Первыми поднялись жители Наблюса. В понедельник, 29 июля 2002 года, на сороковой день комендантского часа, тысячи юношей и девушек вышли на улицы и начали бросать камни в израильских солдат. В Дженине уже были потери среди военных, Наблюс открыто бросал вызов комендантскому часу, а бойцы в Вифлееме, закрепившись в базилике Рождества Христова, отказывались сдаваться, несмотря на тяжелую осаду. Самый значительный военный контингент был сосредоточен в Рамалле, поскольку там, в штаб-квартире палестинской администрации, находился Ясир Арафат. У каждого района были свои истории о тех почти шестидесяти страшных днях заточения, превративших дома и города в тюрьмы.

Некоторые молодые активисты заявляли, что Биляль и Гассан «ничего не сделали» – что их лидеры «попрятались, как кролики», когда от них ждали действий. Эти слова глубоко ранили Биляля. Подозреваю, на него давило чувство вины за то, что не сделал больше, за то, что проводил часы в декадентской роскоши любви. Он не говорил об этом, но какое-то время был сам не свой, словно винил меня. Однако вскоре он вновь стал прежним. Но эти метания стали закономерностью, осязаемым проявлением внутреннего конфликта между борцом, посвятившим себя национальному освобождению, и мужем, желавшим лишь любви и семейного покоя.

В течение двух недель после того, как мы получили порошок фталевого ангидрида, Биляль подолгу работал в своей лаборатории, импровизированной в ванной. Он производил галлоны других фталатов, чтобы закачать их в водопроводную трубу, снабжавшую поселение, сразу же после отмены комендантского часа.

Когда нас наконец выпустили из наших домашних тюрем, статистика была ужасающей. Сотни палестинцев погибли, тысячи арестованы, бессчетное число людей пропало без вести, еще тысячи были ранены или искалечены, сотни домов разрушены… и этот список не кончался. Было трудно не потерять чувствительность к этому насилию и бесчеловечным цифрам. Я не могла существовать в перманентном состоянии протеста и траура, в отличие от Биляля. Он же стремился разглядеть за статистикой отдельные судьбы, осиротевшие семьи.

– Вот, посмотри. – Он показал мне вырезку из «Сандей дайджест» от 30 июня 1957 года с цитатами отрывков из дневника, который вели в отеле «Америкэн Колони» в Иерусалиме. – Прочитай предпоследний абзац, – сказал он.

«После резни в арабской деревне Дейр-Ясин я приняла пятьдесят младенцев в наш приют. Пока я разговаривала с перепуганными женщинами и регистрировала детей, мальчик лет трех-четырех взглянул на меня и, увидев, что я не арабка, с пронзительным криком упал без сознания. Я поспешила принести воды, чтобы привести его в чувство, но он был уже мертв. Какие же ужасы ему пришлось увидеть, что его сердце не выдержало?»

– В Дейр-Ясин была не просто резня, абстрактное понятие с цифрами и зернистыми снимками давних лет. Для меня Дейр-Ясин – это тот маленький мальчик. Подобные истории есть о каждом погроме, который они совершали, чтобы истребить нас, – сказал он. Биляль окружил себя этими историями, расставил их на полках, чтобы собрать людскую боль и вклеить ее в исторические хроники и политические анализы.

Я внимала его словам, помогала разрабатывать планы и закачивала высокие концентрации фталатов в водопроводную трубу поселенцев.

Мы отслеживали израильские СМИ в поисках новостей о том самом поселении на земле Биляля. После пяти месяцев закачки фталатов в водопровод в местной газете на иврите вышла статья, описывающая странные симптомы у жителей. Биляль перевел, что люди раскритиковали Министерство здравоохранения за игнорирование их запроса на расследование. Чиновники же успокаивали, что заявленные симптомы не вызывают тревоги. «У некоторых мужчин растет грудь. Хорошо; возможно, им следует назначить диету», – цитирует газета ответ из министерства. Но появились и другие проблемы. Женщинам было трудно забеременеть. Министерство же ответило, что «иногда такое случается с людьми. Они должны продолжать попытки или обратиться к специалистам по бесплодию. Многие другие женщины в том же поселении беременны». Там правда было несколько беременных женщин. На этом жалобы не закончились: у астматиков наблюдались частые приступы, новые случаи одышки и другие проблемы с дыханием.

Статья была идеальной. Она предупредила нас, что власти вскоре приедут с проверкой. В следующие несколько дней мы запустили насос в обратном направлении, чтобы запасти как можно больше чистой воды. И когда мы увидели, как к поселению подъезжают грузовики водоканала, в трубе уже четыре дня была чистая вода. Их пробы воды ничего бы не показали. Так в итоге и вышло. Единственной хоть сколько-нибудь заметной аномалией в их анализах стал слегка завышенный уровень пестицидов, к которому мы были непричастны. Да и, согласно статье, он был недостаточно высоким, чтобы его можно было уверенно назвать причиной появившихся симптомов.

Однако проблемы со здоровьем у поселенцев продолжались, потому что мы снова начали качать по трубе фталаты, когда это стало безопасно.

В другой статье говорилось о недовольстве властей жителями поселения. Это были приезжие, в основном из Соединенных Штатов, которым правительство выделило субсидии на проживание на конфискованной палестинской земле. Большинство из них едва говорили на иврите, и израильтяне считали их слишком изнеженными и беспомощными – евреями, которых еще не закалили ни служба в армии, ни суровая реальность этой страны.

– Эти люди ненавидят друг друга. Если бы у них не было возможности жестоко обращаться с нами, они бы переубивали друг друга, – сказал Биляль.

Биляль еще увеличил концентрацию фталатов, пока врачи не начали жаловаться, а крупные СМИ не начали бить тревогу. Религиозные лидеры выступили с авторитетными заявлениями о том, что этот район проклят. Наконец мы получили то, чего добивались: поселенцы начали покидать колонию.

Мы прекратили закачивать фталаты. Целые бригады ученых тестировали все подряд: воду, грунт, стройматериалы, дороги, даже домашние растения. По совпадению, поселение получало почти все продукты с одной общей фермы, конфискованной у троих дядьев и двоюродных братьев Биляля. Именно там, в почве, а также в анализах мочи жителей, и нашли необычно высокое содержание пестицидов. На этом расследование и завершилось. Они определили источник и исправили ситуацию, сократив использование пестицидов. Дело закрыли. Однако последствия уже были необратимы. После этого никто не хотел покупать что-либо с той фермы.

Жители сочли официальный отчет неубедительным, и отток населения не прекращался. Ферма оказалась на грани выживания. В прессе мелькали заявления оставшихся поселенцев, будто это «те арабы», по их мнению, навели на них порчу своей черной магией. Они намеревались остаться, уверенные, что Бог на их стороне. Для них это была борьба добра со злом. Но, несмотря на это, колония таяла на глазах.

Мы читали все это и ликовали, параллельно готовясь к новым вылазкам.

Я перевезла реагенты, колбы и пробирки Биляля в подземелье, каждый день принося понемногу, когда выходила на работу в салон. Джумана ничего не знала, потому что я делала это в те дни, когда открывала салон до ее прихода. Мне не нравилось скрывать это от нее, но я усвоила от Биляля простую истину: чем меньше людей знает, тем в большей безопасности мы все находимся.

Конечно, в какой-то момент заявились военные. Итамар взял за правило лично присутствовать при каждом обыске нашего дома. Мы с Билялем наблюдали за этим с перевязанными пластиковыми стяжками руками. Итамар заговорил с нами по-арабски, и по его лицу скользнула тень усталости.

– Я не хочу этого делать, Биляль. Но ты мне все равно все расскажешь – по-хорошему или по-плохому.

– Расскажу о чем? Вы, придурки, наблюдаете за нами круглосуточно. Уверен, даже знаете, когда я сру. – Биляль изобразил возмущение.

Возможно, Итамар тоже притворялся, когда схватил Биляля за горло и предупредил:

– Ты прекрасно знаешь, на что мы способны. Если понадобится, я выведу твою жену и заставлю тебя смотреть, как мои парни по кругу ее трахают.

Биляль не отрываясь смотрел на Итамара, хотя дышать уже не мог: его лицо налилось красным. Когда хватка ослабла, он, кашляя, согнулся пополам, жадно хватая ртом воздух.

– Ты больной и жестокий человек из больного и жестокого общества, – сказал Биляль. – Но ты забываешь, что я знаю, какой ты на самом деле подонок.

Я думала, Итамар изобьет его или даже пристрелит. Но он так и стоял, вдыхая слова Биляля, и не отрываясь всматривался в его лицо, а в позе его читалась смесь горечи, ярости и поражения.

– Здесь ничего нет, – сказал он своим солдатам, приказывая всем убираться. Когда двое из них начали толкать Биляля и меня, Итамар приказал им оставить нас. Солдаты замешкались. Тогда Итамар закричал: – Снять наручники! Оставьте их!

В 2003 году, на третий год второй интифады, ужасы преследований израильских властей повергли целые города в состояние унижения и отчаяния. Однако через девять суровых месяцев комендантского часа палестинские младенцы стали выскакивать из больниц, как попкорн. Все вокруг, как выяснилось, делали то же, что и мы с Билялем. Когда сидишь взаперти, а есть нечего, остается только трахаться. И даже несмотря на то что зреющий гнев и крепнущие планы сопротивления были столь же явны, как и присутствие осведомителей, люди повсюду раздавали сладости, празднуя рождение малышей.

Гассан сказал:

– Эти тупые ублюдки боятся, что нас станет больше, и что же они делают? Они запирают всех по домам на месяцы, чтобы людям ничего больше не осталось, кроме как рожать детей. И теперь на свет появились тысячи маленьких демографических угроз. Какая злая ирония!

Фермеры теряли урожаи, семьи оплакивали сыновей и дочерей, города погружались во тьму без электричества и дорог, израильские тюрьмы были переполнены, работы не было вовсе, но все эти новорожденные сплотили людей, дарили им надежду и приятные заботы, побуждали навещать друг друга, есть за общим столом, снова жить и планировать новые шаги в бескомпромиссной борьбе за свободу.

У меня была задержка уже три недели.

Дальнейшее развитие событий было предсказуемым. Протесты и забастовки набирали силу, стычки с солдатами, где в ход шли камни, становились все ожесточеннее, а несколько взрывов смертников всколыхнули Израиль. Биляль и Гассан дни напролет строили планы. Мы с Джуманой почти ничего не знали и не должны были участвовать без особой надобности. После того как Самер уехал учиться в Москву, мы остались единственными хранителями тайника и скрывали от Вади и Фейсала бо́льшую часть происходящего. Мы знали лишь одно: план Биляля и Гассана предусматривал использование почти всего оружия, ведь именно мы помогали выносить его и патроны из тайника в небольшом количестве. Мы относили его в указанные места – как правило, к мусорному контейнеру в конце улицы, где его потом подбирал незнакомый нам человек. Однажды мы упаковали один из арбалетов как большой подарок и принесли на вечеринку в честь будущего ребенка. Никто из нас даже не знал маму, но ее брат забрал сверток, и мы все притворились перед гостями, будто давно знакомы.

Прохладным февральским вечером, когда все собрались у нас дома, Биляль и Гассан поделились с нами некоторыми деталями.

– Послушайте, – начал Биляль. – В предстоящей операции задействовано много людей. Некоторые будут пойманы и даже убиты. Все, включая нас с Гассаном, понимают, на что идут. – Биляль посмотрел на меня, Гассан на Джуману, близнецы друг на друга: во взглядах каждого читалась и любовь, и суровая реальность, ожидавшая каждого из нас.

– Мы заметаем следы, но, скорее всего, нас арестуют. И вас, скорее всего, тоже, просто из-за связи. – Теперь они смотрели на близнецов. Вади присоединился к этой встрече неохотно. Он ясно дал понять, что не хочет иметь ничего общего с новыми планами, создав мучительную для всех трещину в отношениях с братом. Он безумно любил свою беременную жену и, хотя всем было ясно, что та не отвечает ему взаимностью, все свое время посвящал попыткам завоевать ее сердце.

Вади обхватил голову руками.

– Почему я здесь? Какое отношение это имеет ко мне? – взмолился он. Фейсал с отвращением повернулся к нему, но Гассан не дал ему что-то ответить брату.

– Скорее всего, они собираются арестовать всех нас, – сказал Гассан.

Вади раздраженно откинул голову назад. Фейсал, казалось, был готов ударить брата. Вряд ли Фейсал по-настоящему злился на Вади за его решение уйти. Он ощущал себя неполноценным без брата, который теперь не замечал никого, кроме собственной жены.

Гассан продолжил:

– Они будут пытать нас. Они также обчистят наши дома, магазины и салон красоты. – Он сделал паузу, чтобы до Вади дошло услышанное. – Было бы нереалистично ожидать, что кто-то выдержит пытки и не расколется. Мы не сверхлюди, никто из нас. Мы не играем в героев. Какую-то информацию нужно раскрыть. – Кивнув Билялю, чтобы тот продолжил, он достал сигарету, прикурил и затянулся, а Биляль в это время начал перечислять все, что мы проделали с трубопроводом, со фталатами, с насосом и деревьями.

– Хочешь сказать, это из-за тебя они сбежали из этого поселения? – воскликнул Вади.

– Вообще-то из-за меня, – вмешалась я, надеясь получить признание за свою работу – ежедневное наполнение бочек и долгие часы работы с насосом. Но Биляль бросил на меня грозный взгляд.

– Забудьте, что она сказала. Когда придет время давать показания, расскажите о водопроводе и заявите, что все сделал я один. Нахр ничего не знала. Никто из вас тогда не знал. Если каждый сознается, что каким-то образом услышал или узнал об этом, этого будет достаточно. Но ни при каких обстоятельствах не раскрывайте существование подполья.

Биляль глубоко вздохнул.

– Хочу повторить это еще раз. Сознавайтесь в чем угодно. Придумывайте любые небылицы, если понадобится. Но никогда, – слышите? – никогда не раскрывайте подполье.

Мы все молча кивнули в знак согласия и стали согласовывать наши версии, а именно: как, когда и где каждый из нас узнал об отравлении водопровода в поселении.

Всю ответственность предстояло взять на себя Билялю.

– У нас есть план, – сказал он. – Может сработать, а может и нет. Но если дойдет до пыток, выдайте им эту информацию.

– Каждому из вас позвонят примерно за пять часов до того, как что-либо произойдет. Сразу после этого обеспечьте себе убедительное алиби на ближайшие несколько часов, – добавил Гассан.

– Когда это произойдет? – Это было первое, что сказал Фейсал.

– Мы не вправе раскрывать детали. Даже непосредственные исполнители узнают об этом лишь за пять часов до начала, – ответил Биляль.

* * *

Две пожилые египтянки ведут меня по темному коридору. Они кажутся знакомыми, и я вспоминаю, где видела их раньше. «Нет». Я говорю им, что не хочу делать аборт. Но они только смеются и говорят: «Нам уже заплатили».

Я в ужасе проснулась от кошмара, села на кровати, вся мокрая от пота; рядом по-прежнему спал Биляль. На часах – 3:48. Пятница – день, когда мы позволяли себе понежиться в постели подольше. Я на цыпочках прокралась в ванную и, следуя указаниям, пописала на тест-полоску. Следила, как моча поднимается вверх. Она пересекла первое окошко, показав одну красную линию – «контрольную», подтверждающую работоспособность теста. Затем жидкость достигла следующего окошка, и медленно проявились две линии. Согласно инструкции, результат был «положительный. Поздравляем: Вы беременны».

Сидя на унитазе, я размышляла, что производителям тестов следует ограничиваться фактами, а не решать за всех, что считать поводом для поздравлений. Проклятый патриархат. Выбросив тест, завернутый в салфетку, я вернулась в кровать и проспала до тех пор, пока в окно не ударил солнечный свет. Я забыла задернуть плотные шторы прошлым вечером.

Биляль был уже одет и готовил завтрак.

– Утро добра и жасмина, моя прекрасная жена, – сказал он необычно бодрым голосом, как будто снимался в кино. Обычно по утрам он не разговаривал, ограничиваясь ворчанием, пока не выпьет кофе на террасе.

– Сабаху, любовь моя, – сказала я, целуя его.

Кинематографичная радость того утра быстро угасла, сменившись обычной тишиной, и мы погрузились в привычную пятничную рутину. Кофе, легкий завтрак для него, плотный для меня, газета на террасе, ленивые часы дома и – хотя он не верил в Бога – послеобеденная молитва в мечети. Он ждал этого всю неделю. Его противоречивость мне нравилась. Иногда я ходила с ним, но чаще мы с Джуманой готовили вместе, принимали пару клиентов в салоне, ходили по магазинам, играли в карты. Потом Биляль отправлялся на смену в пекарню. А вечером мы все собирались у нас дома или шли в горы, чтобы провести время со стадом (Биляль в конце концов снова стал навещать животных Джандаля и их нового пастуха). Пятницы были священны.

Зазвонил домашний телефон. Я проигнорировала звонок, потому что обычно отвечал Биляль. Но вместо этого он повернулся ко мне.

– Не хочешь ответить?

Как странно, подумала я. Это был Джехад!

– Хабиби, братишка! Я так по тебе скучаю! Нет лучшего начала для пятницы, чем услышать тебя!

– Я тоже по тебе скучаю, сестренка… Но присядь. У меня плохие новости.

Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

– Что?

– Наша бабушка скончалась, – мрачно сказал он. – Она спокойно умерла во сне.

Сейчас, лежа на своей койке в Кубе, я вспоминаю звонок и щелчок, когда он повесил трубку. Шок, а затем мучительный вопрос: как смерть способна быть единственной определенностью в жизни – и в то же время такой сокрушающей неожиданностью?

Биляль обнял меня. Он сказал, что снимет наличные в банке и найдет машину для моей поездки в Амман на похороны.

– А как же…

– Не волнуйся. Этого не произойдет еще пару недель, – прервал он мой вопрос.

– А мне помнится, ты говорил, что никто не может знать об этом раньше чем за пять часов.

– Ну, я же только что сказал тебе. А теперь тебе пора собираться и ехать к родным.

«Он прав», – подумала я и пошла собирать вещи. Я не торопилась, предполагая, что уеду на следующее утро, но Биляль удивил меня, вернувшись меньше чем через полчаса с деньгами и сообщив, что договорился о машине до границы.

– Жаль, что я не могу поехать с тобой или хотя бы подвезти до границы, хабибти, – сказал он, обхватив мое лицо руками. Условия его последнего освобождения еще больше сократили территорию, по которой он мог перемещаться. Его бы арестовали, если бы он подвез меня.

Я пыталась дозвониться до Джуманы, но безрезультатно. Мой брат позвонил снова, убеждая приезжать как можно скорее. Он сказал, что я нужна нашей матери, хотя так и не позвал ее к телефону, что было странно.

– Тебе следует уехать прямо сейчас, дорогая, потому что по пятницам границу закрывают рано, – торопил Биляль. Я не успела опомниться, как к дому подъехало такси. А ведь всего несколько часов назад я думала, что меня ждет обычная ленивая пятница.

Биляль крепко и долго обнимал меня и поцеловал так страстно, словно пытался вобрать в себя.

– Не волнуйся, любовь моя. Я вернусь через несколько дней. Самое большее, меня не будет неделю или две, – сказала я. Он внимательно изучал мое лицо, словно пытаясь запомнить каждую деталь.

– Вот, возьми. – Он вытащил из заднего кармана запечатанный конверт.

– Передай это Джехаду, когда приедешь в Амман.

– Что это?

– Зашифрованное письмо. Он поймет. Но не открывай его, пока не окажешься в Иордании.

Я положила конверт в сумку, обняла его за талию и положила голову ему на грудь, настраиваясь на ритм его сердцебиения. Он снова сжал меня.

– Я люблю тебя, Нахр. Ты подарила мне лучшие дни в моей жизни, – сказал он.

Я села в такси, еще раз поцеловала мужа через окно и уехала.

Этот миг стал для нас последним.

Я люблю тебя, Нахр. Ты подарила мне лучшие дни в моей жизни. Эти слова теперь эхом отдаются в голове: буквы рассыпаются и плавают в глазах, под кожей лица, застревают в горле. Я лихорадочно пытаюсь собрать их воедино, боясь, что забыла звук голоса Биляля или стук его сердца у моего уха, прижатого к его груди. Лежа на своей койке в Кубе, я изо всех сил стараюсь восстановить все это и повторить снова: Я люблю тебя, Нахр. Ты подарила мне лучшие дни в моей жизни. Иногда не выходит, и меня охватывает паника. Я до ужаса боюсь забыть.

Когда машина тронулась, во мне заныла тоска по родным в Аммане. Сердце сдавило от мысли, что в нашей квартире больше нет ситти Васфии. С момента смерти отца я не сталкивалась со смертью так близко. Ошеломляющая необратимость утраты накрыла меня с головой. Бабушка всегда была неотъемлемой частью моей жизни. Уже на полпути к границе я с пронзительной ясностью увидела ее настоящую: четырежды беженка, мать, похоронившая единственного сына, бремя для собственных дочерей, маскировавшая колкостями боль и обиду, всю жизнь мечтавшая вернуться в дом, отнятый у нее сионистами. Меня охватило отчаянное желание оказаться в объятиях матери, прижаться к ее груди. А Джехад… как прекрасно было бы провести с ним время наедине. Мы наконец поговорили бы о его работе в сопротивлении и о том, зачем он скрывал это от меня. Я нащупала в сумке письмо. Уже хотела открыть, но передумала и убрала обратно.

Необычная тишина на улицах вывела меня из задумчивости. Транспорта почти не было, даже в городе, где гудки машин – неотъемлемая часть жизни. И, что удивительно, для пятницы было подозрительно мало пешеходов. Если вдуматься, весь день выдался странным. Я заново прокрутила в голове утро, начав с Биляля.

Почему он не хотел отвечать на звонок? Знал, что звонят мне? Наверняка знал. Уверена, он даже успел переговорить с Джехадом до того, как я проснулась. Почему он так настаивал, чтобы я тут же собралась и уехала? Он нервничал, что я вожусь с сумкой и вещами. Почему Джумана не отвечала на звонок?

Творилось что-то неладное. Тут я осознала, что водитель за всю поездку не сказал ни слова. Я попросила его включить новости. Вместо этого он включил музыку.

– Нет, пожалуйста, включите новостной канал. Вам не кажется, что происходит что-то странное?

– Прости, дочка. Мне нельзя. Я должен просто отвезти тебя к границе, – сказал он.

– Что значит вам нельзя? – Я приподнялась с места и наклонилась к передней спинке.

Он не ответил, но нерешительно переключил радиостанцию.

– Ты права. Что-то происходит, – сказал он, прибавляя громкость.

Голос диктора зазвучал с середины фразы: «…в связи с усилением военного присутствия. Подробности происшедшего пока неизвестны, но уже поступают показания очевидцев. В настоящее время территория оцеплена. Судя по всему, телефонная связь отключена: ни один вызов в район не проходит».

Я набрала Биляля. Ни дома, ни в пекарне никто не отвечал. Водитель притормозил перед кузницей. Люди спешно расходились, лавки закрывались. Он наклонился к радио, словно пытаясь расслышать каждое слово. Сердце бешено забилось – пазлы дня начали складываться в единую картину. Я резко вытащила письмо Биляля к брату, разорвала конверт и с изумлением обнаружила, что оно адресовано мне!

Моей любимой, прекрасной, обожаемой жене. Хабибти, Нахр, я молюсь, чтобы ты читала это письмо, находясь в безопасности со своей семьей в Аммане, и чтобы ты оставалась там и растила нашего ребенка…

И тут я поняла, что он узнал. Я плохо спрятала упаковку от теста в мусорной корзине!

…до тех пор, пока мы снова не встретимся. Я пишу это, пока ты спишь в нашей постели. Я уже поговорил с Джехадом. Уверен, ты уже все знаешь и, надеюсь, простила нас обоих. Мне невыносима…

– Поворачивай! – закричала я водителю. – Отвези меня обратно, сейчас же!

Уверен, ты уже все знаешь…

Я уже читала это. Потеряла место, где прервалась.

– Йа Сатир! – водитель прибавил громкость дрожащей рукой.

«…всего несколько минут назад. Теперь у нас есть подтверждение, что сопротивление провело две операции с интервалом в двадцать минут. Судя по всему, они были проведены в духе героя Саира Хамада. Мы слышали, что…»

Водитель резко выключил радио, повалился вниз, под руль, и скомандовал мне пригнуться. Я заметила вдали военные джипы, мчавшиеся в нашу сторону, и мгновенно свернулась на сиденье. Автомобиль задрожал, когда они промчались рядом. Я медленно подняла голову и увидела глаза водителя, пристально смотрящие на меня через подлокотник переднего сиденья. Они хаотично вращались, как будто он на самом деле не видел меня.

– Не поднимай голову, – в ужасе приказал он. Мы слышали, как над головой ревут вертолеты и все больше лавочников закрывает свои магазины. – Боже, помоги нам, – сказал водитель. – Если это еще одна операция «Саир Хамад», нам всем крышка.

Двадцатидвухлетний палестинец Саир Хамад, действуя в одиночку, в начале второй интифады атаковал солдат на контрольно-пропускном пункте. Все, что у него было, – это старый маузер времен Второй мировой и тридцать патронов. На рассвете 3 марта 2002 года, вырыв под оливами на холме над Вади аль-Харамия (Долиной воров) укрытие, он стал дожидаться резервистов, обслуживавших блокпост в Уюн аль-Харамия. Четырьмя выстрелами он убил четырех военных. Двое других военных, вышедших определить местонахождение стрелка и помочь раненым, также были убиты. Прибывшее подкрепление также стало мишенью: он застрелил сержанта и ранил нескольких военнослужащих. Когда на КПП появилась машина с израильтянкой и детьми, он криком приказал им уезжать, не тронув их. В конце концов он скрылся, когда винтовку заклинило на последнем патроне, – через двадцать пять минут после начала стрельбы. Израильтяне отправили на поиски вертолеты и служебных собак, но те не смогли даже обнаружить его укрытие. Он бы избежал поимки, если бы не совершил ошибку – доверился другу. Его имя стало символом меткости и снайперского профессионализма.

Я сидела, опустив голову, до странности спокойная, прокручивая в голове события предыдущих дней. Я была уверена, что Биляль и Гассан стоят за этим. Мы все должны были узнать детали за пять часов до старта операции, но беременность заставила их срочно изменить планы и выслать меня из страны. Он сказал Джумане не отвечать на мои звонки? Она знала?

Я снова вернулась к письму.

…простила нас обоих. Мне невыносима даже мысль о том, что они могут сделать с тобой, пока ты носишь нашего ребенка. Так что я…

Водитель снова включил радио, но громкость не прибавлял.

«…третий пункт, и теперь поступают данные о сиренах в Хуваре – это уже четвертая атака на КПП в течение получаса. Невероятно! Просто невероятно! Насколько нам известно, пока никто не взял на себя ответственность за происходящее. Мы связались с очевидцами, которые рассказали, что некоторых солдат поразили стрелами».

В эфире, пробиваясь через помехи, раздался голос: «Я видел это собственными глазами в Хуваре. Да здравствует сопротивление! Группа шабаб разыграла потасовку, и военные вышли с автоматами разнимать их. В этот момент парни и еще с десяток человек направили на них баллончики – это был аэрозоль от шершней – и брызнули им в лица. Когда солдаты побежали назад, на них обрушился град стрел – прямо как у американских индейцев! Хвала Господу! Хвала Господу! Да благословит Бог наших воинов! Да благословит Бог сопротивление. Да защитит их Бог. Аллаху акбар». Бог Велик.

Мы с водителем не могли поверить своим ушам.

– Хвала Господу. Бог Велик, – только и произнес он.

Сердце молотом било в грудь.

– Я думаю, нам следует выйти из машины и попытаться дойти пешком до ближайшего дома, – сказала я. – Улицы скоро заполнят танки, и они переедут эту машину. Если тронемся с места, по нам выпустят ракету с одного из вертолетов.

– Да, да. О Боже. Смилуйся, о Боже. – Мы медленно подняли головы. На улице не осталось ни души: все попрятались в домах и лавках, но гул вертолетов постепенно стихал. Самым надежным укрытием казался жилой дом в пяти метрах от нас. Хотя преодоление этого короткого пути казалось безопасным, жуткая тишина настораживала. Мы не могли знать наверняка, нет ли на крышах израильских снайперов. Медленно приоткрыв двери, мы начали выползать: водитель – через пассажирскую сторону, я – с заднего сиденья, и в этот самый момент снова показался вертолет.

– Вертолет! – закричал водитель. Мы отреагировали по-разному. Он выскочил из машины и бросился к зданию, оставив открытой переднюю пассажирскую дверь. Я забралась обратно в машину и закрыла дверь. Когда он побежал, над головой завис вертолет, а по улице на большой скорости промчались военные джипы. Я согнулась на сиденье и услышала несколько выстрелов, а потом что-то сильно ударило по автомобилю, оглушив и дезориентировав меня. Все было в крови. Машина перевернулась. Солдаты наставили на меня огромные пушки и начали вытаскивать через разбитое окно, сначала потянув за шею, затем за руку, что оставило глубокие шрамы по всей правой стороне тела.

– Якут? Ты Якут? – рявкнули они на арабском с сильным акцентом.

Письмо все еще было у меня в руках, все еще не дочитанное до конца.

Письмо! Я хотела прочитать остальное. Нужно не дать им забрать письмо!

Пока они тащили меня по улице, я перевернулась на живот и засунула письмо в рот; асфальт царапал мне лицо. Я держала рот плотно сжатым, потихоньку разжевывая письмо, чтобы проглотить его, пока они связывали мне руки, запихивали на заднее сиденье джипа и рылись в моих вещах. Мои глаза были залиты кровью. Я не понимала, откуда кровотечение и моя ли это кровь.

Один из солдат заметил, как я жую.

– Что у тебя во рту? – рявкнул он, и я поспешно проглотила все, что могла. Он что-то крикнул на иврите другим солдатам, и через мгновение несколько человек набросилось на меня, пытаясь разжать рот. Я вцепилась зубами в чью-то плоть, почувствовав вкус крови. От письма остались жалкие клочки.

Следующее, что я помню, – это пробуждение в больнице, с наручниками на запястье, пристегнутыми к кровати. На пластиковом стуле сидела солдатка и читала журнал. Видимо, я что-то произнесла, потому что она тут же позвала медсестру. Дальнейшее помню смутно. Меня преследовала постоянная, причудливо меняющаяся боль – то острая, то притупленная от лекарств, из-за которых голова становилась тяжелой и мутной и даже малейшее движение требовало невероятных усилий. Наручники не давали мне повернуться. Попытка выдернуть капельницу закончилась тем, что мне сковали и вторую руку. И тут я вспомнила, что ситти Васфия мертва. Правда ли? О боже, Биляль!

Я не могу сказать, сколько времени провела в больнице. Меня несколько раз переводили в разные, как я думала, отделения. Когда я окончательно пришла в себя, то оказалась в тюремном лазарете. Мне сообщили, что я получила черепно-мозговую травму и двое суток пробыла в коме.

«Ребенка нет», – единственное, что я слышала в ответ на свои повторяющиеся вопросы. Внезапно моя матка стала пустотой, выскобленной до дна в том месте, где прежде обитали любовь, жизнь, надежда и будущее. Даже сейчас, в Кубе, мне иногда слышатся детские крики, эхом разносящиеся из моего живота.

Первый допрос оказался не таким суровым, как я предполагала. Меня привели в комнату с забинтованной головой, все тело покрывали заживающие раны и синяки. Вдоль бока тянулся длинный красный шрам со швами. Стены этой маленькой комнаты были усеяны багровыми пятнами. На полу в луже грязной воды валялась использованная латексная перчатка. Двое мужчин в джинсах усадили меня на металлический стул за металлическим столом. Один был в белой футболке, другой – в черной. Третий, в костюме, медленно ходил по комнате, пока над нами мерно гудел старый потолочный вентилятор.

Парень в белой футболке спросил, как я себя чувствую и не хочу ли сигарету. Я сказала, что не курю.

– Тогда стакан чая?

– Нет, спасибо, – сказала я.

– А эта оказалась вежливой, – сказал Черная футболка.

Белая футболка посмотрел на Черную с показным неодобрением и сказал:

– У нас к тебе много вопросов, Якут. Но сначала ты должна сказать нам: где Биляль?

Я заметила, что он тут же пожалел о своем вопросе: должно быть, я улыбнулась или как-то иначе выдала свое облегчение.

– Я не знаю, – сказала я.

Он безуспешно пытался скрыть раздражение. Вместо того чтобы получить информацию, он по неосторожности дал мне понять, что Билялю удалось скрыться. Моя реакция явно встревожила всех троих. Нечаянно они выдали еще один козырь.

Черная футболка перешел к жесткому допросу, все больше раздражаясь из-за моих уклончивых ответов, а Белая футболка делал вид, что успокаивает его, изображая сочувствие ко мне, – пока первый не ударил меня. Я на мгновение опешила. Произошедшее дошло до меня, лишь когда я поднялась с пола. На сей раз Белая футболка по-настоящему отчитал напарника. Они обменялись фразами на иврите, но я расслышала два слова, прояснившие его реакцию: зикарон и зохерет.

Биляль как-то объяснил мне, что иврит – простой язык, в нем мало спряжений и много глаголов и существительных, похожих на арабские. Слова «зикарон» и «зохерет» по корню похожи на арабское слово «закира», что означает «память». Поскольку у меня была травма головы, я решила, что Белая футболка опасался усугубить возможную потерю памяти. С тех пор я притворялась, что почти ничего не помню, даже очевидные детали.

– Якут, прошу прощения за дурные манеры моего коллеги, – сказал Белая футболка. – Расскажи, куда ты ехала в день, когда мы тебя арестовали.

– Я не помню, чтобы меня арестовывали, – сказала я. – По правде говоря, я не помню даже, как здесь оказалась. В тюрьме то есть.

– Ты помнишь, что твоя бабушка умерла?

– Моя бабушка умерла? Ситти Васфия умерла?

– Вообще-то нет. Она жива и здравствует, – сказал Белая футболка.

Здесь я, возможно, выказала свое замешательство.

– Зачем вы говорите мне такие вещи, если с ней все в порядке? Слава Богу, она жива! – Они знают о ситти Васфии из-за прослушивания наших телефонных разговоров. Наверняка это единственное объяснение. Если только они не схватили Джуману и она не выдала все – при условии что сама что-то знала. Я сделала вывод, что Израиль подвергся серьезной атаке. Их разведка не предполагала такого уровня изощренности и координации. Следователи дали мне понять, что они прочесывают наши районы с яростью, «которую невозможно представить». Я поняла, что, наверное, скоро они обнаружат нашу систему с водопроводом.

– Я понятия не имею, о чем вы сейчас говорите, – сказала я.

Футболки переглянулись, и Черная футболка хлопнул ладонью по столу с такой страшной силой, что я подпрыгнула. Я заплакала, закрыв лицо руками.

– Мы пытаемся тебе помочь, – сказал Белая футболка. – Мы уже знаем, что вы сделали с водоснабжением.

Хорошо, что я рыдала, закрыв лицо руками, – иначе они бы увидели мой шок. Я старалась держаться уверенно и твердила, что не знаю, что они имеют в виду.

– У нас уже достаточно улик против тебя. Твои сообщники сознались.

Так продолжалось несколько дней: бесконечные часы ожидания, вопросы, угрозы и крики. Меня привязывали к стулу в мучительной позе с неестественно выгнутой спиной – так долго, что, когда меня наконец развязали, все тело сводило судорогой. В конце концов я призналась, что помогала закачивать вещества в водопровод. Из принципа отказалась упоминать Биляля. Однако я подписала признание на иврите, и кто знает, что в нем на самом деле было сказано.

Меня отправили обратно в тюрьму, в камеру с четырьмя женщинами. Это было совсем не похоже на описанное Билялем заключение, где, несмотря ни на что, палестинские политзаключенные сохраняли дух товарищества и братства. Вместо этого меня заперли с израильскими преступницами, которые меня ненавидели. Одна из них говорила по-арабски и позже попыталась подружиться, предостерегая от чего-либо, советуя, как получить лучшую еду и каких надзирателей или заключенных избегать. Она утверждала, что была палестинкой из Галилеи, посаженной за «деятельность сопротивления». Она являла собой карикатуру на то, что Биляль когда-то называл «птичками», – палестинских коллаборационистов, которые втираются в доверие к новичкам, чтобы выудить информацию. Она утверждала, что знала Биляля.

– Ну, не лично. Я слышала о нем. Все слышали. Тебе так повезло, что ты замужем за героем, – сказала она.

Я кивнула. Она улыбнулась.

– Просто хочу, чтобы ты знала, что я не верю в то, что о тебе говорят. Не выношу, когда из-за чужой зависти страдает репутация девушки, – сказала она.

Я никак не отреагировала. Птичка из нее была так себе, и она с трудом сдерживала нетерпение поскорее разговорить меня. В конце концов она оставила меня в покое и вскоре исчезла из тюрьмы. Вот тогда и начались издевательства со стороны других заключенных и охранников. Я была в ужасе, но изо всех сил старалась скрыть это, пока две израильтянки не вступились за меня, когда меня избили во второй раз. Они не стремились подружиться со мной, но четко дали понять, что нападающих ждут последствия, если те не прекратят. Я не знаю, что ими двигало, но я поняла: человечность способна прорасти в самых неожиданных формах, на любых языках, даже в самых бесчеловечных уголках мира.

Суд надо мной проходил на иврите и продолжался два дня. Он бы закончился скорее, если бы я не «затягивала процесс и не усугубляла свое положение».

Когда Израиль впервые приговорил Биляля к тюремному заключению, его судили заочно. Они посадили его за решетку, когда он обменял себя на брата. Все последующие аресты были за нарушение условий освобождения или просто за административные правонарушения. Он ни разу не предстал перед судом. Однажды он сказал мне, что никогда бы не стал сотрудничать с их судебной системой, потому что это означало бы признание власти Израиля.

Я поступила именно так, как поступил бы он. Я хотела, чтобы он гордился мной, где бы он ни был. Возможно, он увидит это или прочтет об этом в новостях. Я еще на шажок продвинула воображаемое неповиновение Биляля. Я запела, хотя у меня и голос не ахти. Я начала с «Юмма мвейль аль-хава», чтобы задать тон. Судья сделала мне замечание. Я выждала немного, а затем запела все песни Абдель Халима Хафеза, какие только шли на ум. После «Аль-Хава Хавайа» я исполнила самую любимую – «Кариат аль-Финган». Судья сперва опешила, затем пришла в ярость, крича на меня, прокуроров, адвокатов, приставов. Она приказала охране заткнуть мне рот. Я запела «Мавуд», еще одну из своих любимых. Судья допустила в зал суда репортеров. Но теперь она жестом велела им уйти, и, удаляясь, те принялись делать фото и видео, а я изо всех сил старалась эффектно позировать.

Я поступила так, как поступил бы Биляль. Я колонизировала пространство колонизатора, сделав оплот его власти своей территорией. Я обрела свободу в цепях и сама взяла в заложники этот зал суда, подчинив его своей воле. Я чувствовала присутствие Биляля рядом. В те часы мысль о том, что он, возможно, видит это, утешала меня и придавала мне сил. Когда я не пожелала умолкнуть, судья приказала охране вывести меня и «привести в цивилизованный вид к завтрашнему дню».

Я не умолкала, пока меня вытаскивали в коридор; там суетились журналисты, которых оттесняла полиция. В этот момент я пела «Габбар», растягивая до бесконечности последний слог: «Габба-а-ар», – пока один из охранников не зажал мне рот ладонью. Я лизнула его ладонь, следуя совету Умм Бурак не реагировать предсказуемо. Он рефлекторно отдернул руку, а затем сжал мою челюсть так сильно, что на щеках остались синяки.

Меня поместили в металлическую коробку, где до самого утра не выключались яркий свет и громкая музыка. А наутро поволокли обратно в военный суд. Моя голова поникла от тяжести темных мешков под глазами. На второй день в зале не было никого, кроме сотрудников суда. Я что-то тихо напевала себе под нос, но охранники заткнули мне рот тряпкой и заклеили его скотчем. Судья начала заседание с того, что выдворила прессу, предварительно возложив на нее ответственность за то, что они дали трибуну террористке, которая покусилась на святость ее суда и, в более широком смысле, израильской демократии. Однако, добавила она, она рада видеть, что теперь я веду себя прилично.

Я попыталась собраться с силами, чтобы пропеть что-нибудь сквозь кляп, но свобода моего сопротивления застряла у меня в горле, и я подавилась ею. Мое тело онемело от тишины и истощения. Я была благодарна уже за то, что не приходилось терпеть ослепительный свет и оглушительную музыку. Моя голова бессильно упала, глаза сомкнулись, а когда я вновь их открыла, то была уже в фургоне, а затем и в Кубе.

Долгое время я не знала, за что меня судят, – все заседания проходили на иврите, – но предполагала, что это каким-то образом касалось водопровода и фталатов. В первые дни в Кубе под дверь подсовывали вырезки из арабских газет – возможно, чтобы сломить меня. На пожелтевших фото – мое позабытое девятнадцатилетие: я танцую в толпе голодных глаз, один из мужчин осыпает меня деньгами. Их лица были скрыты, но не редакцией газеты. Умм Бурак сделала это много лет назад, когда я заставила ее передать фотографии Абу Муасу. Я не знаю, как израильской разведке удалось их заполучить, но полагаю, что она просто по слухам вышла на Абу Муаса. И возможно, Абу Муас увидел возможность наконец отомстить мне за то, что я опустошила его банковский счет много лет назад.

Я уставилась на эти фотографии, поначалу даже не обратив внимания на заголовок. Я подумала, как это огорчит мою семью. Какой стыд. Мне стало легче от мысли, что я заперта здесь, пускай мне до боли хотелось увидеть родных.

Затем я заметила и заголовок статьи: «Чудесна или чудовищна?» Похоже, пресса освещала мой процесс, и некоторых вдохновило то представление, что я устроила из судебных заседаний. Израиль не смог подвергнуть цензуре кадры, на которых было видно, как палестинская женщина в наручниках унижает их суд и подрывает их авторитет. Я ничего об этом не знала, пока не прочитала статью. И в том же материале я впервые узнала, что мне вменяли «терроризм». Конечно, я и сама это понимала, догадывалась по деталям допроса, но то было официальное подтверждение. В статье утверждалось, что я помогала Билялю готовить несколько терактов, один из которых они окрестили «тихим терроризмом». Это была установка той самой, скрытой водопроводной системы.

Израиль пытался замять множество подробностей дела, чтобы не давать другим повода для подражания.

А слава Биляля между палестинцами тем временем только крепла, особенно пока он оставался на воле. Власти же, напротив, объявили, что он, наверное, уже мертв, что и к лучшему, ведь он был ни много ни мало «восходящим Гитлером». Они и Саддама когда-то называли Гитлером. Для них Гитлером становился любой неугодный лидер.

Если Израиль и знал о масштабах того, что мы сделали с трубой, то публично этого не показывал; СМИ преуменьшали последствия нашей диверсии, одновременно раздувая сам факт преступления. Во время одного из интервью в Кубе репортеру разрешили показать мне статью. В ней говорилось:

Хотя именно террористы причастны к повреждению водопровода, болезни поселенцев вызваны неправильным применением пестицидов. Первоначальная версия расследования подтверждается.

Мы с Билялем давно смирились с последствиями (хотя разве можно смириться по-настоящему?) – с полным уничтожением рощ и садов, а также сносом нашего дома. Все это произошло еще до суда надо мной. По сравнению с тем, что выпало на долю других, это была малая цена.