успокоить. Но вскоре меня окружили четверо мужчин и полезли лапать, прижимаясь ко мне все теснее.

Я была бессильна перед ними. Другие девочки тоже не могли помочь. Мысли, что когда-нибудь я все же попаду в такую ситуацию, всегда вертелись в голове, но я никак не могла в это поверить. Я начала молиться про себя, умоляя Бога, ангелов и небеса помочь мне. Мужчины сорвали с меня одежду и повалили на диван. Их было четверо или пятеро. Один из них поднял свою дишдашу, приспустил сирваль и протиснулся между моими ногами. Его дишдаша упала мне на талию, скрывая его обмякший член. Пока он делал вид, что входит в меня и выходит, другие тискали мою грудь и прижимали свои набухшие члены к моему лицу. Я слышала, как другие девочки плакали, умоляя Бога, чтобы он остановил их. В голове пронеслось все мое недавнее прошлое. Все решения и обстоятельства, которые привели меня к этому моменту.

Мне показалось, что я близка к смерти, и тогда я набросилась на одного из них, собрав все силы, на какие была способна. Я вонзилась в чью-то кожу своими наманикюренными ногтями, потекла кровь.

– Шлюха, дочь шлюхи! – закричал мужчина и отвесил мне такую пощечину, что комната перед глазами закружилась. Это было бесполезно. Я перестала сопротивляться, решив, что у меня будет больше шансов, если я не буду двигаться. Я лежала, и слезы текли по моим щекам. Я смотрела, как круг за кругом секундная стрелка настенных часов перескакивает с одного деления на другое. Часы смотрели на меня в ответ. И я начала считать.

Когда стрелка пропрыгала еще сто тридцать две секунды и часы показали четыре минуты второго ночи, комнату начали заполнять новые голоса, захлопали двери, зазвонили телефоны и замельтешили встревоженные лица. Мужчины бросились врассыпную, выбегая за двери. Я подумала, что это полиция, и запаниковала, но с места не двинулась. Да и полиция не осмелилась бы пойти против держателей власти. Я лежала неподвижно, с широко раскрытыми глазами, ноги – в разные стороны. Наконец подбежала одна из девушек и потащила меня с дивана.

– Альмас, они ушли. Надо убираться отсюда, – сказала она. – Саддам Хусейн вторгся в Кувейт! По улицам идет иракская армия!