Первоначальный шок от чтения газетных вырезок быстро прошел. Чувства здесь притупляются. Воспоминания стираются. Остаются только голые факты, лишенные былого эмоционального отклика. В этом месте я не плачу. Здесь не хватает простора, чтобы сердцу сдвинуться с мертвой точки. Нет ветров, что могли бы вновь заставить его трепетать. Тишина здесь – не отсутствие звуков, а присутствие плотной, неподвижной субстанции. Подобно темной материи в космосе, здешняя тишина – это живая сила, что просачивается во все углы и щели. Я привыкла зависеть от нее.

Я пробыла здесь так долго, что мои волосы – теперь почти совсем седые – успели трижды отрасти до поясницы, после того как их сбривали почти у самого корня. Я все еще не знаю, жив ли Биляль. Будь он мертв, и если бы Израиль это знал, весть дошла бы и до меня: такие новости просачиваются сквозь любые преграды. Из переданных записок и редких разговоров я постепенно узнала, что в тот день скоординированные атаки Биляля убили двадцать четыре израильских солдата и ранили двенадцать. Для Израиля это был сокрушительный удар, заставший их врасплох. Они никак не ожидали, что партизанское сопротивление выйдет против них с арбалетами и аэрозолем от шершней. Часть стрел была отравлена растительными ядами, все компоненты которых нашли в доме Гассана. Солдаты до этого много раз обыскивали его дом, не ведая, что оружие, которое он применит против них, прячется в тех самых комнатных растениях, что они так усердно крушили и которые Гассан потом просто пересаживал. Именно эти растения и придали правдоподобие утверждению Израиля, будто Гассан был единственным организатором атак. Они-то знали, что это ложь, но им отчаянно нужно было поддерживать миф о собственном могуществе, а заявление о том, что лидер этой операции ускользнул, стало бы унизительным признанием в уязвимости.

Первая атака служила приманкой, чтобы оттянуть силы противника от основных целей. Она была проведена на отдаленном контрольно-пропускном пункте. Двое солдат были убиты шквалом стрел, выпущенных тремя нашими товарищами. Этот пост находился всего в нескольких минутах от военной базы, но бойцы заблокировали дорогу валунами, чтобы задержать помощь и подкрепление. Захваченное у убитых солдат оружие – автоматы и гранаты – затем было использовано против израильских подкреплений. Вторая атака на КПП повторила сценарий первой. Пока израильтяне перебрасывали ресурсы в эти районы, Гассан и шестеро других бойцов атаковали третий КПП – самый крупный и хорошо укрепленный. В ход пошли те немногие исправные автоматы, что они раздобыли у русских контрабандистов. И в тот момент, когда израильские солдаты бросились отступать в укрепленное здание КПП, на них обрушились удары Гассана и его группы. Около двадцати палестинцев, которые просто ждали возможности пройти через КПП, стихийно присоединились к остальным, сокрушив немногочисленных солдат, не успевших укрыться за пуленепробиваемыми стенами. Четвертая атака была аналогична первым двум.

Гассана убили в тот же день. Израильское подкрепление, прибыв на место, расстреляло палестинских бойцов в упор. В одной из газетных вырезок была опубликована просьба матери Гассана: она умоляла вернуть ей тело сына, чтобы похоронить его рядом с отцом и младшим братом, Джандалем. Один из следователей во время допроса показал мне снимок: Гассан, безжизненный и окровавленный, лежал на обочине дороги. Меня вырвало. А следом и еще раз, когда я представила, что это видит Джумана. Потом накатило облегчение, что это не Биляль. А за ним – жгучий стыд за это облегчение.

Биляль был с Гассаном на третьем КПП. Ходили слухи, что там же видели и Мухаммада. Меня это потрясло, и я не знаю, правда ли он был там. Зато стало очевидно, что все эти годы Мухаммад был не в Канаде. Говорили, он жил в Тель-Авиве и работал барменом. Как бы то ни было, через несколько недель после моего ареста Мухаммад был обнаружен мертвым с отметинами пыток на теле – вероятно, они считали, что он укрывает Биляля.

Израиль, охваченный безумием, развязал тотальную войну против всех палестинцев, включая тех, кто имел израильское гражданство и проживал внутри границ, установленных в 1948 году, за пресловутой зеленой линией. Их истребители обрушили бомбы на школы, мечети, деловые центры и фабрики на Западном берегу и в секторе Газа. Они арестовали тысячи мужчин и женщин, предаваясь жажде мщения. Пять миллионов человек оказались под гнетом комендантского часа и разного рода коллективных репрессий. А Израиль тем временем увяз в громком скандале вокруг высокопоставленного генерала Итамара: раскрылось, что у него была связь с арабом по имени Мухаммад, приходившимся старшим братом их злейшему врагу. Власти заявили, что Итамар непреднамеренно помог Билялю сбежать. Корни случившегося они нашли в его «восточном происхождении» (он был иракским евреем), а также в некоей врожденной еврейской доброте к инородцам. И преподнесли это как суровый урок всем, кто решится довериться арабам.

Итамар все еще в тюрьме. Есть некая поэзия в том, что и Тамара, и я оказались за решеткой. Джуману арестовали, пытали и насиловали, даже после того как она призналась, что знала о «краже» Билялем воды для своих деревьев. При этом Джумана продолжала утверждать, что ничего не знает о фталатах. Она отбыла в тюрьме четыре года. Фейсал также признался в повреждении водопровода и назвал Биляля организатором. Его освободили из тюрьмы после согласия на депортацию в Газу. За время моего заключения Газа успела превратиться в гигантский исправительный лагерь. Самер остался в Москве, откуда вместе с Джехадом продолжил модерировать сайт, который разросся в целую сеть. Израиль пытался, но так и не смог добиться его включения в списки Интерпола. Имя Джехада не всплывало, за исключением новостных сообщений о том, что у меня есть брат-садовод с инвалидностью, без глаза и с искалеченной рукой. Вади, которого мы все считали слабым звеном, оказался самым стойким. Он ни в чем не признался.

Самым невероятным парадоксом стало то, что жена Вади сама принадлежала к другой повстанческой ячейке. Они прожили год в браке, родили дочь, но тайны друг друга вскрылись в израильской камере для допросов. Военные не подозревали ее ни в чем, но привели, чтобы изнасиловать на глазах у мужа, выбивая из него признание. Вади тоже ни о чем не догадывался, но, когда она крикнула ему, впервые признавшись: «Мой муж, истинная любовь моя», – он обрел силу духа, в которой так нуждался. Именно в тот день она и полюбила своего мужа по-настоящему, когда они наконец увидели друг друга без масок и притворства, во всей своей подлинной сути. (Я не знаю этого наверняка, но именно так представляю себе счастье для Вади.) Ее освободили спустя несколько дней, а Вади остался за решеткой – сначала на два года без всякого обвинения, а потом получил пожизненный срок по наспех состряпанному обвинению в терроризме и после скоротечного военного суда. Как и в моем случае, от обвинения до приговора прошло всего два дня. Его жена и дочь имеют право приходить на свидания раз в два месяца на тридцать минут.

Что же касается Биляля, то никто не знал, где он сейчас и жив ли вообще. Жестокий удар Израиля по Палестине и аресты большинства мужчин повергли всех в ступор. Но вскоре сопротивление восстановилось и началась третья интифада, в ходе которой даже взяли в плен двух израильских солдат и завладели телами двух убитых. Это случилось совсем недавно.

Подземелье так и осталось нашей тайной.

* * *

И вот я здесь. Мой рассказ закончен, и мне нечего добавить. Я снова смотрю на эти листы – три тысячи исписанных страниц, сложенных вдоль стен Куба. Повсюду бумаги, куда ни глянь. Тюремная охрана даже не пыталась ничего конфисковать. Думаю, они просто ждут, когда я закончу. Но если они прочтут это, текст покажется лишь бредом сумасшедшей – бессвязными попытками создать бесконечную детскую притчу. Все зашифровано методом «ста девяноста четырех».

Не знаю, что заставило меня написать все это. Чтобы рассказать свою версию правды? С любовью поведать о том, что другие считают оскорбительным? Чтобы скоротать время? Обозначить свое место в мире? Наполнить красками жизни этот бесцветный ящик? Просто заявить, что я выжила? Сберечь рядом образ Биляля?

Может быть, я уничтожу все это и начну сначала. Может быть, я вымочу все страницы в воде. Хотя Аттара уже давно не было. Мускусный запах под мышками и между ногами становится все острее, и я стараюсь извернуться у раковины, чтобы хоть как-то помыться.

Звучит сигнал тревоги, я пристегиваю себя наручниками у стены. Появляется охранница со стулом, что означает: ко мне посетитель. Она ставит его в центр Куба и подзывает другого охранника, который вводит израильского репортера, белую женщину средних лет с добрыми глазами, непослушными каштановыми волосами, без макияжа, веснушчатую, в очках, старых джинсах и кроссовках. Я ее знаю.

– Привет, Нахр, – говорит она, когда мои наручники отстегиваются. Она была единственной, кто не называл меня Якут. – Ничего, если я присяду? – Она говорит по-арабски с акцентом.

Я киваю.

– Привет, Нира.

– Это все ты написала? – Она обводит рукой пространство, застланное стопками бумаги.

– Да.

В руках у нее маленький желтый блокнот, ручка и газетная вырезка, которую она начинает разворачивать.

– Я получила разрешение показать это тебе. Отдать не могу, но ты можешь посмотреть при мне, а я прочту и переведу. Хочешь?

– О чем тут речь?

– Тебя могут освободить в рамках обмена пленными.

Не первый раз я слышала нечто подобное за время, пока грудь обвисала, а волосы обращались пеплом.

– Правда? – спросила я.

– Я думаю, на этот раз все по-настоящему. Обмен. Шестьсот палестинских заключенных на четырех пленных израильских солдат, двое из которых мертвы.

Я смеюсь: верится с трудом. Израиль не прекращал попыток обманом выудить у меня информацию о Биляле, как будто я и правда что-то знала.

– И ты собираешься обойти всех шестисот заключенных, чтобы сообщить им эту новость?

– Нет. Только тебя. – Она снимает очки. – Переговоры ведутся уже год. Нам сказали, что соглашение достигнуто и освобождение начнется в ближайшие три недели. Израиль и палестинская администрация перевернули страну вверх дном в поисках пропавших солдат – безрезультатно. Полагают, что их каким-то образом вывезли из страны. Новая организация взяла на себя ответственность и с момента похищения требует этого обмена, – говорит она.

Я размышляю о том, чем занималась все это время: читала (когда давали книги), ждала Аттара, ждала Клару, танцевала. Но у меня никак не выходит пробудить в себе волнение или хоть какие-то чувства.

– Ты – единственная заключенная, которую решили освободить с передачей иорданским властям.

Я изучаю ее лицо и понемногу начинаю ей верить.

– Я пишу статью об этом обмене.

В глазах потемнело. Со мной такое случается. Я усиленно моргаю и трясу головой, чтобы прийти в себя.

– Все нормально?

Я киваю.

– Могу я задать тебе несколько вопросов?

Пока я раздумываю, не ответить ли «нет», она спрашивает:

– Как ты думаешь, почему тебя одну хотят освободить и отправить в Иорданию?

Мы молча смотрим друг другу в глаза. Она пытается удержать в глазах доброту, но я вижу, как это чувство тает, и она понимает, что я это замечаю. Она снова надевает очки. В воздухе повисает имя. Она ждет, что я произнесу его первой. Ее дыхание сбивается: грудь вздымается выше и опадает резче. Это зрелище даже слегка завораживает.

– Я не знаю, – говорю я, невольно приподнимая бровь. Я уже утонула в мыслях, пытаюсь понять, что все это значит. Брожу по закоулкам памяти, выуживая лица и голоса из этого бескрайнего чертога.

Ее веки мягко смыкаются и открываются. Глубокий вдох, спокойный выдох.

– Как ты думаешь, Биляль еще жив?

Снова переношусь в наш медовый месяц. Весна 2002-го, комендантский час, мы с Билялем заперты в нашем доме.

– Нахр?

– Так ты прочитаешь? – спрашиваю я, указывая на наполовину развернутую газетную вырезку.

Она разглаживает ее и начинает читать вслух. Статья длинная, в ней перебирают все детали – уже ставшие легендарными атаки с арбалетами, аэрозоль от шершней, недавний захват израильских солдат, безуспешные попытки их возвращения, новое палестинское сопротивление внутри страны и в диаспоре, международную кампанию бойкота под названием БИС[6]. Цитируют израильского генерала, заявившего, что освобождение заключенных – вынужденная уступка, но рано или поздно их снова пересажают. «Террористы всегда возвращаются в тюрьму, где им и место», – говорит он. В статье упоминают мое имя.

«…Она является женой Биляля Джаляля Абу Джабаля и единственной заключенной, в отношении которой было выдвинуто требование об освобождении и о депортации в Иорданию. Это привело к распространению предположений о том, что печально известный террорист все еще жив. Палестинцы почитают Абу Джабаля как героя и любимого бойца. Генерал смеется над этим. „Да его жена – шлюха“, – говорит он».

Нира смотрит на меня.

– Продолжай, – говорю я.

«…„Его жена – шлюха“, – говорит он. Но когда ему возразили, что палестинцы считают ее такой же революционеркой, как и ее мужа, генерал снова смеется и добавляет: „Ага, революционной шлюхой“».

Теперь я точно знаю – как всегда чувствовала, как знает тот израильский генерал, как знает Нира и теперь весь мир: Биляль жив. Знаю и то, что, даже выйдя на свободу, я могу никогда его не увидеть. Я откидываюсь на койку, глядя в бетонное небо. Мысли, вопросы, образы, воспоминания – все несется и сталкивается в сознании. Нира говорит, что хотела бы прочесть мои записи и, возможно, издать. Уверена, что сможет вынести их из Куба. Она продолжает говорить. Слишком много звуков. Поворачиваюсь к ней спиной, закрываю глаза. Слышу движение, голоса. Меня поднимают, надевают наручники. Стою лицом к стене, пока не лязгнет дверь и наручники не разомкнутся. Вскоре загорается красная лампочка Аттара. Я поворачиваюсь, смотрю на струи воды, но не двигаюсь с места. К черту Аттара.