Чтобы больше не давать поводов для пересудов, учитывая уязвимое состояние хаджи Умм Мухаммад, после возвращения Биляля я переехала к Джумане. Но каждый день заходила помочь хадже по хозяйству, хотя помощников у нее было предостаточно.

– Пусть Бог украсит твои дни и очистит твой путь от порока, дочка. Я так рада, что ты всегда присматриваешь за мной. Пусть и ангелы Божьи всегда присматривают за тобой. Аминь, – говорила хаджа Умм Мухаммад.

Спустя пару дней после освобождения Биляля хаджа Умм Мухаммад упала в обморок на кухне. Врач сказал, что это из-за переутомления, вероятно вызванного волнением по поводу возвращения Биляля и приготовлениями к близящемуся сбору урожая. Годы лишили ее былой силы и ловкости, и на сборе урожая она уже не трудилась так, как бывало раньше. Однако пропустить его – особенно теперь, когда Биляль был дома, – она не могла ни за что, несмотря на предписания врача отдыхать.

Вечером, накануне долгожданного начала жатвы, мы с Джуманой приготовили салаты и мезе, чтобы взять их с собой в рощи. Хаджа Умм Мухаммад и ее подруги замесили тесто для свежего хлеба, также известного как хубз, который они собирались выпекать на открытом воздухе в раскаленной глиняной печи табун. На следующий день мы поднялись затемно, собрали все необходимые припасы и тронулись в путь к оливковым рощам еще до того, как солнце поднялось над землей. Я даже несла корзину на голове, как это делали старшие и, как я представляла, мои предки.

Хотя хаджа Умм Мухаммад передвигалась с трудом, она обыкновенно настаивала на том, чтобы со всеми совершать это ежегодное паломничество к оливковым рощам. В этом же году она смягчилась и позволила Билялю отвезти ее на вершину холма. Оттуда она сама дошла до места, где старейшины рода и друзья, собравшись вместе, сортировали оливки, пекли хлеб и готовили обед. Женщины, которым удавалось удерживать на голове корзинку, вести беседу и одновременно идти по крутым каменистым тропам, иногда еще и неся на руках ребенка, виделись мне настоящим чудом. Я изо всех сил старалась, чтобы корзина не упала у меня с головы, придерживая ее одной рукой. Затем мне пришлось подключить и вторую руку, что вызвало смех у некоторых детей (и взрослых).

– Прими себя такой, какая ты есть, тепличный цветочек, – поддразнил Фейсал.

– Мы делаем ставки, когда и куда она покатится. – Вади рассмеялся, а дети вслед за ним.

– На чьей ты стороне, Джумана?

– Ну обычно я бы встала на сторону сестры. Но тут речь идет о призе. Я предпочитаю ставить на более вероятный исход – что корзина свалится у тебя с головы прежде, чем ты доберешься до деревьев.

– А если я все-таки дойду? Мне приз полагается? – спросила я.

– Нет. Тогда его получит она. Она уверена, что ты справишься, – сказала Джумана, указывая на маленькую девочку лет девяти-десяти. Ее звали Амна, она была родственницей Биляля.

– Подойди-ка, прекрасная Амна, – сказала я. – Ты моя единственная настоящая подруга. Мы им покажем, правда?

– Да. – Малышка посмотрела на меня снизу вверх, мило улыбаясь. Призом был пакетик M&M’s, который Амна выиграла и отложила на десерт после обеда и тяжелого рабочего дня.

– Хочешь поделиться с ними? – спросила я ее.

Амна озорно улыбнулась.

– Только если они хорошенько поработают. И покажут мне, сколько оливок собрали и перебрали.

К тому времени, как мы дошли, Биляль уже расстелил брезент. Мы сразу же принялись за работу, трудясь среди вековых деревьев, пока солнце медленно опускалось по дуге. Амна учила меня, как правильно собирать оливки.

– Некоторые ленивые мальчишки пытаются просто трясти ветки и бить по ним, чтобы оливки спадали вниз, но это неправильно. Отец говорит, что неправильно бить дерево, которое приносит тебе благословение. Нужно делать вот так, – сказала Амна, быстро и ловко срывая по одной оливке и бросая ее на брезент, расстеленный под деревом. Удары о брезент сотен падающих кругом оливок были похожи на музыку дождя, льющегося с ясного голубого неба.

Пять или шесть человек трудились у каждого дерева, стараясь дотянуться как можно выше. Некоторые, как Амна, взбирались по приставным лестницам и наполняли ведра оливками с верхних ветвей. Некоторые сидели на брезенте, сортируя оливки по корзинам в зависимости от цвета и спелости. Дети, которые были слишком малы для участия в сборе, переносили корзины к кучкам оливок на отжим. Джумана, Амна и я работали бок о бок с одной стороны, Биляль, Вади и Фейсал – с другой, слушая радио, которое принесла другая семья. Мы болтали. Пели. У меня болели руки, и на рубашке под мышками темнели влажные пятна. Воздух приятно холодил лицо, хотя по спине градом катились капли пота. Я никогда раньше не испытывала такого удовольствия от тяжелой физической работы. Вскоре между деревьями разнесся аромат свежего хлеба. Приближалось время перерыва, чтобы перекусить на вершине холма, недалеко от дороги, где была припаркована машина Биляля.

– Какая от меня вонь! – Джумана понюхала свои подмышки.

– Ну и кто тут теперь тепличный цветочек? – ухмыльнулась я.

Внезапно Амна издала странный горловой звук и уронила ведро с верхней ступеньки лестницы, рассыпав его содержимое по земле. Солнце било мне в глаза. Я не могла ее видеть, но Джумана позже опишет страх на лице Амны. Прежде чем мы успели что-либо сказать, маленький мальчик, находившийся несколькими ярусами выше по склону, закричал: «Евреи! Евреи!»

Люди вскочили на ноги, собирая столько оливок, сколько могли унести. Я подбежала к Амне. У нее дрожали ноги, и я протянула руку, помогая ей спуститься по лестнице, заметив, как мимо нас вверх по склону пробежал Биляль. Вади и Фейсал последовали за ним, приказав «завернуть оливки».

– Аллах юстар, – взмолилась Джумана, дрожащими руками раскладывая оливки по ведрам.

Теперь мы могли видеть их, детей поселенцев, бросающих камни. Позади них их отцы целились в нас из винтовок, а солдаты прикрывали с флангов. Когда Амну окликнула мать, та, все еще дрожа, читала Коран. Я видела, как они бегут, держась за руки. Облака слезоточивого газа угрожающе пробивались сквозь деревья, оттесняя людей в долину.

Может ли ожидаемое все же стать неожиданностью? Мы знали, что израильтяне особенно опасны в сезон сбора урожая. Они знали, что олива тысячелетиями служила опорой и средоточием нашего общества, экономики и культуры. И вид этой нерушимой преемственности наших традиций приводил их в ярость – и приводит до сих пор. Поэтому они пришли с пушками наперевес и колониальной логикой захватчиков, которым невыносимо наше существование и наша радость.

Раздались два выстрела.

– Скорее! – Джумана сорвалась с места.

Я побежала за ней вверх по склону. Поселенцы, по всей видимости, отступали, стреляя со все более дальних дистанций. Хаджа Умм Мухаммад лежала на земле без сознания среди разбитых тарелок с едой, перепачканных чьей-то кровью. Биляль исступленно кричал, умоляя помочь матери, когда толпа солдат заламывала ему руки и оттаскивала прочь. Фейсала тоже арестовали. Вади нес мальчика с огнестрельным ранением в живот к приближающейся машине скорой помощи. Той ночью мальчик скончался в больнице.

Хаджа Умм Мухаммад едва дышала, но была в сознании. Когда солдаты уводили Биляля, я старалась кричать как можно громче, что с его матерью все в порядке, мы доставим ее в больницу, и молилась, чтобы он услышал меня.

На следующий день по улицам прокатилась волна скорби, и в переулки хлынуло людское море, неся к могиле тело убитого мальчика. Ему было восемь лет. Однако в рощах все еще шла работа, и мы вернулись, чтобы закончить все, что могли. То, что вчера было восхитительным, теперь стало невыносимым. Небо затянули тучи. Никто не разговаривал. Не было слышно ни радио, ни песен. Звук падающих оливок был горьким и печальным. Родственники хаджи Умм Мухаммад по очереди ухаживали за ней. Физически она поправилась, но тяжелое горе приковало ее к постели.

Мы уехали во второй половине дня, чтобы выразить соболезнования семье мальчика. Приехали международные активисты, чтобы помочь собрать оливки и выступить в роли щита – физического и медийного – на случай очередного нападения. Они снова приехали и на третий день, но не могли ничего сделать, кроме как снимать на камеру прибытие поселенцев в масках под прикрытием военных. В тот момент я была погружена в механический ритм сбора урожая, разум затих, в нем не осталось ни единой мысли. Способность впадать в это состояние безмыслия – навык, который я оттачивала годами. Струйка пота, медленно стекавшая по спине, то возвращала меня в сознание, то уводила прочь. Мое тело было там, а вот мысли – где-то далеко.

Внезапно меня вернула к реальности картина кромешного ада: стоны, пламя, дым, хохот убегающих поселенцев и военные, преграждающие путь единственной пожарной машине, пытающейся до нас добраться. Я видела тех солдат вдалеке – их расслабленные позы словно говорили, что им скучно наблюдать за нашей нарастающей паникой, пока огонь ползет все дальше.

Отовсюду сбежались деревенские, чтобы потушить пламя. Мы с Джуманой схватили ведра и побежали наполнять их землей, которую затем швыряли в огонь. Это было все равно что пытаться вытереть море губками, но стоять и смотреть, как горит земля, было больнее, чем ожоги на коже и саднящие от дыма легкие.

Бог вмешался, по крайней мере так все потом говорили. Тучи сгустились сильнее, и вдруг небо распорола ослепительная молния. Полил дождь. Джумана с плачем упала на землю, наблюдая, как медленно утихает пожар, а почва дымится, усыпанная шипящими от капель угольями. Мы застыли на месте, в саже, под дождем, рисовавшим на наших лицах черные полосы. Мы ждали, что будет дальше, – ждали спасателей, ждали, что поселенцы вернутся и прикончат нас, ждали, что молния испепелит их колонию. Но ничего не происходило. Только лил дождь. Я стянула с головы платок и вытерла лицо Джуманы. Наконец она перестала рыдать, и мы вместе побрели домой по грязи и углям.

Мы пошли к ней домой, чтобы помыться и прийти в себя. Нужно было сразу пойти к хадже Умм Мухаммад. Соседские дети наверняка уже успели рассказать о пожаре. Я должна была быть с ней, когда до нее дойдет эта весть, чтобы успокоить ее, чтобы самой, как очевидец, рассказать о чудном дожде, усмирившем пламя, уверить, что сгорела лишь малая часть деревьев. Но я не смогла. Я эгоистично сбежала. Я была способна лишь смыть с себя этот день.

Мы с Джуманой наложили повязки на ожоги друг друга и рухнули спать прямо на диване. Я открыла глаза от того, что кто-то настойчиво колотил в дверь. На часах было шесть утра. Джумана приподняла голову с противоположного конца дивана, наши ноги были переплетены в его центре. Это был Вади. От его невесты пришло известие: хаджу Умм Мухаммад увезли на скорой в больницу.

Я не была готова к новому дню, полному потрясений. Мне требовалось еще немного времени провести на диване, абсолютно ничего не делая. Но едва я собралась с силами, чтобы отправиться в больницу, как нас ошеломила еще одна новость: Гассана только что выпустили.

Из-за ареста Биляля, пожара в рощах и болезни хаджи Умм Мухаммад время спуталось и застыло, зациклившись на одном нескончаемом дне. До нас дошла весть, что Биляль объявил голодовку. И сразу же – врачи сообщили, что у хаджи Умм Мухаммад случился инсульт. Правая сторона ее тела была парализована. Врачи также сказали, что у нее проблемы с сердцем: оно стало слишком большим и не может перегонять достаточно крови по организму. Больше ничего нельзя было сделать. «Все в руках Божьих», – сказали они. Сестры по очереди дежурили у ее кровати, а вереница посетителей не иссякала ни на день. Хаджа Умм Мухаммад была в сознании и разговаривала, но только сестры понимали, что она говорит.

За последние десять лет поджоги поселенцами оливковых рощ во время сбора урожая стали настолько частыми, что начали появляться специальные международные организации для защиты палестинских фермеров. Группа, приехавшая собирать урожай с нами, также обязалась восстановить плодородие почвы и заново посадить деревья. Я приходила помогать с посадками и со вспашкой так часто, как могла, но моя психика не была готова к такой беспрерывной череде потрясений. Мне было нужно время для скорби, время на восстановление.

Я вернулась к работе в салоне красоты и иногда помогала в пекарне, хотя на самом деле Гассан во мне не нуждался. Я навещала хаджу Умм Мухаммад каждый день, но, к стыду своему, это стало скорее рутиной, чем искренним желанием сделать приятно пожилой женщине. Было тяжело наблюдать, как ее состояние ухудшается. Постоянное чувство тревоги сжимало мне горло.

Осознав, что я не разбираю ее слов, хаджа Умм Мухаммад обычно лишь молча сжимала мою руку, пока я передавала ей новости из деревни. В иные дни, когда ей становилось лучше, она была бодрее. Однажды в такой день она потянула меня к себе, стараясь, чтобы я все поняла. Две ее сестры помогли разобрать слова. Она хотела, чтобы мы с Билялем поженились. Она не в первый раз предлагала это, но сейчас это прозвучало как последняя просьба умирающей. Я отдавала себе отчет, что то, как жили мы с Билялем, не вписывалось в рамки консервативного палестинского уклада, но я желала быть с ним. Однако мысль о замужестве повергала в смятение. Из-за необходимости физической близости. Из-за необратимости. Из-за того, что я стану собственностью мужчины. И конечно, люди не преминули бы злословить, что я вышла замуж за обоих братьев.

– Вы подходите друг другу. Уж поверьте старушке, которая знает о мире больше, чем вы, – хрипло прошептала она. Ее сестры согласились с этим. Они все говорили об этом. Из четырех своих сестер хаджа Умм Мухаммад была единственной, у кого родилось меньше пяти детей, и единственной, у кого не было дочерей и внуков. Среди них она была единственной вдовой, и ей предстояло умереть первой, хотя она и не была самой старшей.

Она завидовала изобилию, которое произвели на свет ее сестры, – сыновьям и дочерям, внукам и правнучкам. Однажды она призналась мне, что иногда задавалась вопросом, не разгневан ли Бог на нее за какой-то проступок, который она по неосторожности совершила. Но она быстро отогнала эту мысль, попросила у Бога прощения и поблагодарила Его за все, что у нее было и чего не было. «Человек всегда должен быть благодарен Богу за свою судьбу, аль-хамду ли-л-Лях», – сказала она.

Я посмотрела в глаза хадже Умм Мухаммад, не зная, что сказать. Она заговорила снова, и я все прекрасно поняла.

– Он любит тебя. И я знаю, что ты любишь его, – сказала она. Как же странно – войти в эту семью женой одного брата лишь для того, чтобы влюбиться в другого и получить благословение их матери на брак с ним после развода с первым.

Я действительно любила Биляля, хотя слово «любовь» казалось слишком тесным для того безграничного простора, что он занимал в моем сердце. Он видел всю глубину моего стыда и все мои изъяны – и не отвернулся. Через его восприятие я разглядела иную себя и, возможно, превратилась в нее – в женщину мыслящую, сильную, умную, способную любить и быть любимой, менять мир вокруг и, возможно, снова ответить на прикосновение мужчины.

– Старшим виднее, дочка, – прошептала ее сестра. – Биляль будет уважать тебя. Облегчи сердце нашей сестры перед смертью, дорогая Нахр. Ты для нее стала как родная дочь.

Я наклонилась к хадже Умм Мухаммад и поцеловала ее в лоб, в руки, в щеки. Затем я прижалась к ее уху, на глаза навернулись слезы, и я прошептала: «Я позабочусь о Биляле. Если на то будет воля Божья, я выйду за него замуж».

Я почувствовала, как ее тело расслабилось, но не отстранилась: я дала волю слезам у нее на груди. Я сказала ей, как сильно я ее люблю. Как я благодарна за доброту, которую она проявила ко мне. Что она занимает столько же места в моем сердце, сколько и моя собственная мать.

Кто-то вошел в палату, но я продолжила шептать утешения хадже Умм Мухаммад. Однако когда ее сестры спросили: «А ты кто?» – я подняла голову и оказалась лицом к лицу с худощавой женщиной в никабе. Она сняла с себя платок и абайю, и мы с удивлением обнаружили, что это мужчина. Для палестинца из этих мест его волосы были слишком длинными. Рот обрамляла козлиная бородка. Вид у него был болезненный. Однако лицо Мухаммада нельзя было не узнать. Хаджа Умм Мухаммад громко вскрикнула, и ее сестры вскочили со своих мест, чтобы обнять его. Я замерла.

Вскоре сестры перестали шуметь и поспешили закрыть дверь, беспокойно озираясь по сторонам: не видел ли кто-то, как он вошел. Он опустился на колени у кровати хаджи Умм Мухаммад и поцеловал ее руку. По лицам матери и сына текли тихие слезы.

– Пусть Аллах благосклонно посмотрит на тебя, сынок, – повторила хаджа Умм Мухаммад. Ее сестры тоже плакали. Я продолжала сидеть в изумлении и растерянности, почти забыв, что нахожусь в этой же комнате вместе с ними.

Одна из его тетушек сказала другой:

– Какой храбрый сын. Он придумал, как вернуться в деревню, чтобы повидаться со своей мамой…

Другая поддержала:

– Приехал из Канады. Я не думала, что мы когда-нибудь снова увидим этого мальчика. Он очень храбрый и находчивый. Дай Бог ему долгих лет жизни, аминь.

Канада? Они думают, что он живет в Канаде?

– Привет, Нахр. – Его голос звучал более хрипло, чем я помнила. А глаза были в красной сеточке сосудов и смотрели будто сквозь меня. Было в моей жизни время, когда я жаждала, чтобы этот мужчина вернулся ко мне. Но той наивной брошенной девушки больше не существовало, и теперь он вызывал у меня лишь отвращение.

Я поцеловала хаджу Умм Мухаммад.

– Я еще приду проведать вас, – прошептала я. Когда я встала и потянулась, чтобы открыть дверь, Мухаммад сказал у меня за спиной:

– Надеюсь, не нужно уточнять: ни одна душа не должна знать, что я здесь.

Я подавила желание влепить ему пощечину.

После визита Мухаммада хаджа Умм Мухаммад попросилась домой. Он провел с ней весь день и ушел под вечер, облачившись в женскую одежду.

– Я хочу умереть в своем доме, – сказала она.

Ее почки почти отказали; врачи сказали, что дело идет к тому, что и другие органы скоро перестанут работать.

– Пока я еще могу говорить, я требую, чтобы меня отправили домой, – произнесла она со всей силой, на какую еще был способен ее голос.

Сестры перевезли хаджу Умм Мухаммад из больницы домой, и вся родня собралась там, неустанно ухаживая за ней. Мы с Джуманой были рядом, когда она уснула в окружении двадцати родных, и были там, когда в пять утра ее сестра издала протяжный вопль. Весть быстро разнеслась, пока сестры хаджи Умм Мухаммад совершали ритуальное омовение.

Джумана, племянницы хаджи Умм Мухаммад и я управляли потоком людей в доме во время похорон и в последующие недели траура. Я не помню, кто сказал это первым, но люди начали называть меня «невестой Биляля». Тысячи людей пришли выразить свои соболезнования после похорон; мужчины ежедневно собирались на открытой террасе, а женщины – внутри дома. Там были сестры хаджи Умм Мухаммад, ее племянницы и племянники, их дети, супруги, внуки и родственники со стороны супругов; родственники хаджи со стороны мужа и их семьи; ее друзья и их семьи; ее соседи (даже те, чьи дома были разрушены, а сами они выселены за многие километры отсюда); торговцы из разных городов, с которыми она вела дела; фермеры, которые доставляли ей продукты; плотники и сантехники, работавшие в ее доме; Гассан и его семья; другие друзья ее сыновей и их семьи; сокамерники ее сыновей и их семьи. Все, кроме ее родных сыновей.

– Слава Богу, Мухаммаду удалось проскользнуть мимо евреев, чтобы утешить ее в последние часы. По крайней мере, она увидела его в последний раз. Но я знаю, ее сердце разрывалось от того, что так и не довелось увидеть Биляля. Да сожжет Господь сердца евреев. Аминь, – прошептала нам одна из сестер.

Другая шикнула на нее:

– Говори тише! Возможно, Мухаммад еще не покинул страну в целости и сохранности.

Я в недоумении повернулась к Джумане. Она поймала мой взгляд, но отвела глаза. Мне было интересно, что ей известно, но сейчас было не время для расспросов.

И снова задержание Биляля затянулось на недели, затем на месяцы. В течение сорока дней траура, когда люди приходили и уходили, чтобы выразить соболезнования, голодовка Биляля начала привлекать к себе внимание. Английская газета Израиля опубликовала статью об ухудшении состояния его здоровья, что побудило несколько международных СМИ последовать ее примеру. Telesur, Al Jazeera и BBC опубликовали репортажи о задержании Биляля без предъявления обвинений и суда. В те темные дни я с изматывающей решимостью цеплялась за привычный порядок вещей. Я готовила еду и убирала для всех скорбящих, не пропускала ни дня в салоне и раз в неделю обязательно ходила с Джуманой в оливковую рощу на пикник – продолжая установленный Билялем график полива.

Еще несколько лет назад, когда миндаль начал засыхать, Биляль изменил расположение деревьев, пересадив бо́льшую часть требующего много воды миндаля за более устойчивые к засухе оливы, чтобы помешать Израилю захватить землю под предлогом гибели деревьев. Изобретенные им оросительные трубки шли от центра к краям, так что бо́льшая часть воды доставалась миндалю и теперь он снова выглядел здоровым, с нежными белыми цветами, хотя еще и без орехов. Двоюродный брат Джандаля, принявший его обязанности, регулярно выгонял овец на выпас, чтобы обеспечить почву достаточным количеством азота. Даже выжженный участок подавал признаки жизни: тут и там прорастали молодые побеги. Мы обернули сгоревшие деревья белой тканью – бинтом, который отражал солнце и удерживал влагу, – и я протянула к этому месту шланг, чтобы как можно лучше промыть почву из бочки с водой, которую мы всё еще откачивали из водопроводной трубы поселенцев. В этом смысле деревья не сильно отличаются от людей. Вы защищаете обожженные участки от воздействия окружающей среды, продолжаете увлажнять и питать организм и ждете, пока жизнь восстановится сама собой.

– Мне бы хотелось, чтобы к возвращению Биляля это место снова ожило, – сказала я Джумане. – Уверена, когда он узнает, что его не было рядом в ее последние мгновения жизни, это его убьет…

Она отвернулась к деревьям и посмотрела вдаль.

– О чем ты думаешь? Просто скажи, – попросила я.

– Что, если на этот раз они его не выпустят? – наконец сказала она.

– Как можно быть такой пессимистичной! А что, если завтра нас захватят инопланетяне?

Она рассмеялась.

– Хорошо, объясни, как работает эта штука, на случай если инопланетяне высадятся на землю и схватят тебя, – сказала она, протягивая руку к насосу.

Я показала ей клапаны на бочке.

– Когда насос включен, поверни его таким образом, чтобы наполнить бочку. Когда ты выключаешь насос, нужно повернуть клапан таким образом, чтобы вода стекала по трубкам. Это нейтральное положение, в котором вода не попадает внутрь и не вытекает наружу. Оставляй его в таком положении, если идет дождь или если почва выглядит слишком влажной. Она не должна быть заболоченной.

– Вау, ты только подумай, – сказала Джумана. – В тепличном цветочке проклюнулась настоящая селянка.

– Держись меня – и не такому научишься, – сказала я. – А теперь послушай, умница. Тебе нужно внимательно следить за процессом полива. Это сложно, потому что миндалю нужно много воды, но переувлажнять почву нельзя. А оливы не должны получать слишком много воды, потому что тогда масло будет иметь менее выразительный вкус. Все ясно?

– Да, босс.

Внимание международных СМИ росло по мере ухудшения состояния здоровья Биляля. Для переговоров о его освобождении была направлена европейская делегация, когда просочилась информация о том, что Биляль был переведен в военный госпиталь, возможно в критическом состоянии. Две недели спустя, более чем через четыре месяца после ареста Биляля и почти через десять недель его голодовки, Израиль согласился на согласованные условия его освобождения, и они показали первое, что он согласился есть: ложку супа. Телефоны не умолкали ни дома, ни в салоне красоты, ни в пекарне.

Гассан позвонил в салон.

– Слава Всевышнему, наш брат возвращается домой, – сказал он. – Тебе стоит заглянуть в пекарню сегодня вечером. Поужинай с нами.

Это было не столько приглашение, сколько настоятельная просьба, но наши звонки прослушивались, поэтому он не мог сообщить большее по телефону.

– Да, конечно, брат. Прости, что не зашла раньше. Мы с Джуманой приедем прямо туда после закрытия салона, иншаллах.

– До встречи. Мы также рады будем узнать о ваших свадебных планах. Все с нетерпением ждут возможности разделить с вами радость этого праздника, – сказал он, и мы повесили трубки.

Моя свадьба все больше привлекала внимание местных жителей, хотя мы с Билялем еще ни разу не говорили об этом. Впервые с моей юности в Кувейте я фантазировала о своей будущей жизни, об истории, которую мы с Билялем создадим на наших собственных условиях. Я осмелилась представить, что проведу с ним вечность. Я даже осмелилась пожелать ребенка, жизни, рожденной в любви, которая будет всегда и навечно любима.

Я повернулась к Джумане.

– Как думаешь, Биляль знает о собственной предстоящей свадьбе?

– Скорее всего, он представлял ее себе с того самого дня, когда ты получила документы о разводе.

– Он не такой.

– Все мужчины такие, – сказала она, напомнив мне этим Умм Бурак.

Когда мы приехали, застали в пекарне сестру Гассана. С тех пор как Гассан вернулся, она работала там реже, потому что ее непрекращающиеся нотации были невыносимы: он недостаточно набожен; ему уже следовало бы жениться, завести детей; он не общается с набожными друзьями; почему он такой упрямый? Хуже всего было ее пренебрежительное отношение к Джумане.

Мы были удивлены, увидев ее, а она – нас.

– Добро пожаловать, дамы. Гассан не говорил, что у нас будут гости, – сказала она. Она оглядела Джуману с головы до ног, остановившись на ее волосах.

– Как я погляжу, по-прежнему без хиджабов.

Я шагнула вперед, вкладывая в свой взгляд все возможные ругательства. Заметив Гассана в дальнем конце комнаты, я прошептала: «Что с тобой не так?» – прежде чем он подошел поприветствовать нас.

Ей не понравилось, что он пожал руку Джумане и поцеловал ее в обе щеки, но она промолчала, ведь Гассан сразу же начал поздравлять нас с победой Биляля и со свадьбой.

– О, Гассан. Это самая странная свадьба в истории Палестины, – сказала я. – Биляль, должно быть…

– А он хоть попросил твоей руки? – перебила сестра Гассана.

Прежде чем я успела вонзить ногти ей в глаза, Гассан рявкнул:

– Ты все еще здесь? Твой муж сказал возвращаться домой полчаса назад. Вот и иди!

Когда она в гневе ушла, Гассан повернулся к нам.

– Я как раз готовил свежий хлеб, пока к нам едет ужин. Я послал за несколькими тарелками машави и мезе, – сказал он.

– Не стоило так утруждаться, – сказала Джумана.

Он улыбнулся ей, повторив старую поговорку: «Любимым ничего не жалко и всего мало».

– Фу. Как же глупо вы выглядите. – Я закатила глаза. – Нам следовало бы поговорить о вашей свадьбе.

Гассан наклонился к нам.

– Похоже, у нас лишние уши, – сказал он, указывая на группу молодых людей, сидевших за столиком в другом конце зала.

Они были единственными оставшимися посетителями, и мы поговорили на общие темы, пока они не ушли.

Гассан встал, чтобы запереть за ними дверь.

– Думаешь, это шпионы? – спросила Джумана.

– Кто теперь разберет? Они из деревни, но приходят сюда нечасто, – сказал он. – Послушайте, у нас есть кое-какой груз. Нам нужно перенести его завтра, – добавил Гассан. – Две женщины придут в ваш салон ближе к вечеру, чтобы сделать прическу. Убедитесь, что парковочное место у салона свободно. И избавьтесь от других клиентов к их приезду. Мы позаботимся обо всем остальном.

Я посмотрела на Джуману. Никто из нас не знал, что сказать. Гассан сделал нам замечание.

– Постарайтесь сделать вид, будто мы просто мило беседуем. Любой прохожий может нас увидеть. – Мы повиновались, повернувшись к витрине магазина с беспечным и наивным выражением лица.

* * *

Мы не возвращались в подполье более двух лет, хотя Гассан, возможно, несколько раз приезжал и уезжал один. Самер приехал домой из Москвы на каникулы. Ему было что терять, и паранойя расцвела пышным цветом: он опасался, что его мать или кто-нибудь из его пронырливых племянников найдет проход в подземелье.

Вади передал нам с Джуманой:

– Самер считает, что рискует своей семьей из-за бредовой идеи, будто мы способны оказать сопротивление только лишь потому, что наткнулись на какую-то дыру в полу!

Джумана внимательно посмотрела брату в глаза.

– Это говорит Самер или ты?

Вади нервно отвел взгляд, затем снова повернулся к нам.

– Никто, кроме Гассана, не был там уже много лет. Мы должны забыть об этом.

Джумана принялась расхаживать по комнате.

– Хорошо. Послушай, нам не нужно принимать никаких решений прямо сейчас. Нам нужно только убедиться, что проходы хорошо замаскированы на случай, если военные совершат налет на наши дома. Я думаю, что это придаст Самеру уверенности, если он каким-то образом загородит проход в своем подвале.

– А что, если он пристроит над проходом шкаф с фальшполом, как в салоне? – предложила я.

– Солдаты обычно просто опрокидывают их, – сказал Вади.

Раздраженная Джумана только развела руками.

– А почему бы тогда ему просто не соорудить из этого полноценный чулан в комнате – с оштукатуренными стенами, как будто так и надо! Почему все время нужно все так усложнять?

Идея с чуланом оказалась верным решением для Самера. Он, Фейсал и Вади потратили несколько дней на создание гардероба с хитрым полом: тот открывался и закрывался и сверху, и из-под земли.

– Это потрясающе. Чтобы его обнаружить, нужно знать, что именно ищешь, – с гордостью рассказал нам Фейсал.

Примерно в то же время были обнародованы согласованные условия освобождения Биляля. Ему оставалось отбывать наказание всего пять недель.

Когда мы наконец встретились за две недели до освобождения Биляля, мы были ошеломлены, увидев, что Гассан спрятал в подполье: на полках хранилось двадцать арбалетов с более чем четырьмя сотнями стрел. Некоторые из них были сложной конструкции, некоторые сделаны из дерева, какие-то из пластика или металла. Самые замысловатые из них имели множество проволочных тетив, рычагов и прицелов, а также были изготовлены из стекловолокна и металлических сплавов. Сделаны они были искусно. Никто из нас не знал, что Гассан вообще решил разжиться ими и сколько он за них заплатил.

– Чувствуется рука настоящего художника, – сказал Фейсал, в восхищении проводя пальцами по гладкому металлу и туго натянутой тетиве арбалета. Стрелы также были тонкой работы и разнообразных форм. Некоторые из них были похожи на длинные стальные карандаши, а другие были попроще, с оперением и металлическими наконечниками.

– Это, должно быть, из-за тех постов о древних войнах, – сказала Джумана. – Удивительно, что Израиль все еще не заблокировал сайт.

Все взгляды обратились ко мне.

– Почему все всегда смотрят на меня, когда упоминается этот сайт? – спросила я. – В этом замешан мой брат? – спросила я.

– Да! – воскликнул Вади. Он обвел взглядом остальных, оправдываясь: – Почему вы смотрите? Она уже знает!

– Хабибти, – обратилась ко мне Джумана, – мы все думали, что ты должна знать, и хотели рассказать тебе, но твой брат наотрез отказывался. Я думаю, он хотел защитить тебя. Но мне кажется, он не до конца понимает, насколько ты вовлечена в это.