Чуть больше чем через четыре месяца после смерти хаджи Умм Мухаммад мы с Билялем сыграли незабываемую свадьбу в стиле фалляхи. Мы хотели скромно отметить в кругу семьи и друзей. Отчасти потому, что не могли позволить себе большего, но в основном нам казалось неуместным устраивать пышное торжество в то время: вторая интифада шла уже больше года, израильтяне избрали премьер-министром Ариэля Шарона, «бейрутского мясника», и мы уже ощущали на себе тяжесть его жестокого наследия. Но моя мать и тетушки Биляля и слышать об этом не хотели.

– Как раз наоборот. Мы покажем этим монстрам, что будем продолжать жить и любить на своей земле, что бы они с нами ни делали, – сказал Гассан Билялю.

Мама, Джехад и ситти Васфия приехали из Иордании.

– Я согласилась получить визу у этих детей сатаны в их богом забытом посольстве только ради тебя, – сказала ситти. – Твоя мать пыталась заставить меня пропустить свадьбу из-за слов врача о том, что у меня слишком слабое сердце. Но мое сердце чувствует себя прекрасно. – Затем она обратилась к Билялю: – Мать Нахр просто ревнует, ведь дети сына любят меня больше, чем ее. Ты поступил как настоящий мужчина, взяв в жены мою внучку, хотя она уже была замужем и не смогла удержать мужа надолго.

– Он уже знает об этом, ситти, – заверила я ее. – Мухаммад – его брат, помнишь?

– Ах да, точно, – сказала она. – Я позабыла.

Она снова обратилась к Билялю:

– Без нее все изменилось. Лучше бы мы все остались в Кувейте, вместе с сыном. Или, может, нам всем остаться здесь навсегда? – Она вытерла слезы своим хиджабом. Мама стала ее утешать. Ситти теряла рассудок, и такие погружения в прошлое, по словам мамы, случались часто.

Мама весь день старалась меня поймать. Когда у меня наконец выдалась свободная минутка, она заставила меня закрыть глаза и отвела в гостевую спальню.

– Теперь открывай, – сказала она.

Увиденное заставило меня потерять дар речи. Я бросилась маме на шею и разрыдалась.

– Хабибти, мама. Пусть Бог хранит тебя всегда. Пусть Он продлит твою жизнь и присутствие в моей на все наши дни. Это лучший подарок, который я когда-либо получала. Спасибо тебе, мама.

На кровати лежал потрясающий элегантный свадебный сауб с вышивкой и не менее эффектный головной убор.

– Ну же, примерь скорее, – сказала она. Когда я подошла, чтобы взять его, мама рассказала о своем творении. – Я много думала об этом наряде и решила использовать классические узоры иерусалимского сауба, ведь наше присутствие стирают из истории этого города, из самого его камня, – сказала она. Даже то, как она описывала свою вышивку, было поэтичным. – Обычно я бы взяла белый шелк для этого сауба, но нашла этот великолепный терракотовый шелк, напоминающий стены Иерихона. Вот, посмотри на нагрудную часть: такой воротник носили ханаанские царицы. Я добавила эти геометрические узоры, характерные для саубов из Рамаллы эпохи Руми, изображая оливковые, миндальные и гранатовые деревья. По бокам здесь изображено распятие времен правления крестоносцев, а здесь, видишь, полумесяц, символизирующий возвращение Иерусалима под власть мусульман во времена Салах ад-Дина.

Я была в восторге.

– Это настоящее сокровище, мама.

– Это ты сокровище, – сказала она. – А вот, посмотри внимательно на эти узоры. Это двадцать первый аят из суры ар-Рум. Молитва о браке.

Было трудно разобрать замысловатый почерк, но мама прочитала надпись.

«Из Его знамений – что Он создал для вас из вас самих жен, чтобы вы жили с ними, устроил между вами любовь и милость. Поистине, в этом – знамение для людей, которые размышляют»[4].

Я провела пальцами по причудливой вышивке цвета морской волны, терракоты, изумруда, бордо и абрикоса. Меня подхватила и понесла за собой волна невероятного, почти сказочного счастья.

В день свадьбы Джумана была рядом, помогая с приготовлениями. Мама пригласила незнакомых мне двоюродных сестер из Айн-ас-Султана и Хайфы. Казалось, на празднование съехались целые деревни. Приехали даже телевизионщики – делать репортаж со свадьбы национального героя. День сменился вечером, а затем и ночью, в суматохе песен, танцев, еды, веселья, загарид, молитв, поздравлений и подарков. Бо́льшую часть расходов оплатил мой брат. Он знал, что мы с Билялем не могли себе этого позволить.

– На самом деле в основном это деньги нашей бабушки, – сказал он. Билялю было неловко соглашаться, и тогда Джехад добавил: – Считай это моим вкладом в революцию.

– Как будто это не ты занимаешься веб-сайтами. – Я улыбнулась ему. А он улыбнулся в ответ. На этом наш разговор о его роли иорданского связного был исчерпан.

К концу вечера мы с Билялем были совершенно измучены. Мы хотели, чтобы наша свадьба закончилась романтично, но едва успели раздеться и умыться, как рухнули спать в объятиях друг друга. Наверное, большинство пар встревожились бы от столь невыразительной брачной ночи, но мы чувствовали в этом что-то естественное и ценное. Кроме того, у нас в доме все еще были гости, и мы старались не шуметь.

На следующий день мы проснулись последними, разбуженные шумом с кухни.

– Вот тебе и тихое романтичное утро, – прошептал он мне. На кухне спорили мои мама и бабушка.

– Это полная противоположность романтике, – сказала я с усмешкой.

Мы поздоровались с ситти Васфией и мамой. Джехад пил кофе на террасе.

– Твоя мать неправильно готовит яйца, – пожаловалась ситти Васфия.

– О, перестань, хаджа. Я готовлю для тебя яичницу по меньшей мере тридцать пять лет, – сказала мама.

Ситти приподняла брови, давая понять, что хочет чем-то поделиться. Она приблизилась ко мне вразвалку, горб заставлял ее голову смотреть вниз.

– Я забыла рассказать тебе о твоей подруге. Ты уже знаешь новости? – спросила она.

– О какой подруге, ситти? Что я должна знать?

– Той сумасшедшей, что чуть не убила нас, пока везла до аэропорта в Кувейте.

– Умм Бурак?

– Мне-то откуда знать, как ее зовут? Она же твоя подруга, а не моя!

Я засмеялась.

– Ну так что с ней?

– Я уже забыла. Спроси у матери. Что-то произошло, об этом написали в газетах.

Я посмотрела на маму, она жарила чеснок с помидорами.

– Многого я не знаю, хабибти. В статье говорилось, что ее могут освободить из гуманистских соображений. – Вероятнее всего, они нашли у нее рак, и кувейтские официальные лица призывали Министерство юстиции освободить ее, при условии что она откажется от своего кувейтского гражданства и будет депортирована в Ирак, где у нее остались родственники. Мне было больно думать о том, что моя старая подруга вот так, больная и без гроша в кармане, стоит у порога дальних родственников в Ираке и просит о помощи. Я вспомнила ее прощальные слова, сказанные мне в Кувейте: «Что бы ни случилось в этом жестоком мире, мы встретимся снова, сестричка».

Мы впятером позавтракали на террасе – ситти Васфия, мама, Джехад, Биляль и я. Мы были вместе в Палестине. Зимние дожди в декабре и январе оказались сильнее обычного, в результате чего склоны холмов укрыл густой ковер разнообразных полевых цветов. Красные, белые и фиолетовые анемоны, розовые и белые цикламены устилали раскинувшиеся вокруг нас восточные холмы. Узор из маков, лютиков и красных бессмертников складывался в причудливой формы разноцветные пятна. Тут и там росли редкие дикие тюльпаны. Мальва, иерусалимский шалфей, горчица и тимьян нашли свое пристанище среди скал и валунов.

Вскоре синим люпинам и желтым хризантемам предстояло сменить анемоны. Крокусы и пролески еще спали в луковицах в ожидании лета. Жимолость уже начала оплетать кусты и деревья, а на возвышенностях цвели гиацинты, маргаритки и нарциссы.

Мама и Джехад были впечатлены моими знаниями местной флоры. Хаджа Умм Мухаммад, упокой Господь ее душу, научила меня названиям растений и их целебным свойствам. Я многое забыла и корила себя за то, что не вела записей, но, к счастью, Биляль тоже хорошо разбирался в местной флоре. Хаджа Умм Мухаммад говорила, что на земле нет такой болезни, от которой Бог не дал бы нам лекарство.

– Палестина тебе идет, – прошептал Джехад. – Я никогда не видел тебя такой сияющей и живой.

– Даже когда мы жили в Кувейте?

– Кувейт – это другая жизнь. Мы были такими юными. Совсем другими.

Он был прав. Джехад изменился. Мы оба изменились. В его присутствии чувствовалась какая-то сила, на которую я могла положиться. В этом они с Билялем были похожи.

– Наверное, ты прав. Теперь мы далеко от нашей маленькой квартирки в Хавалли. Помнишь наши летние авантюры, твои научные эксперименты и мои девичьи банды?

– Как такое забудешь? Никто не приставал ко мне только благодаря тебе и твоим девичьим бандам. – Младший брат рассмеялся и обнял меня за плечи.

Пока я переоцениваю свое прошлое – на что, как правило, и наталкивает Куб, – я понимаю, что моя свадьба, отпразднованная в кругу семьи в феврале 2002 года, положила начало самым счастливым в жизни дням. Моя семья не задержалась надолго после церемонии, потому что они планировали отвезти ситти Васфию на несколько дней в Айн-ас-Султан и только потом вернуться в Амман.

– Я вернусь через два месяца, – пообещала мама. У нее был еще один отпуск. Мы поцеловались и обнялись на прощание в надвигающихся сумерках. Ситти Васфия устроилась на старой моторной тележке хаджи Умм Мухаммад, чтобы добраться до машины, хотя, казалось, на ней она двигалась еще медленнее, чем пешком.

– Ты можешь увеличить скорость, хаджа, – поторопила ее мама.

– Ты что же, пытаешься убить меня? – парировала ситти.

– Хаджа, да тебя сама смерть боится. Прибавь уже газу, – сказала мама.

– Я проклинаю твои седые волосы, женщина! Перестань меня подгонять! – отмахнулась от нее ситти.

Перед тем как они уехали, ситти прошептала мне:

– Да благословит Бог вас обоих и ваш брак и пошлет вам много детей. Не разрушай этот брак, как ты разрушила первый. Бог любит тебя, и мы все тебя любим.

Когда стемнело, Биляль развел костер на улице. Он уже обходился без трости, однако прежней легкости в походке еще не было. Мы пристроились друг к другу, завернувшись в одеяло у костра.

– Наконец-то мы одни. – Он поцеловал меня. Эта близость была такой знакомой, будто мы были вместе всегда. Мне было тяжело вспоминать жизнь без Биляля.

Мы завороженно смотрели на темное небо, раскрывающее перед нами непостижимые просторы Вселенной.

– Все мои переживания теряют всякий смысл и вес перед лицом такого неба, – тихо сказал Биляль.

Я прижалась к его плечу и поцеловала в шею.

– Во втором классе у меня были большие неприятности из-за того, что я пыталась постичь Вселенную, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду? – Биляль отстранился и заглянул мне в глаза.

– Моя учительница религии рассказала классу, какой огромной Бог создал Вселенную. Она сказала, что Он создал миллионы планет и на некоторых из них, возможно, даже есть жизнь, подобная земной. Ну я и принялась задавать ей совершенно логичные вопросы, например: «Почему Бог заботится только о людях на Земле? Как Он умудряется следить за всеми на свете да еще и проверять, не ест ли кто-нибудь свинину? Приходится ли маленьким инопланетным девочкам тоже носить хиджабы?» И наконец, последняя капля, которая переполнила чашу терпения учительницы: «Почему Его вообще волнует, что мы едим или носим? Разве у Него нет дел поважнее?»

Биляль рассмеялся.

– Многие живут всю жизнь и даже не задумываются об этих элементарных вопросах.

– Директриса отстранила меня от занятий на неделю.

– Эта тупая школьная система уничтожает в детях креативность и любопытство, – сказал он.

– Но нет человека злопамятнее меня. Когда я перешла в четвертый класс, то проколола шины на машинах их обеих. Никто так и не узнал, кто это был, – призналась я.

Биляль расхохотался.

– Мне это нравится! Ты была бунтаркой и революционеркой всю свою жизнь, женщина!

– Так и есть. Тебе очень повезло взять меня в жены.

– Разумеется, повезло.

Мы продолжали сидеть в обнимку некоторое время и разговаривали, смеялись, делились воспоминаниями, целовались. Я хотела заняться любовью, но мое тело – нет. Или, может быть, все было наоборот: тело хотело этого, но не я сама. Биляль тоже выглядел так, будто пытался разрешить внутренний конфликт.

Он начал первым.

– Мы же оба думаем об одном и том же, правда?

Я улыбнулась.

– Я уважаю и принимаю твои желания, Нахр. Ты уже говорила мне об этом, и мне не нужно повторять дважды. Я хотел сказать, что только нам самим решать, какими должны быть наши отношения. Мы можем быть друг с другом такими, какими захотим. Нам не обязательно заниматься любовью сейчас, а может быть, и никогда, если мы этого хотим. Я прошу лишь честности. Взамен я отвечу тебе тем же и всегда буду стремиться заслужить и сохранить твою любовь, уважение и преданность, – сказал он.

Я уткнулась лицом в его шею, чувствуя себя наполненной, благодарной за эту жизнь и невероятно влюбленной.

Он неловко заерзал.

– Мне нужно еще кое-что сказать тебе.

Я молчала, пока он подбирал нужные слова.

– Я собирался сказать тебе это еще тогда, когда ты открылась мне. Но мне не хватило твоей смелости, – начал он. – В последний раз в тюрьме они проявили особую изобретательность. Раньше меня били по всему телу, не щадя паховой области, но в последний раз они с особым упорством целились именно в гениталии. Меня постоянно рвало, а между ногами все распухло. Потом они оставили меня в покое, но туда попала инфекция, а они не захотели показывать меня врачу. Вот тогда я объявил голодовку. К тому времени, когда меня перевели в военный госпиталь, инфекция распространилась слишком сильно и исправить что-либо было невозможно. – Он снова поерзал на стуле, крепко прижимая меня к себе. – Им пришлось удалить одно из моих яичек.

На глазах у него выступили слезы. Я сильнее обвила его руками.

– Мне было так стыдно признаться тебе. Прости, что я не сделал этого раньше. – Он замолчал и провел ладонью по лицу. – И вот я прошу тебя о честности. – Он втянул воздух сквозь зубы. – Я хотел сказать тебе тогда. Что я мужчина только наполовину… и я не уверен, что физически способен заниматься любовью. – На скулах у него заходили желваки. Он избегал моего взгляда.

Я нежно поцеловала его в губы.

– Не мучь себя так. – Я поцеловала его в щеку. – Я люблю тебя, Биляль. Ты же сам говорил: люди – сложные существа. Мы сами определим, что для нас правильно, – так и будем жить. – Я обхватила его лицо ладонями. – А сейчас у нас уже есть честность, доверие и любовь. – Мне хотелось описать ему, как растущая между нами эмоциональная близость разбивает сердце и как от этой боли только сильнее хочется жить. Но я не могла подобрать нужных слов, кроме как сказать, что люблю его, а этого было до жути мало.

С той ночи мы были неразлучны, и нас связывала такая близость, о существовании которой я раньше и помыслить не могла. Я обрела покой. И абсолютное счастье.

Засыпая в объятиях Биляля, я думала о холмах за террасой. Вот-вот там зацветут дикие сливы, персики, груши, инжир, мушмула, шелковица, финиковые и миндальные деревья. А летом мне предстояло ухаживать за локвой и гранатами хаджи Умм Мухаммад.

* * *

Мама и Джехад вернулись в Иорданию как раз перед тем, как Ариэль Шарон ворвался в страну и расколол небо надвое, – меньше чем через два месяца после свадьбы. Он бомбил все наши крупные города, чтобы поднять свой рейтинг внутри страны. Он сравнял с землей аэропорт Газы и разворотил взлетно-посадочную полосу – скромный символ палестинского суверенитета. Их военные казнили наших лидеров, превратили в руины школы и университеты, похитили базы данных населения и студенческую статистику, а затем на многие месяцы ввели комендантский час, во время которого нам было запрещено покидать дома и днем и ночью, если только об отмене не объявляли в специальных военных сводках.

Биляль все еще не до конца поправился, и врачи допускали, что хромота может остаться навсегда: часть мышц в паху и на бедре пришлось также удалить, чтобы предотвратить распространение инфекции. Но он набрал вес и восстановил силы. Он редко общался с кем-то по телефону – наши звонки прослушивались, – зато подолгу работал за компьютером. В отличие от большинства, мы были счастливыми обладателями домашнего компьютера. Он спасал нас от смертельной скуки в четырех стенах, где мы были заперты двадцать четыре часа в сутки без намека на послабления. Наш был марки «Делл». Я пользовалась им лишь раз в неделю, чтобы проверить почту, но Биляль просиживал за ним каждый день: изучал какие-то хитрые химические процессы, которые мне были непонятны, и использовал специальные программы для выверения составов зелий, что он иногда варил на кухне.

– Что ты делаешь? – спросила как-то я.

– Так, балуюсь от нечего делать.

Но стоило мне пойти на кухню приготовить что-нибудь перекусить, как он тут же возник на моем пути и не разрешил заходить, пока сам не отдраил все до блеска: вымыл, прополоскал и вытер насухо каждую поверхность.

– Надо найти для этого более подходящее место, – пробормотал он себе под нос.

– Я полагаю, это не новые рецепты выпечки?

Он обнял меня за талию.

– Ты такая сексуальная, когда говоришь с сарказмом.

На следующий день он оборудовал рабочее пространство в ванной на втором этаже и заменил вентилятор вытяжкой над столом. Мое любопытство лишь усилилось.

А еще Биляль много, запойно читал, и, хотя я пыталась составить ему компанию, меня мало интересовали абстрактные политические теории. Мне больше нравились романы, человеческие драмы. Иногда мы часами сидели на диване в обнимку, смотрели телевизор или просто ничего не делали. А порой он читал мне вслух. Все началось с эссе одного американца по имени Джеймс Болдуин. Это было письмо к его племяннику, Большому Джеймсу.

– Вернись чуть назад. Не мог бы ты прочитать еще раз предыдущее предложение, пожалуйста? – попросила я.

«Ты разрушаешь себя сам, когда начинаешь верить, что ты и вправду – тот самый „ниггер“, каким тебя считает белый мир»[5].

В мире были и другие – такие же, как мы, – кого считали ни на что не годными, не способными ни на что великое, кому заранее была уготована участь посредственности и кто должен был смириться с тем, что ему укажут, куда идти, что делать, на ком жениться и где жить. Мистер Болдуин рассказывает Большому Джеймсу:

«Вот для чего ты был рожден: чтобы тебя любили. Любили, малыш, безоговорочно, сразу и навеки, чтобы это чувство давало тебе силы жить жестокому миру вопреки».

Биляль продолжил читать, но мои мысли задержались на этом предложении, потому что я знала, что, несмотря ни на что, меня любили. Меня любили безоговорочно. Сразу и навеки, жестокому миру вопреки. Я скучала по своей семье. И по Умм Бурак тоже. Но здесь я была дома.

– Хабиби, прости, но не мог бы ты еще раз перечитать последнее предложение? Я размышляла над предыдущим абзацем.

– Я тебя понимаю. Читать Болдуина нужно медленно. Каждое его предложение обращается не только к разуму, но и к сердцу, личной истории и будущему читателя. – Он остановился.

«…если бы мы не любили друг друга, никто бы из нас не выжил».

– Как ты думаешь, мы выжили именно благодаря этому?

Он отложил книгу, на мгновение задумался и посмотрел на меня.

– Я не представляю, как еще можно пережить колониализм. Осмысляя нашу общую судьбу… я думаю, говоря «любили друг друга», Болдуин имеет в виду не только живых. Выживать, любя друг друга, – значит любить и наших предков тоже. Знать их боль, борьбу и радости. Это значит любить нашу коллективную память, то, кто мы есть и откуда мы родом, – сказал он и, выдержав паузу, чтобы мы оба могли впитать эту мысль, продолжил читать.

«У тебя нет причин стараться походить на белых людей, и нет никаких оснований для их наглого убеждения, что они должны принять тебя. Поистине ужасная вещь, старина, заключается в том, что это ты должен принять их. И я говорю абсолютно серьезно. Ты должен принять их, и принять с любовью. Потому что у этих невинных людей нет иной надежды. По сути, они все еще находятся в плену истории, которую они не понимают, и, пока они не поймут ее, не смогут освободиться. В течение многих лет и по бесчисленным причинам они были вынуждены верить, что чернокожие хуже белых. Многие из них, конечно, знают, что это не так, но, как ты скоро поймешь, людям очень трудно действовать в соответствии со своим знанием. Действовать – значит служить своим убеждениям, а служить своим убеждениям – значит подвергаться опасности».

Служить своим убеждениям – значит подвергаться опасности. Я никогда не забуду эти слова.

В следующие несколько дней, пока действовал комендантский час, мы коротали время за совместным чтением Болдуина – в те часы, когда Биляль не ставил свои химические эксперименты на втором этаже. Я никогда никому не рассказывала, даже Билялю, что первой книгой, которую я осилила от корки до корки, стала прочитанная «В следующий раз – пожар» Джеймса Болдуина, – мне тогда было тридцать четыре года.

– Как считаешь, Болдуин имеет в виду, что мы должны полюбить израильтян?

– Я не думаю, что Болдуин говорит именно это. Мне кажется, речь тут скорее о том, что мы должны укреплять себя любовью, приближаясь к ним. О нашем собственном благодатном состоянии, о защите нашего духа от их унижений; о понимании, что наша борьба коренится в морали и что сама эта борьба направлена не против них как народа, а против того, что отравило их умы, – идеи, будто они являются лучшей формой человека, что Бог благоволит именно им, что они по своей природе – высшая раса, а мы – расходный материал.

Следом мы прочли Гассана Канафани – он мне тоже очень понравился, – начали с книги «Люди под солнцем», которую дочитали за один день. Это история о том, как палестинцы, нелегально переправляемые в Кувейт в цистерне для воды, медленно и беззвучно умирают от обжигающего пустынного зноя.

– Но почему они просто не постучали о стены цистерны, чтобы их выпустили? – Вопрос, который не дает мне покоя, в книге так и остается без ответа.

Болдуин и Канафани были современниками, жившими за тысячи километров друг от друга. Они никогда не встречались, но жизнь одного порой находила отражение в жизни другого. Они писали с одинаковой страстью, бунтарством и вызовом; в текстах их душевные раны переплетались, а любовь к своему народу не знала границ. Болдуин был вынужден отправиться в добровольное изгнание, а Канафани был убит Израилем. Служить своим убеждениям – значит подвергаться опасности.

Те недели, проведенные дома вдвоем, в одиночестве, без возможности выходить или принимать гостей, когда приходилось тайком пробираться в сад, чтобы подышать свежим воздухом и собрать овощи на ужин, были, пожалуй, самым незабываемым медовым месяцем. Мы уложили несколько лет в пару месяцев. Мы блуждали внутри друг друга – в наших воспоминаниях, уязвимых точках и мечтах. Мы исследовали тела друг друга, медленно приближаясь к заколдованной пропасти, которая была одновременно пугающей и непреодолимой. Он провел пальцами по шраму у меня на спине.

– Это он? – спросил Биляль.

– Да, – полушепотом ответила я.

Он не спеша целовал каждый сантиметр моего тела, задерживаясь чуть дольше на шраме. Биляль изменил все, перевернул весь мой мир. Думаю, то был первый раз, когда я по-настоящему захотела мужчину. Мое тело желало его эмоционально, психологически, интеллектуально и, наконец, физически.

Мы занимались любовью много раз, прежде чем занялись любовью. Наши тела часто сливались воедино, когда он читал мне, когда мы целовались, разговаривали, обнимались, раздевались, принимали ванну, спали. И когда это наконец случилось, когда он скользнул в меня, я погрузилась в величественную бездну его существа. Волна огня, прокатившаяся по мне, заставила меня всхлипнуть.

– Мне остановиться? – спросил он.

– Нет, – прошептала я; слезы все еще катились по щекам.

Он жадно целовал меня, проникая все глубже. Я приняла его и познала влечение, которое оказалось невозможно утолить, и все благодаря нашей любви – безграничной, словно небо.

Следующие несколько дней мы почти не вставали с постели. Мы читали, слушали радио, смотрели телевизор, готовили еду, ели и мылись вместе. Ариэль Шарон продолжал опустошать страну. Теперь его войска вторглись в лагерь беженцев в Дженине. Биляль то и дело говорил по телефону с товарищами, используя условный код, строя планы, исходя из полного бессилия. А потом мы снова занимались любовью. Мы нашли способ любить друг друга, несмотря на его физические ограничения, которые расстраивали его, но не меня. Я была почти благодарна за это, потому что каждый раз, когда у него не было эрекции или оргазма, это, казалось, сближало нас еще сильнее, углубляло любовь и доверие. Пять миллионов таких же людей, как мы, были заперты в своих домах и, возможно, тоже метались между яростью и любовью.

Мне нелегко говорить о тех неделях, не прибегая к избитым формулировкам, попросту потому, что у меня не хватает слов. Как передать то совершенное, всепоглощающее чувство, когда ты теряешь себя от любви?

Я знаю, даже сейчас, в Кубе, что он со мной, невидимый, но по-прежнему любящий. Знаю, что все рассказанное ими о нем – неправда. Я знаю, что он не предавал меня. Я знаю. Знаю. И это знание не ослабеет даже сейчас, в этом искусственно-сером месте.

К третьей неделе комендантского часа запасы еды значительно сократились. Но нам все равно повезло больше, чем остальным. У нас под рукой был огород, и оливкового масла хватило бы на год или даже больше. Раз в неделю Биляль замешивал тесто для хлеба, и мы пекли его вместе.

– Это напоминает мне времена, когда Саддам оккупировал Кувейт. Хлеб был в дефиците, и мы пекли дома все, что могли, – сказала я, раскатывая тесто. – Теперь кажется, что это было целую вечность назад. Как будто это случилось с кем-то другим.

Он слушал меня, продолжая замешивать тесто и формировать из него шарики.

Я взяла еще один такой шарик и раскатала его.

– Умм Бурак вовлекла меня в это.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Она назначала нам встречи с клиентами в квартире и возила на вечеринки с мужчинами, – сказала я.

Биляль замер. Его правая рука задрожала. Он не отрывал взгляда от теста. Я затаила дыхание. Он сказал:

– Не буду врать: слушать все это очень тяжело. Но я люблю тебя, Нахр, больше, чем ты можешь себе представить. Что бы ты мне ни рассказала, вольется в этот источник любви.

Я рассказала ему все. Не в тот раз, позже. Я хотела, чтобы он знал то, что я никому не могла рассказать. Все, что было. Мне трудно было остановиться. Абу Насер, нюхач трусов. Абу Муас, насильник. Саддам Хусейн, спаситель. Деньги. Умм Бурак, моя бандерша и подруга. Как я скрывала это от своей семьи. Почему я это делала. Почему перестала. Почему снова начала. Я рассказала об этом так, как рассказываю сейчас. Как будто это была чья-то чужая жизнь, что-то далекое от меня. Я не чувствовала при этом ни стыда, ни удовольствия, ни травмирующих переживаний. Я не сдерживала слез. Их просто не было.

Биляль слушал, время от времени поглаживая меня по волосам, без сочувствия или сопереживания. С терпением, а, возможно, порой и с осуждением, хотя вслух он этого не произносил.

Подползала ночь. Мы пропустили передачу новостей и ничего не ели. В конце концов я встала, чтобы сходить в туалет, но он потянул меня обратно.

– Я люблю тебя еще больше за то, что ты выжила, за то, что ты сделала, чтобы поддержать свою семью, и за то, что доверилась мне, – сказал он.

Биляль поставил чайник, чтобы заварить чай, – ровно на две маленькие чашки, потому что резервуар с водой на крыше был почти пуст. На ужин мы приготовили мезе из свежего хлеба, который испекли заранее, с жареными помидорами, чесноком и цукини с грядки, вареными яйцами, остатками сыра наблюси, зейт-о-заатаром, лябне с оливковым маслом и паприкой, нарезанными огурцами, свеклой и маринованными овощами. Мы разложили тарелки на полу у выхода на террасу, чтобы ощутить прохладный ветерок с улицы, куда мы опасались выходить – боялись, что невидимые снайперы засекут нас с помощью приборов ночного видения. Мы ели в темноте, при свете маленькой свечи, и слушали новости по радио.

Израильские военные намекнули, что завтра нам, возможно, предоставят двухчасовую передышку от комендантского часа, чтобы мы смогли пополнить запасы еды. Вслед за объявлением прозвучало суровое предупреждение: любой, кто окажется на улице по истечении этого времени, будет застрелен на месте. Мы с Билялем замесили тесто для хлеба, рассчитав время так, чтобы оно как раз подошло к моменту, когда комендантский час отменят, и мы бы успели испечь свежий хлеб в пекарне. Он отправился в сад, чтобы собрать как можно больше овощей и фруктов для друзей и родных. На следующий день объявили: передышка отменяется до дальнейших распоряжений.

Бойцы в Дженине героически сопротивлялись израильскому вторжению в лагерь, уничтожив десятки солдат. Но бои закончились, и солдаты устроили в лагере разгул насилия, вымещая злобу на простых людях. Биляль выключил радио. Уже стемнело, но мы не включали свет. Никто не включал, если только окна не были с глухими заслонками. Пули и снаряды, как мотыльки, слетались на свет.

В темноте мы отнесли поднос с едой на кухню.

– Оставь это, – сказал Биляль, когда я начала вытирать посуду (воды оставалось только на приготовление пищи). Он поцеловал меня и усадил на столешницу, а я обвила ногами его бедра. Наши поцелуи становились все более страстными, но он медленно отстранился и погладил меня по щеке. Через окно лился лунный свет и выхватывал из темноты черты его лица. – Потанцуешь для меня? – прошептал он.

Он отнес меня в спальню, и, хотя хромота все равно не ушла, руки у него были по-прежнему крепкие. Задернул тяжелые плотные шторы, нашел все свечи, какие у нас были, и расставил их вокруг, озаряя нас мягким светом. Вставил кассету в магнитофон и выставил небольшую громкость. Это была не танцевальная музыка, а тараб, жанр классической арабской музыки Леванта и Северной Африки. Повязал мне на бедра куфию. Первое время я и правда танцевала для него, но вскоре, как и всегда, посвятила все свои движения музыке, танцу, своему телу, воздуху и ночи. Воспоминаниям и луне. Любви к Билялю и тоске по своей семье. Танцевать было приятно. Всем телом я впитала в себя прошедшие несколько часов. Биляль легко коснулся меня, но я отстранилась: мне нужно было еще несколько мгновений наедине с музыкой. Прошла целая вечность с тех пор, как я последний раз танцевала. Я сбросила одежду, дишдаша с шелестом упала на пол. Теперь на мне не было ничего, кроме куфии Биляля на бедрах. Тогда я впустила музыку внутрь себя, и мое тело откликнулось танцем. Он лишь смотрел. Не отрываясь. Бывает музыка, которую просто приятно слушать. А бывает нечто иное. Когда легкие и точные движения смычка и пальцев по струнам рождают красоту, что разливается по комнате, как вода. В этот миг прошлое оживает и танцует с тобой в унисон. Являются лики ушедших веков и, возможно, отблески времен грядущих. Дыхание замирает. Все, что я могу, – это впустить их в себя, ощутить кожей, закрыть глаза и следить, как красота разливается по телу, наполняя жизнью каждую его частицу. И рано или поздно музыка закрывает глаза вместе со мной. Она тоже на мгновение задерживает дыхание – может быть, в стоне скрипки, зове нея или трепете уда, – чтобы потом бережно, почти невесомо, коснуться моего сердца.

Биляль прошептал:

– Ты шикарнейшая из всех, кого я знаю. – Пока Абдель Халим Хафез пел из динамиков песню «Аль-Хава Хавайа», Биляль опустился на колени рядом со мной, дотронулся до моей ноги и покрыл поцелуями лодыжки, икры, колени, поднимаясь все выше, к бедрам, к точке между ними. Музыка не умолкала. Свечи мерцали и одна за другой гасли, пока мы занимались любовью под куполом комендантского часа, за черными как смоль шторами, укрытые от танков, джипов и снайперов, окруживших наш город.

Город накрыла жара, и мы из последних сил пытались хоть как-то охладиться. Сердце сжималось при мысли о деревьях: как они выживут под этим беспощадным солнцем без дождя? Особенно те, что были опалены огнем и еще не окрепли, и молодые саженцы с их короткими корешками.

Шла четвертая неделя комендантского часа. Мы пили кофе и слушали радио: «Растет международное осуждение сионистского образования. Ходят слухи, что сионистские оккупационные силы планируют отменить комендантский час на несколько часов, чтобы позволить эвакуировать больных, похоронить погибших и дать людям возможность купить продукты питания».

– Когда отменят комендантский час, кто-то из нас должен пойти полить миндаль и оливы, – сказала я Билялю.

Он заглянул мне в глаза, будто пытался найти в них ответ. Я чувствовала, что он хочет что-то сказать.

– Что такое? – спросила я.

– Мы польем деревья, но потом я включу насос в обратном направлении, – сказал он.

– Что ты задумал?

– Сядь. – Он мягко коснулся моего плеча. Он начал сыпать названиями химических соединений, которые я даже выговорить не могла, и какими-то научными терминами вроде антиандрогенный, которые для меня были пустым звуком.

– Подожди. Единственное, что я из этого поняла: ты делаешь какие-то сложные вещества в верхней ванной, – сказала я.

Он сделал глубокий вдох и начал по новой.

– Слушай, – прервала я его снова. – Наверное, мне нужно самой попробовать сделать что-нибудь из этого.

Он засмеялся, а я побежала на второй этаж.

Вот что я наконец поняла: вещества, которые он получал, назывались фталатами. Они обладают антиандрогенными свойствами, что означает, что они феминизируют мужчин и замедляют их сперматозоиды. Андрогены – это мужские гормоны. Фталевый ангидрид – это фталат. Фталаты содержатся практически во всем, чем мы пользуемся, от клеев и средств для уборки дома до средств личной гигиены, строительных материалов, детских игрушек, красок и медицинских принадлежностей. Несколько лет назад Биляль синтезировал разновидность фталата, которая оказалась слишком токсичной для использования в быту.

– Правильные фталаты в достаточно высоких концентрациях нарушают эндокринные функции и…

– Что такое эндокринные функции?

– Это система гормонов в вашем организме, – сказал он и добавил: – Таких, как андрогены.

– Ага, продолжай.

Он непонимающе посмотрел на меня. Я уставилась на него в ответ, пока не увидела ответ в глубине его глаз.

– Ты собираешься добавить свои специальные фталаты в их воду?

– Тсс. – Он приложил палец к губам и подошел ближе. – Не произноси это вслух. Но да, именно это я и собираюсь сделать.

– Это убьет их?

– Нет, но вздрючит не по-детски. – Он не стал дожидаться моей реакции и сразу перешел к оправданиям. – Эти люди пытаются стереть нас с лица земли. И я пойду на все, чтобы остановить их. Они отравляют наши колодцы? Что ж, я лишь хочу напугать их так, чтобы они убрались отсюда прочь. Так что да, вот чем я занят. И спасибо за эту гениальную идею, с которой все и началось.

Я вспомнила тот день, когда мы устроили пикник и я предложила пустить наши сточные воды по их трубам.

Мы с Билялем расстались на три часа, когда Израиль наконец снял комендантский час. Дождя не было уже несколько недель. Одному из нас нужно было добраться до сада. Южную его часть требовалось полить особенно тщательно: молодые деревца там боролись за выживание. Я думала, он сам это сделает, но Биляль вдруг заявил, что поедет в пекарню и за продуктами. По плану я должна была высадить его в городе и доехать на машине до деревьев, а затем забрать его у пекарни. Он опасался, что его поездка к рощам вместо пекарни покажется подозрительной, ведь перерыв такой короткий. Решат, что он что-то замышляет. Но, как выяснилось впоследствии, дело было не только в этом.

Мы загрузили в машину четыре пустые двадцатилитровые бутыли, ведра с тестом и пакеты с овощами из нашего огорода. Все, кроме бутылей, отвезли в пекарню, и я уехала, когда там уже собралась очередь за свежим хлебом. Иностранные репортеры сновали по городу, как жуки, с камерами в руках, снимая несчастные лица и мечущихся в панике людей, пытавшихся успеть купить побольше до следующего бесконечного комендантского часа.

До рощи было минут десять езды, и, к счастью, мне не пришлось проезжать ни через какие КПП. Однако улицы были изуродованы гусеницами танков. Кругом – сломанные опоры ЛЭП; мне приходилось остерегаться искрящих, пляшущих проводов под напряжением. Водопроводные трубы были разворочены, и драгоценная вода ручьями стекала прямо на дорогу. Припаркованные у обочины машины танки раздавили, словно игрушки.

Я припарковала машину на вершине холма и пошла к палатке. Бочка с водой была опрокинута, что свидетельствовало о визите солдат или поселенцев. К счастью, груда камней, под которой были спрятаны трубы, осталась нетронутой. Я поставила бочку вертикально и включила насос, чтобы наполнить ее водой. Затем начался мой спектакль: я с показным усилием вытащила из машины пустые бутыли, будто они были полны до краев, и, насколько хватило моих актерских способностей, вылила несуществующую воду из них в бочку. Никогда нельзя было знать наверняка, когда и откуда за нами наблюдают солдаты, но мы понимали, что за Билялем и всеми его действиями постоянно ведется слежка. Обнаружь они внезапно полную бочку воды, это стало бы для нас катастрофой.

Когда бочка достаточно наполнилась водой, я подсоединила к ней другие шланги, чтобы вода теперь поступала к деревьям, а оставшиеся закопала обратно в землю, под небольшую горку камней.

На все у меня ушло два часа, в основном потому, что я решила обойти весь холм, чтобы проверить деревья на дальних окраинах. Я была счастлива увидеть, что саженцы всё еще живы, а под коркой обожженной солнцем земли почва была достаточно влажной, чтобы в ней водились черви.

Когда я приехала, в пекарне все еще была очередь, а до комендантского часа оставалось меньше сорока минут. Биляль не успел купить продукты, но для нас уже отложили несколько пакетов. Он раздал овощи своим тетям и Гассану, а они принесли нам сыры, соленья, а еще специи и рис. Мы с сестрой Гассана обслуживали последних покупателей, пока Биляль и Гассан загружали продукты в нашу машину. У меня еще оставалось достаточно времени, чтобы сбегать за мороженым, и я купила на всех.

– Спасибо, сестренка, теперь я счастлив! – сказал Гассан. Он редко бывал столь эмоционален. Кто бы мог подумать, что для этого достаточно всего лишь мороженого?

Уже не оставалось времени, чтобы увидеться с Джуманой, но мы поговорили по телефону. Она рассказала, что заглянула в салон красоты и обнаружила там женщину, которая хотела потратить драгоценные три часа на то, чтобы покрасить и уложить волосы, сделать восковую эпиляцию лица и маникюр.

– Я сказала ей, что салон закрыт, но она сделалась такой расстроенной, что я передумала, – сказала Джумана. – Она хорошо заплатила мне, но я не успела сделать ни один из запланированных пунктов. К счастью, Фейсал запасся едой на всех. Мне даже не удалось повидаться с Вади. Его жена беременна, и у нее ужасный токсикоз. Я хотела проведать ее, но, видимо, женщина в салоне нуждалась во мне больше.

Я мечтала о процедурах в салоне красоты и, вернувшись домой, попыталась выщипать брови сама. Но это было бесполезно. Коррекцию бровей себе самой делать очень неудобно. У меня начали седеть волосы, и мне хотелось их покрасить. А еще я бы не отказалась от эпиляции всего тела, и, хотя я могла сделать это самостоятельно, такие процедуры всегда были поводом собраться с подругами и обсудить последние новости. Я начала планировать, как проведу следующие три часа передышки от комендантского часа, и поймала себя на мысли, что уже не надеюсь на его полную отмену. Жутко, как быстро изменились наши представления о норме.

– Жена, ты просто великолепна! – сказал Биляль, доставая из пакета мороженое. – Вот за что я тебя обожаю. Пока мы воюем за базовые продукты и торопимся успеть до начала комендантского часа, ты достаточно мудра, чтобы помнить о сладких мелочах.

– Аль-хильв ма бьянса аль-халява, – сказала я. Сладость о сладком не забывает.

Пока я разбирала пакеты, Биляль включил телевизор. Корреспондент брал интервью у молодой женщины, когда рядом появились военные на джипах с громкоговорителями. Девушка тут же убежала. Журналист пытался убедить солдата, что до конца перерыва еще есть пятнадцать минут, но запись резко оборвалась: камеру бросили на землю. Ведущий снова появился на экране как раз в тот момент, когда я достала из пакета несколько странных белых пластиковых контейнеров.

С экрана оглашали последнюю статистику: количество погибших, число раненых; люди, умершие во время комендантского часа, чьи тела вынужденно оставались в домах до его окончания; число госпитализированных за последние три часа; число врачей и медсестер, живших прямо в больницах, чтобы продолжать ухаживать за больными. Всего несколько минут назад в Наблюсе был застрелен подросток за то, что находился на улице после отмены комендантского часа. Оказалось, что он был умственно отсталым и его семья не знала, что он вышел из дома. Солдаты стреляли, даже когда выходить было разрешено. Юсеф Ияд и его жена Джамиля оставили детей в лагере беженцев Дейша, чтобы купить еды, когда накануне там ненадолго отменили комендантский час. По дороге солдаты расстреляли их машину, и пара бросилась искать укрытия в ближайшем доме. Комендантский час был введен вновь, и супруги оказались разлучены со своими детьми. Младшего из них – двухмесячного грудничка – не кормили уже восемнадцать часов. Репортер брал интервью у старшего брата по телефону, и мы слышали на фоне плач младенца.

– Что это? – Я держала в руках контейнеры с белым порошком. Надпись латиницей сообщала: фталевый ангидрид.

– Их принес израильский профессор. – Биляль сложил контейнеры обратно в пакет.

– Меня немного раздражает, что ты говоришь загадками и ждешь, что я пойму, – сказала я, пока он поднимался по лестнице с пакетом. Я последовала за ним. – Биляль, куда профессор их принес?

– В пекарню.

– Значит ли это, что Гассан знает?

– Я должен был сказать ему из практических соображений, да и чтобы он, зная о твоей помощи, перестал сомневаться в твоей преданности делу, – сказал Биляль. Вот и выяснилось, почему Гассан был со мной так приветлив. А я-то думала, все дело в мороженом.

Чуть позже Биляль вышел из кухни с большой миской и двумя ложками в одной руке, а другую держал за спиной.

– Если там мороженое, то о своей доле, милый, можешь забыть. Сразу иди за своей миской, потому что я – настоящий уничтожитель мороженого. Чтобы вырастить такие бедра и попу, нужно усердно трудиться, – заявила я.

– Я знал, что ты это скажешь.

Он показал еще одну миску в другой руке.

– Хабибти, – начал он, – этот израильский профессор присылал мне реактивы для лаборатории, когда я преподавал химию, потому что у нашего университета не было на это бюджета. Взамен я время от времени давал ему данные для публикации под его именем. Он полная сволочь, но на него можно положиться, если нужно получить реактивы без лишних вопросов. Фталевый ангидрид – инертное и безвредное вещество. Он понятия не имеет, для чего я его использую. Зато теперь у меня достаточно сырья, чтобы приготовить концентрированный раствор в нужном мне объеме.

В тот вечер мы съели так много мороженого, что пропустили ужин.