Теперь я в Иордании. Здесь время течет по календарю, и я понимаю, что пробыла в Кубе шестнадцать лет. Меня отвозят в какое-то министерство, где снова фотографируют с мужчинами и женщинами в костюмах. На выходе, через несколько утомительных часов, меня с криками встречает толпа. Одни видят во мне героиню, другие – шлюху. Их крики звенят в ушах. Слепящее солнце жжет плечи. Я теряю сознание. В доме моей семьи – современном каменном здании с панорамными окнами и новой мебелью – мне говорят, что брат унес меня оттуда. «Спасибо», – говорю я ему и всматриваюсь в большую фотографию ситти Васфии в рамке на стене рядом с портретом моего отца, что раньше висел у нас в Кувейте. Я не спрашиваю, когда и как она умерла. Я знаю: это тот дом, что она построила для мамы.

Шум невыносимый. Гул машин, сирены, хлопки дверей, чужие разговоры, а главное – обращенные ко мне слова. Даже ровное жужжание холодильника и кондиционера сверлит виски. Мама постарела. Она постепенно понимает, что меня просто нужно оставить лежать на боку в одиночестве, лицом к стене. Я не могу убедить ее, что это не депрессия. По глазам вижу: для них я чужая. Но мне безразлично – и это, и все остальное.