Мы не знали, как на этот раз следует праздновать возвращение Биляля. Ему еще предстояло пережить и принять смерть хаджи Умм Мухаммад, не успев даже оправиться от затяжной голодовки. За десять недель без пищи его органы получили необратимые повреждения. Почки, кажется. И сердце. Я надеялась, что все это лишь слухи. Тети Гассана и Биляля и все их родственники собрались в доме, ожидая новостей. Военные обычно бросали заключенных где попало, так что мы понятия не имели, когда и где он объявится. Первыми к дому прибежала ватага мальчишек. Они кричали наперебой, стараясь первыми сообщить новость.

– Сперва отдышитесь, – сказала я, держа в руках сладости. – Пусть каждый возьмет по штучке. Ты, – я указала на самого маленького из них, – рассказывай.

– Там аммо Биляль, и все дяденьки с ним, – сказал он.

– Хорошо. Теперь ты. – Я указала на другого.

– Они пошли на кладбище, чтобы прочитать фатиху в память о хадже Умм Мухаммад.

– Как он выглядел?

Они обменялись неуверенными взглядами. Один из них сказал:

– Как аммо Биляль.

– Хорошо. Спасибо, мальчики. Вот, возьмите еще по конфетке.

Гассан выбежал за дверь, и я предположила, что он помчался на кладбище, но в тот же миг донесся гул голосов и пения. И тогда мы увидели их: товарищи несли Биляля на крепких плечах. Его тети сказали мне:

– Иншаллах, следующий раз, когда его будут так носить, будет в день вашей свадьбы!

Гассан подбежал к ним, когда Биляля медленно опустили на землю. Друзья сжали друг друга в объятиях, уткнувшись лицами в плечи. Когда Гассан поднял голову, на глазах у него блестели слезы – то была, несомненно, горькая радость от того, что перед ним наконец стоял его лучший друг, но тело его – раньше такое крепкое – теперь было худым и невесомым. Увидев, как Биляль направляется ко мне, я поняла: никакие слова не способны выразить такую безмерную любовь и нежность к одному человеку. Он обнял меня, а я его. На этот раз любовь затмила все правила и приличия. Я чувствовала ребра под его свитером, но в моих объятиях он был целым миром. Он прошептал мне на ухо:

– Ты все для меня, Нахр.

Хотя мне и не хотелось, но пришлось снова переехать к Джумане. Все же до свадьбы следовало придерживаться благопристойного поведения. Пока Биляль поправлялся, его тети по очереди дежурили у него по ночам, а я навещала его днем, и это, кажется, ни у кого не вызывало возражений.

– Может быть, они думают, что сексом занимаются только в темноте, – пошутил Биляль.

– Думаю, они не учли, что у нас плотные шторы.

Но в основном мы почти не разговаривали, особенно в первые несколько дней после его возвращения. «Ты все для меня, Нахр» – эти слова заполнили все комнаты; они эхом раздавались в тишине, когда мы были вместе.

В первое утро после его возвращения я пришла как раз в тот момент, когда одна из его тетушек готовила кофе.

– Доброе утро, дочка! – сказала она. – Рада, что ты рано. Мне нужно возвращаться домой. Внук заболел. Вот, угощайся кофе.

Биляль сидел на террасе, разглядывая долину. Еврейское поселение угрюмо торчало на отдаленном холме, как нарост, а нас от них отделяли акры оливковых и фруктовых деревьев. Он походил на старика: впавшие глаза, резко очерченные скулы. Голова была обрита. Я подошла медленно, боясь потревожить его.

– Доброе утро, – сказал он с улыбкой в глазах.

– Утро света и жасмина. – Я села рядом с чашечкой кофе и поцеловала его. Теперь, в Кубе, я воскрешаю в памяти те чудесные тихие утра с Билялем – рассветное солнце, раскинувшиеся поля, повисшую в воздухе угрозу и ветерок, ласкающий наши лица.

Я отнесла поднос с кофе обратно на кухню и приготовила простой завтрак. Биляль зашел в дом. С террасы доносился шум ветра, он шелестел листьями, перезванивал колокольчиками и сливался с тихими звуками нашего завтрака – журчанием воды из-под крана, свистом чайника, случайным звяканьем тарелки или ножа, скрипом дверцы духовки, ритмичным стуком трости Биляля при ходьбе, а позже – глотком горячего мятного чая, хрустом свежеиспеченного хлеба. Я не хотела нарушать симфонию нашего молчания, но голос Биляля стал приятной интерлюдией.

– Почему ты снова не вышла замуж? Можно было давным-давно получить развод из-за того, что тебя бросили, – и не приезжать сюда.

Я продолжила есть, обдумывая ответ.

Время шло, и наконец я сказала:

– Не знаю. А почему ты так и не женился?

– Мне не хотелось обретать то, что я боялся бы потерять. Ты хотела снова выйти замуж?

– Нет.

– Думала, навсегда останешься незамужней?

– Вообще-то я бы навсегда осталась разведенной.

Он усмехнулся.

– Умница. Таким ты видела свое будущее?

– Чего ты добиваешься?

– Ничего вообще-то. Я просто хочу понять тебя. Мне интересно, была ли ты счастлива без партнера.

– Ты отказываешься от своего предложения?

– Вообще-то я и не делал тебе предложение.

Мне не понравилось, что он это сказал, хотя и знала, что он шутит.

– А весь город говорит, что сделал, – сказала я.

– Что ж, для меня это честь, и я на седьмом небе от счастья, что мы собираемся пожениться. – Он сжал мою руку.

– Вообще-то я еще не давала согласия.

Он рассмеялся.

– А весь город говорит, что дала.

Мы снова погрузились в приятную тишину. Затем он спросил:

– Тебя не смущает, что я… – Он заколебался, глядя на свое тело. – …что я такой?

Это было хорошее начало для разговора, который нам нужно было начать, но я все не решалась.

– Я должна тебе кое-что сказать, – начала я.

– Только не говори мне, что ты уже разводишься со мной.

Я неловко улыбнулась и выпалила:

– Я не думаю, что смогу заняться с тобой сексом.

На его лице отразились шок и обида.

– Я имею в виду не с тобой. Не только с тобой. Я не уверена, что смогу заниматься сексом с мужчинами вообще, – сказала я.

– Предпочитаешь женщин?

– Нет. Я просто… – Я с трудом подбирала слова, которые так часто репетировала. – Я не могу сказать почему, Биляль. Просто что-то во мне повредилось.

Его лицо смягчилось, и он нежно притянул меня к себе. Я обвила его руками за талию, и мы остались сидеть в таком положении: моя голова устроилась у него на шее, мерный ритм его дыхания убаюкивал, возвращая ощущение дома.

– Значит, будем поврежденными вместе, – прошептал он. – Лишь бы только вот так обнимать тебя, и я буду самым счастливым на свете.

Через несколько дней после возвращения Биляль начал набирать вес, а на лицо его вновь вернулся здоровый румянец. Однако без трости он все равно передвигался с трудом.

– Как прошла встреча с Мухаммадом? – спросил он меня однажды утром на террасе.

– Я все гадала, когда же ты заговоришь об этом. – Я отпила чай.

– Мы не обязаны говорить об этом, если ты не хочешь.

– Ну, для начала меня удивило, что некоторые думали, что Мухаммад живет в Канаде. Судя по слухам в городе, непонятно, герой он или предатель.

– Он и герой, и предатель сразу. И в то же время он не тот и не другой, – сказал Биляль туманно. Я могла лишь вздохнуть в ответ. – Я не пытаюсь запутать тебя, – заверил он. – Правда в том, что я понятия не имею, что за человек мой брат.

– Тогда дорасскажи оставшуюся часть истории, которую ты начал перед моим отъездом в Амман, – сказала я.

И он рассказал все тем же вечером.

В день, который много лет назад определил курс всех наших жизней, Мухаммад и Биляль наблюдали, как в бочке догорала их одежда. Ночь, тихая и прекрасная, скрывала их перепуганные тела и покрывала неясной дымкой их безвозвратно разрушенные судьбы. В треске пламени нельзя было уловить ни намека на грядущий ад, на месть Израиля всем палестинцам за гибель в лесу двух своих солдат.

Речь Биляля была прерывистой, он то сжимал, то разжимал кулак правой руки, безуспешно пытаясь унять дрожь.

– Рука еще помнит ощущение ножа, вонзаемого в шею человека. Той ночью дрожь вроде бы покинула мое тело, но в руке так и осталась. Навсегда. Когда мы стояли над бочкой, сжигая улики, Мухаммад выглядел таким спокойным. Он велел отдать ему нож, никогда не говорить об увиденном в лесу и потребовал уехать в Иорданию тем же утром. Я предположил, что граница наверняка будет перекрыта, но брат заверил, что у меня будет немного времени, прежде чем кто-нибудь найдет тела.

– Так я узнал, что у них с Итамаром… что у них есть план. Что они заодно, – сказал Биляль. – Я ушел в дом, принял душ и собрал вещи.

В ту ночь Биляль – юноша, ожидавший, что небо вот-вот обрушится на него, – лежал в слезах без сна, прокручивая в голове события последних нескольких часов. Его брат и израильский солдат. Смех других солдат. Камера. Нож, который то вонзался в шею другого солдата, то выходил из нее. Ему пришлось уйти до того, как мать проснулась.

– Около половины пятого утра я спустился вниз, пробираясь в темноте на ощупь, и сложил свои вещи у двери. Внезапно зажглась маленькая настольная лампа, осветив моего брата, сидевшего в кресле. Должно быть, он провел там всю ночь. Под его уставшими глазами залегли тени. Я был почти уверен, что он плакал, и подумал, мог ли он сказать то же самое, посмотрев на меня.

Мухаммад вручил ему коробку. В ней была книга, в обложку которой было вставлено несколько полароидных фотографий. Сам фотоаппарат также находился в коробке.

– Он велел мне найти для них надежный тайник и забрать снимки оттуда, если что-то случится. Не сказал, что именно, просто добавил: «Ты сам поймешь».

Там были полароидные снимки Мухаммада и Итамара, сделанные теми смеющимися солдатами, которые Мухаммад забрал с места кровавой расправы в качестве страховки для защиты своей семьи. Мухаммад и Итамар разработали план, который спас алиби Биляля и его родных, отправил Мухаммада в тюрьму, обеспечил Итамару повышение по службе и вывел его в высокопоставленные командиры.

– Звучит так, будто Мухаммад пожертвовал собой, чтобы спасти тебя и семью.

– Так и есть. Но и он не невинная овечка. Здесь у всех руки в крови, – сказал Биляль. Затем продолжил: – Я прожил в Аммане несколько лет. Поступил в колледж, а после выпуска работал химиком в компании по производству пластмассы в Кувейте.

– Что? Ты жил в Кувейте?

– Всего пару лет. – Он взмахнул рукой, указывая на зеленый пейзаж перед нами. – Кувейт был сплошь из бетона и песка. Я ненавидел его. Я нигде не был так одинок, как там, даже когда сидел в тюремной камере.

– Боже мой! Мы ведь в любой момент могли пересечься на улице, – сказала я.

Для правдоподобия их истории Мухаммад несильно полоснул Итамара по животу его собственным военным ножом и ударил его камнем по голове, достаточно сильно, чтобы остались царапины и гематома, свидетельствующие о том, что он был без сознания и не мог обратиться за помощью. Прошло несколько часов, прежде чем стало известно о пропаже солдат и начались поиски. Когда поисковый отряд добрался до леса, окровавленный и оглушенный Итамар мгновенно превратился в героя, но не потому, что он пережил нападение.

– Только убийцы арабов являются израильскими героями, – сказал Биляль.

– Не понимаю, – сказала я.

Биляль затянулся сигаретой, кончик ее разгорелся ярче. Его правая рука задрожала.

– Два брата, которых мы знали с детства, жили неподалеку. Сыновья хаджа Аймана. Ходили слухи, что они были коллаборационистами. Я не думаю, что это было правдой, но они позорили свою семью, употребляли наркотики, ходили в израильские бары и занимались сексом с иностранками. И далее в том же духе. Но предателями они не были. – Он снова затянулся сигаретой. – А может быть, и были. Я не знаю.

Я молча ждала, вспоминая газетные статьи, в которых утверждалось, что у Мухаммада было двое сообщников, найденных мертвыми на месте преступления вместе с израильскими солдатами.

Биляль посмотрел на меня.

– Мухаммад и Итамар знали, что сыновья хаджа Аймана заподозрили между ними связь. Мухаммад пожертвовал этими мальчиками, двумя палестинцами.

Я обдумывала все это, пытаясь осмыслить нашу недолгую связь с Мухаммадом, увидеть мужчину, за которого вышла замуж, в другом свете.

– А может быть, он сделал это ради тебя? – спросила я.

С тяжелым вздохом он провел рукой по ежику тронутых сединой волос и сжал ладонями виски, будто опасаясь, что мысли сейчас разбегутся.

– Да. Он пытался защитить меня, – сказал он, и слезы брызнули у него из глаз. –  Я не знаю, как дети хаджа Аймана оказались на месте преступления. Я предположил, что Мухаммад или Итамар заманили их. Возможно, с помощью наркотиков. Я не знаю, – сказал Биляль. – И не хочу знать. Итамар убил их. Он разыграл эту сцену, чтобы подкрепить свою героическую историю о том, что он застрелил нападавших палестинцев, прежде чем потерять сознание от полученных травм.

– Кто-нибудь еще знает?

– Нет.

– Даже Гассан?

– Даже он.

– Почему тогда ты рассказал мне?

Он замер в нерешительности и окинул взглядом долину.

– Ты должна знать, за кого тогда вышла замуж… и за кого собираешься выйти сейчас.

Что-то, чему я не могла подобрать названия, застряло у меня в горле. Я не знала слов для описания этой гремучей смеси любви, разочарования, отвращения и сочувствия.

Их ложь, пустившая корни в общественном сознании – подобно грандиозному мифу о возвращении еврейского народа на землю предков, – стала самостоятельной, живой историей, которая влияла на человеческие судьбы с силой непреложной истины.

В тот день их ложь сделала из палестинцев и израильтян героев. Израиль почтил память своих павших солдат и наградил Итамара за убийство двух палестинцев. Теперь хадж Айман мог ходить с высоко поднятой головой, потому что его сыновья избрали праведный путь сопротивления и приняли мученическую смерть. Люди приходили выразить соболезнования и почтить память его погибших сыновей. Благословения общины смягчали боль от того, что он смотрел, как Израиль сносит его дом, превращая его самого в бездомного старика.

Израиль сеял хаос по всей Палестине, и теперь ему был нужен живой подозреваемый – некое доказательство, оправдывающее чудовищные разрушения, обрушившиеся на тысячи невинных палестинцев. Власти всегда подозревали Биляля: он ведь исчез в одну ночь, а потом возглавил сопротивление в эмиграции. Они все равно заставили его поплатиться. И на следующий день после суда и вынесения приговора Мухаммаду военные сровняли с землей и дом Биляля.

– Я не знала об этом, – сказала я.

– Это не тот дом, в котором мы выросли, – сказал он. – Когда умер мой отец, наше наследство перешло к дядям по отцовской линии. Мы были еще детьми. Наша мать была неграмотной и доверчивой. Она подписала какие-то документы, а возможно, они просто подделали бумаги. Они забрали столько, сколько смогли. Но наш дом, сады и остальная земля остались за нами. Мы мало что могли с этим всем сделать. Содержать было дорого, но продать – просто немыслимо. Мы старались как могли. Младший брат моей матери, наш дядя, который жил в Чили с женой-чилийкой, каждый месяц присылал нам деньги, чтобы хоть чем-то помочь. Когда Израиль разрушил наш дом, он переоформил на маму тот дом, где они росли вместе. В Чили у него всего было вдоволь, и он не собирался возвращаться. Он просто попросил нас разрешить его детям пожить там, если они когда-нибудь приедут, или, если Палестина будет освобождена при их жизни, позволить им вернуться, если они захотят.

Начали кусаться комары. Я хотела зайти внутрь, но боялась прерывать Биляля. Я терпела насекомых, пока мы наблюдали, как безмятежное усталое солнце зажигает небо и окрашивает склон холма в красные, оранжевые и желтые цвета.

– Как они поймали Мухаммада?

– На месте преступления нашли чек из ремонтной мастерской с его именем. Когда его арестовали, он, конечно, отрицал, что был там. Однако его драгоценная Тамара его не поддержала. Он сказал, что араба не узнаёт, помнит только двоих нападавших, но, возможно, был и третий. Тогда Израиль вынудил нескольких палестинских мальчиков под пытками признаться, что они видели Мухаммада вместе с сыновьями хаджа Аймана в тот день.

Биляль со вздохом закрыл глаза, возможно вспомнив свое детство, когда военные так же пытали и его.

– Я думаю, что ни Мухаммад, ни Итамар не хотели, чтобы он попал в тюрьму. Вся вина должна была пасть на сыновей хаджа Аймана. Но они не учли, что на месте преступления окажется этот чек.

Пока израильская армия искала и в итоге нашла Итамара, двух погибших солдат и тела сыновей хаджа Аймана, были уже разгромлены сотни палестинских домов, арестовано свыше тысячи восьмисот палестинцев (в основном молодых людей и подростков) и целые города пережили волну террора.

– А как он объяснил, зачем они вообще пошли в лес? – спросила я.

– По словам Итамара, он и погибшие солдаты заметили палестинца с винтовкой и последовали за ним. Они не могли вызвать подкрепление по рации: оборудование не работало. Он утверждал, что кто-то оглушил его, когда они с сослуживцами надевали наручники на террориста. Когда он пришел в себя, двое нападавших стояли над истекающими кровью солдатами. Тогда Итамар, должно быть, как в гребаном боевике о Джеймсе Бонде, выхватил пистолет и застрелил их обоих. Итамар и Мухаммад инсценировали место происшествия так, чтобы улики подтверждали те показания, которые он сообщил своему начальству.

– Как же они могли не заметить чек, если все было подстроено? – спросила я.

– Я думал об этом много лет. Есть только два объяснения. Первое: они просто этого не заметили по невнимательности. Второе: Итамар подбросил его. Ведь брат же забрал те полароидные снимки в качестве страховки, возможно, и Итамар хотел получить свой козырь.

Было уже поздно. Тети Биляля уже должны были приехать. Когда я помогла ему зайти в дом, он повернулся ко мне.

– Ты все еще хочешь выйти за меня?

Зазвонил телефон. Это звонили тети Биляля, чтобы узнать, как дела. Они не смогли приехать, потому что военные неожиданно ввели комендантский час до пяти утра. Из его разговора я услышала:

– Спасибо, тетя. Но тебе все равно не обязательно приходить. Я могу сам о себе позаботиться… Да, тетя… Спасибо, тетя. Она уже ушла. Да… Спасибо, тетя. Спокойной ночи.

– Она спрашивала, ушла ли я?

– И как ты догадалась?

Мы рассмеялись. Телефон снова зазвонил. Теперь это была Джумана, которая сказала, что ей звонили тетушки Биляля и спрашивали, вернулась ли я.

– Что ты им сказала?

– Сказала, что ты осталась с Билялем и определенно занимаешься с ним греховными делами, – ответила Джумана.

– Окей, хорошо.

– До завтра. Надеюсь, дело все-таки дойдет до греха.

– Ну серьезно, что ты им сказала?

– Сказала, что у тебя разболелась голова и ты уже давно в постели.

Комары оставили на моих руках маленькие красные отметины.

– Подожди здесь. – Биляль проковылял на кухню и вернулся с блюдцем оливкового масла.

– Вот, – сказал он, беря меня за руку. Он обмакнул пальцы в масло и втер его мне в кожу. Нас вновь окутала та сладкая тишина, что я всегда ощущала рядом с ним. Когда он закончил, мы заснули в объятиях друг друга.