Через две недели после контрабандистской операции все вошло в свою колею: в доме снова играли в карты, грузовик давно сдали, а новый диван, избавленный от своего секретного содержимого, заменил обугленный старый в прибранном, отремонтированном и перекрашенном салоне. Мы были измучены, но гордились результатом своих стараний. Мы действовали как команда и хранили верность друг другу даже перед лицом самых суровых испытаний. Доверие, что выросло из этого, было прочным, как здешние холмы – нерушимые, полные животворящей силы и трепетно хранящие чужие истории. По крайней мере, именно так я это воспринимала.

– А ведь благодаря пожару мы смогли без подозрений заменить диван на новый – предыдущий же был еще вполне ничего, – сказал Фейсал. Мы и не сомневались, что он найдет положительную сторону в постигшем нас несчастье.

Самое главное, близнецы надежно спрятали оружие в катакомбах. Биляль и Гассан, единственные, кто хоть что-то смыслил в оружии, все равно должны были осмотреть товар. Поскольку за ними наблюдали, они старались появляться вместе только дома и в пекарне. Идеальный момент для осмотра оружия должен был представиться во время предстоящей соседской свадьбы. Ведь Самер и близнецы смогли доложить лишь: «Мы пересчитали, все на месте».

В конечном счете Биляль и Гассан встретились в подполье, пока мы с Джуманой отвлекали гостей, что спрашивали о них на свадьбе. Какое-то время мы оставались с хаджей Умм Мухаммад, но она ушла рано в компании сестры, которая плохо себя чувствовала. Я сдерживалась как могла, но меня все сильнее тянуло забыться в танце и слиться с ритмом музыки. К счастью, Джумана сохраняла самообладание и в конце концов вытянула меня с танцпола.

– Дорогуша, если ты станцуешь еще раз, невеста выцарапает тебе глаза. Ты затмеваешь ее в ее же день, – предупредила она.

Я улыбнулась невесте, которая прищурилась и отвернулась, а зал наполнила песня Элиссы «Битмун»[3].

– С другой стороны, хорошо, что ты переключила всеобщее внимание на себя, – прошептала Джумана.

Мы увидели, что Самер направляется к нашему столику. Было трудно разгадать его эмоции, ведь его вечно окутывала оболочка липкой, электрической тревоги – она вибрировала, как помехи, и заставляла всех без конца спрашивать: «Ты как, нормально?»

– Все нормально, Самер? – спросила Джумана.

Он жестом показал, что не слышит. Музыка была громкой. Джумана взяла стул, усадила Самера между нами, и мы втроем склонились друг к другу.

– Что случилось? – спросила она.

– Они недовольны, – сказал он. – Сказали, что там почти все – хлам.

Мы выпрямились. Я увидела Биляля и Гассана по разные стороны зала – они мастерски делали вид, что веселятся. Около тридцати человек танцевали под песню Амра Диаба; остальные сидели за столами, разговаривали, ели и наблюдали за танцами. В тот вечер мы больше ничего не могли сделать. Я направилась к Билялю, а он потянул меня на танцпол, как раз в тот момент, когда диджей настроился на волну медленных танцев под Файруз. Первые ноты ее песни «Йа тайр» всегда трогали меня. Это простой мотив на флейте. Но он звучит как само время. Как все хорошее, что было когда-то утрачено. Люди вокруг взялись за руки и начали раскачиваться в такт, подпевая слова песни. Я закрыла глаза, чтобы глубже проникнуться музыкой. У Файруз такой голос, что он подхватывает твою душу и уносит куда-то далеко-далеко. Я перенеслась в другое время, где сидела на берегу Кувейта, зарываясь босыми ногами во влажный песок Персидского залива, к ногам подползал и вновь отступал прилив, а вокруг ступней роились сотни морских улиток. Я прогуливалась по улице Аль-Бахр в Сальмии со своими подругами, флиртуя с мальчиками, покачивая едва оформившимися округлостями. Мимо меня медленно проплывали улыбающиеся лица мамы, ситти Васфии, Джехада, Сабах и баба, обрамленные словами из песни. Нерадивость и обман Мухаммада, смекалка и великодушие Умм Бурак, Дипа и Аджай, Саддам Хусейн, американские бомбы и, наконец, знакомая дорога в Палестину, к милому Джандалю и его козлятам. Движения бедер пробуждали вихрь воспоминаний. Он кружился во мне, уносясь ввысь, и растворялся вместе с затихающей песней. Я открыла глаза и поймала на себе взгляд Биляля.

Когда мы вернулись за наш столик, Джумана наклонилась ко мне:

– Готова поспорить, что от твоего танца встал у каждого мужчины, а у каждой женщины поднялось давление. Наверное, нам лучше уйти.

Я снова взглянула на Биляля. Он все так же не сводил с меня глаз. Несколько месяцев спустя он поделился: «Твой танец, твое погружение в музыку меня парализовали. Я не мог двинуться с места и не в силах был отвести взгляд».

В итоге все наши труды – планирование, риск, страх и выматывающая работа – увенчались уловом в пару винтовок, один девятимиллиметровый пистолет и горстку патронов, полученных от какого-то русско-израильского гангстера и палестинского контрабандиста наркотиков. Биляль потратил почти все свои сбережения на приобретение того, что оказалось в основном бесполезной рухлядью времен холодной войны. Мы уже не могли ничего с этим поделать. Хотя Биляль и Гассан поначалу злились, что их обдурили, к тому моменту, когда мы все встретились снова, они стали мыслить чуть более оптимистично. Полагаю, именно это и делало их революционерами. Они пошли ва-банк, поставив на кон все. Теперь им предстояло, перебирая обломки поражений и разочарований, отыскать среди них новый план и источник надежды.

Следующие пару недель мы продолжали жить в обычном режиме. За это время Гассану и Билялю удалось как-то в субботу тайком выбраться в самую чащу леса поупражняться в стрельбе, заглушаемой листвой и стволами деревьев. Скрыться от зорких глаз наблюдателей было непросто, однако им было не впервой, и они знали, как замести следы. Особенно удобно было это делать в шаббат, когда большинство израильских служащих либо оставались дома, либо рвались уйти поскорее. Слежку же вели в основном палестинские осведомители. Биляль и Гассан регулярно пытались выявить таких информаторов и за годы нескольких смогли разоблачить. Они с их помощью наводили Израиль на ложный след либо же делали так, чтобы с ними «разобрались». В субботу, когда они пробирались в лес пострелять по мишеням, Билялю с Гассаном пришлось сначала затеряться в сутолоке шумных городских улиц, затем переодеться и замаскироваться под женщин. «Это просто, но отнимает время», – сказал мне Биляль. Близнецы переправили немногочисленное пригодное оружие в заранее выбранные точки, откуда его забирали и помещали в тайники до нужного часа.

Их не было целый день. Мы с Джуманой проводили время вместе, чтобы не накручивать себя поодиночке.

– Люди болтают, – сказала она, когда я выщипывала ей брови нитью.

– О чем?

– О нас.

– Они считают нас стервами?

– Нет же, тупица! Обо мне с Гассаном и о тебе с Билялем.

– Я думала, что они уже давно обсуждают вас с Гассаном.

– Но не так, как теперь. Раньше мы не вели себя так открыто.

– О чем ты? Вы и сейчас не ведете.

– Люди часто видят, как мы приходим к тебе домой. И люди шепчутся о том, что вы с Билялем живете здесь в одной комнате и даже не стыдитесь хаджи Умм Мухаммад.

– Тебя это беспокоит?

– Конечно! Ай!

– Только посмотри на себя. Революционерка, которая не может вынести боли, когда ей выдергивают волоски бровей.

– Ненавижу тебя.

– Лгунья, ты любишь меня. – Я дала ей ручное зеркальце, чтобы она осмотрела мою работу.

– Выглядит хорошо.

– Выглядит великолепно. Почему бы вам с Гассаном просто не пожениться? Забудь ты об этом брюзжащем дяде. В его запретах нет никакого смысла.

– Мы действительно говорили об этом. Большинство мужчин в семье на стороне Гассана. Он собирается поговорить со своим дядей… и, если понадобится, пойти против его слова.

– Наконец-то!

Мы не хотели этого признавать, но, полагаю, обе совпадали в предположении о том, что настойчивое желание Гассана жениться именно сейчас было связано с подползающей к нам опасностью.

Оружие пролежало в тайнике два месяца, пока мы не смогли снова встретиться в подполье. В пятницу, ближе к вечеру, мужчины, как обычно, собрались у Самера на карты. Мы с Джуманой закрыли салон и помогли друг другу спуститься по веревке за туалетом. Внизу было еще теснее, чем я помнила, просто удушающе тесно.

Мы прошли по полутемному коридору навстречу свету фонариков. Тени людей на земляных стенах показались раньше, чем они сами. Мы шепотом поздоровались и сели на расстеленное на полу одеяло. Земля под попой была холодной.

– Хорошая идея, – сказал Самер, увидев, как я сажусь на свои руки, и сделал то же самое. Он энергично жевал резинку.

– Мы с Гассаном, кажется, придумали план. Хотим убедиться, что все согласны… – начал Биляль.

– Мы не можем рассказать вам подробности, но нам нужно продумать, что говорить, если нас поймают. – Гассан сделал паузу, чтобы его слова улеглись в сознании.

– Если кого-то схватят, вы должны заявить о своей невиновности и указать на меня, – сказал Биляль.

– И на меня, – добавил Гассан.

– Но ни при каких обстоятельствах, несмотря ни на что, никто не должен упоминать это место, – сказал Биляль. Тусклый свет падал лишь на половину лица. Я все пыталась разглядеть другую половину, когда его голова двигалась и на нее периодически падал свет. – Если они узнают, весь этот район и все, кто в нем живет, будут уничтожены. Понимаете?

Самер начал раскачиваться на руках.

– Но что надо делать?

– Сейчас вы должны просто заниматься своими обычными делами, – сказал Гассан.

– Время и место раскрыть не можем, но мы собираемся запускать синхронные операции в разных точках, – сказал Биляль. Когда он наклонился вперед, свет упал на его лицо, так что в тени остался лишь один глаз, будто его скрывала повязка.

Биляль пояснил, что небольшая группа надежных товарищей, с которыми они сидели в тюрьме, тоже получила ограниченные и изолированные задачи, но что чем меньше мы знаем, тем лучше.

Они разработали план по ликвидации израильских солдат.

– А что потом? – спросила я. Это было искреннее непонимание, но Биляль услышал в этом что-то другое.

– У нас здесь не существует «потом». – Биляль-бессердечный-командир смотрел на меня с таким раздражением, что это меня задело. – Мы делаем все возможное, чтобы дать им отпор и пережить последствия, какими бы тяжелыми они ни были. – Он подался вперед. Теперь было видно все его лицо целиком. Он даже не моргнул. – И это все. Все, что мы можем сделать.

Я встретила его взгляд, кипя от гнева и чувства горького предательства. Как он мог так говорить со мной в присутствии других, особенно Гассана?

Самер вытащил руки из-под себя.

– Проблема в том, что очень трудно организовать что-то масштабное, когда кругом снуют предатели.

– Ты прав, – хором сказали Вади и Фейсал.

Джумана вмешалась, чтобы рассказать, как трудно было организовать работу сопротивления в условиях интенсивной слежки и тотальной коррупции палестинской администрации.

На меня все еще давили слова Биляля, и я из последних сил сдерживала обиду, поэтому я рассмеялась.

– Нам нужен хаос, а не организация, – сказала я, намеренно не глядя на Биляля. – Нет народа организованнее палестинцев, – начала я, и в моих словах звучала насмешка. – Посмотрите, как мы все чинно стоим на контрольно-пропускных пунктах, послушно предъявляя маленькие зеленые пропуска нашим господам. – Я оглядела комнату. Биляль отступил в тень, и был виден лишь смутный контур его лица. – Помните, как я выплеснула содовую в лицо солдату? Вы все посчитали это таким достижением, а солдаты со страху чуть не наложили в штаны. Почему? – Я сама ответила на свой же вопрос, вытянув шею: – Потому что это был крошечный акт хаоса в отрепетированном представлении!

Я не могла понять: они слушали так внимательно из-за глубины моих мыслей или же от их абсурдности, повергшей всех в ступор.

– Солдаты привыкли сталкиваться с огромными толпами, забрасывающими их камнями, но запаниковали из-за этой чертовой газировки. Почему? Потому что ожидают именно камни и коктейли Молотова. Этим мы их не удивим. Нас рассортировали по цветам: цветовые зоны, цветные номера машин. А вспомните танец, – продолжила я. – Людям не нужно говорить, чтобы они танцевали. Вы просто включаете музыку, и тела уже знают, что делать. Они могут протанцевать весь день, но никто не двинется с места, пока вы не включите музыку. Нам просто нужно выяснить, что это за музыка, которая заставит отдельных людей и небольшие группы по всей стране действовать так, как они умеют, не пытаясь организовать все заранее.

Биляль потер бровь.

– Ты думаешь, сопротивление военной оккупации похоже на танец? – Насмешка в его голосе задела меня еще сильнее. Самер, на время моей речи переставший жевать, принялся за жвачку с прежней силой и попытался перевести тему.

К черту, подумала я и встала, намереваясь уйти.

– Подожди, – заговорил Гассан. – Я думаю, что в твоих словах есть своя логика… как это ни странно. – Все взгляды обратились к Гассану.

Гассан и Джумана переглянулись. В их взглядах промелькнул едва заметный намек на улыбку. Они говорили обо мне наедине; возможно, она сделала ему замечание за то, что он был слишком строг ко мне?

– Нам не нужно много людей, по крайней мере на начальном этапе. Для проведения нескольких небольших операций мы можем использовать то немногое оружие, что у нас есть. Чем успешнее они будут, тем больше шансов разжиться конфискованным у солдат оружием, – сказал Гассан. – Это вполне может стать нашей первой целью – операции, которые помогут запастись оружием.

Они так и не поняли, промелькнула мысль, хотя и я не понимала, откуда она взялась, и у меня не было ответов.

– Мне кажется, наша главная цель – заронить искру в воображение людей, чтобы они придумывали собственные способы действовать. И просто довериться им, ведь они смогут вообразить то, что нам и не снилось, – сказала я.

Последовавшая тишина была насыщена возможностью и историей, точь-в-точь как это подземелье.

– Я работал с нашим связным в Иордании, – сказал Самер, и по какой-то причине на этой фразе все посмотрели на меня, а затем отвели взгляды. Самер немного смутился, но продолжил. – У него… то есть у них получилось арендовать иностранный сервер. Благодаря этому мы сможем создать веб-сайт для общения, и нас не смогут отследить.

Я, Джумана и, возможно, Гассан не так хорошо разбирались в технике, как остальные. Мы пользовались Интернетом редко и в основном для переписки по электронной почте, хотя за последние несколько месяцев я научилась пользоваться и поисковыми системами. Однако я редко это делала, так как доступ в Интернет дома и в кафе оплачивался поминутно.

Джумана спросила Самера о том, что у меня самой вертелось на языке.

– Зачем это?

Ее братья ответили, заканчивая предложения друг за друга:

– Это наш способ транслировать идеи, создавать форумы по всей Палестине и даже по всему миру. Сайт будет на иностранном хостинге…

– Почему бы тогда просто не развесить плакаты или не разослать электронные письма? – спросила я. Их смешки меня разозлили.

– Ну электронные письма легко отследить. А через сайт они до нас не дотянутся, – сказал Самер.

– А-а. – Я повернулась к Джумане. – В этом есть смысл.

Биляль молчал; пора было расходиться.

– Нам пора заканчивать, – сказал он. – Это было действительно здорово. – Он повернулся к Самеру: – Держите нас в курсе, как идут дела с сайтом.

Затем ко мне:

– Нахр, ты дала нам пищу для размышлений.

Затем к Самеру, Фейсалу и Вади:

– Братья, благодаря вам у нас есть это оружие. Мы можем осуществить наши планы благодаря вашей храбрости и усердию.

В целях конспирации мы уходили в разное время, как и приходили. Биляль и Гассан ушли первыми. Затем ушли мы с Джуманой, оставив близнецов и Самера привести все в порядок и выйти за нами через некоторое время.

Когда автомобиль Джуманы подъехал к дому, Биляль был там. Он уже не был таким, как в подземелье.

– Прежде чем ты что-нибудь скажешь, Нахр, я просто хочу извиниться, – сказал он, взяв мои руки в свои. – Я был не прав и сразу это понял. – Я хотела спросить, почему же тогда он просто не признал это прямо там, но позволила ему продолжать. – Думаю, я просто твердею, когда думаю о нашей миссии и деятельности сопротивления. Наверное, в эти мгновения на меня давит тяжесть общего унижения, и я замечаю, что во мне просыпается жестокость. Я не хочу быть таким. – Он обвил меня руками, и в его объятиях я все больше ощущала, что нахожусь именно там, где должна быть. – А еще я хочу сказать, что твой подход и правда заслуживает внимания. Теперь я это понимаю, – сказал он.

Я отстранилась.

– Скажи это, глядя мне в глаза.

– Я считаю, что ты великолепна, – сказал он. – У тебя невероятный ум и природная проницательность, которым невозможно научить.

Мое сердце ныло от любви, и я жаждала физической близости так же сильно, как и боялась ее. Но мы не могли предать доверие хаджи Умм Мухаммад. Поэтому я просто прижимала его к себе все крепче и дольше, не зная, что делать с желанием моего тела.

Сайт Самера заработал. Он назвал его Chaos Orchestra.

– Я назвал его в честь твоей теории хаоса, – сказал он мне. Мне это польстило.

Джумана купила пять аэрозолей со средством от ос и шершней.

– Это лучше, чем «Мейс», потому что распыляется на расстояние до шести метров.

Ей достались все лавры за первую по-настоящему креативную идею точечного противостояния.

– Я подумала, что мы могли бы выбрать один небольшой контрольно-пропускной пункт, без сторожевой башни. У нас получилось бы с ними разобраться, особенно если Биляль и Гассан пристроятся где-нибудь рядышком с винтовками.

– На словах это звучит просто, – сказал Вади. – Но не забывай, ты говоришь об убийстве до зубов вооруженных солдат, которые могут в считаные минуты и целый батальон вызвать на подмогу…

Его перебил Фейсал:

– Контрольно-пропускной пункт в Сурде был бы идеальным местом, особенно когда начинает темнеть и мимо почти никто не проезжает. На нем всего один военный джип и максимум четыре солдата.

– Давненько я не был в Бирзейте, но разве тот КПП не расформировали? – спросил Биляль.

– Расформировали и поставили заново. Мы должны сделать это до того, как его снова расформируют, – сказал Фейсал.

– Если мы это сделаем, евреи превратят в пепел все наши города, – сказал Вади; очевидно, ему эта идея уже не казалась такой уж блестящей, возможно из-за мыслей о невесте.

Сомнения, конечно, были у каждого из нас, но именно Вади оказался наиболее прямолинейным, особенно теперь, когда любовь, брак и семья стали для него осязаемой перспективой.

Гассан вмешался:

– Вади, брат, ты не обязан в этом участвовать. Никто не будет винить тебя, если ты сейчас решишь уйти. Но рано или поздно они все равно придут за тобой и превратят в пепел наши города, будем мы сражаться или нет. И если тебя пощадят, то людей, которых ты любишь, вряд ли.

Chaos Orchestra выглядел достаточно безобидно, всего-то новости да ежемесячный выбор «песни месяца», что, по мнению Самера, было остроумным оммажем той самой первооснове, что он назвал «теорией хаоса».

– Этот термин уже занят, дружище, – сказал Биляль, затягиваясь аргиле через трубку, когда мы все сидели на нашей террасе и любовались видом на долину.

– В самом деле? – спросил Самер, затем повернулся ко мне. – Ты стырила всю эту историю с танцами и хаосом?

– Я понятия не имею, о чем говорит Биляль.

Гассан рассмеялся.

– Братан, не налегай на гашиш, – сказал он Билялю и принялся за аргиле.

– Гашиш? – одновременно произнесли мы с Джуманой, выкатив глаза. Неужели они все это время курили гашиш вместо табака?

Гассан предложил трубку мне, но я отказалась.

– Мне слишком дороги мои легкие, – сказала я. А вот Джумана согласилась. Все курили, кроме меня и Самера.

– Слышал, что некоторые больше не возвращались в прежнее состояние, – сказал Самер.

– В любом случае теория хаоса – это целая область математики. Она не связана с беспорядком. На самом деле хаос не случаен. Он образует предсказуемые паттерны, – сказал Биляль-обдолбавшийся-профессор. – То, что кажется случайным, на самом деле представляет собой очень сложные, но предопределенные системы, для которых характерны повторяющиеся паттерны, постоянная реакция и самоорганизация, в высшей степени чувствительные к заданным условиям.

Я понятия не имела, о чем он говорит, и окинула взглядом остальных, пытаясь сообразить, понимают ли они. У всех на лицах читалась растерянность. Но Биляль продолжил:

– Важно понимать, что предопределенность не означает предсказуемость. А непредсказуемость не означает случайность. Идеальный пример теории хаоса – погода. Или фондовый рынок. Они предопределены, у них есть повторяющиеся закономерности, постоянная реакция на изменения и самоорганизация. Непредсказуемые, но не случайные. Бабочка, взмахнувшая крыльями в Японии, может вызвать ураган в Мексиканском заливе. Это часть теории хаоса. – Биляль на мгновение задумался и добавил: – Понимаешь, Нахр? Ты была права. Танец – хороший пример хаотичной системы, и я думаю, ты также права в том, что революция может быть подобна танцу.

Я не смогла сдержать улыбки.

– Я не понял ни слова из того, что ты сказал, но все это имеет смысл, брат, – сказал Фейсал.

– Я тоже, – добавил Вади и после паузы добавил: – Чуваки, я не могу поверить, что Рула собирается выйти за меня замуж.

Мы засмеялись и практически синхронно ответили:

– Мы тоже.

Все, кроме Джуманы; она погладила его по волосам, словно была его матерью:

– Ей очень повезло с тобой, дорогой младший брат.

Помимо раздела с новостями и песней месяца сайт выводил на закрытый форум, доступ к которому был предоставлен лишь узкому кругу проверенных лиц. Это гарантировало конфиденциальность, при этом все сообщения модерировались «связным» из Иордании. Они не сказали, кто это, но этот человек использовал форум для поиска и вербовки потенциальных членов сопротивления. Я догадывалась, что их контактным лицом является Джехад, но хотела понаблюдать, как долго они будут скрывать это от меня.

На сайте постепенно сформировался целый раздел, посвященный эссе и политическим анализам революций по всему миру, а также портретам их лидеров. Это ответвление выросло из обсуждений на форуме. Сначала Самер со связным сохраняли ценные посты на отдельной странице, со временем превратившейся в целую базу знаний о ключевых исторических событиях и персоналиях. Вскоре этот архив стал основным источником для учебных групп, стихийно возникавших на форуме.

Джумана погрузилась в эти материалы с головой, и это изменило темы наших повседневных разговоров. Рассуждения о бытовых задачах, клиентах, деньгах, мужчинах и красоте постепенно сменились историями о таких личностях, как Даляль Муграби, Лейла Халед, Анджела Дэвис, Харриет Табмен и Кэтлин Кливер. Джумана говорила:

– Каждая вела совершенно обыкновенную жизнь, пока сама судьба не проявила их необыкновенные способности.

– Когда это произойдет? – Фейсал озвучил то, что мы все хотели знать. Вади перестал приходить на наши пятничные посиделки, и никто не заикался об этом, хотя мы видели, что без близнеца Фейсал был самим собой лишь наполовину.

Гассан выдохнул дым из трубки аргиле.

– Когда представится подходящий момент.

Я закатила глаза, но от дальнейших высказываний воздержалась. Эти недомолвки выводили меня из себя.

– Может быть, на Рош ха-Шана или Йом-Кипур? – настаивал Фейсал. – Как тогда, когда Гамаль Абдель Насер застал их врасплох.

Гассан сказал:

– Да, именно такого момента мы и ждем.

Если начистоту, Гассан тогда был не в себе. Я предположила, что он все еще общался с тем гидом по Назарету. Биляль в тот вечер не курил с ним. Они попробовали вместе, но Гассан единственный продолжил, и у него, похоже, появилось новое пагубное пристрастие.

Самер сменил тему.

– Я почитал кое-что о древних войнах. Вы просто офигеете, сколько там было высокотехнологичного оружия! Посмотрите-ка, – сказал он, указывая на распечатанные фотографии. – Это древний китайский полуавтоматический арбалет под названием «Чжугэ Ну». Мы могли бы легко воссоздать его и научиться им пользоваться. – Он обвел нас взглядом. – Это уже опубликовали на форуме. Кто-то из нашей группы выложил инструкцию по изготовлению духовых ружей. Коренные племена Северной и Южной Америки использовали их для охоты на крупную дичь с помощью отравленных стрел.

Он пустил по кругу еще одну фотографию.

– Вот еще мощный арбалет, изобретенный греками в пятом веке до нашей эры. А это устройство называется полибол – своего рода античная система скорострельной артиллерии, которую греки изобрели еще в третьем веке до нашей эры. И ниндзя, разумеется, изобретение палестинцев времен интифады, двадцатый век, – рассмеялся Самер и указал на фотографию устройства для прокалывания шин, сделанного из больших железных гвоздей, вбитых в резиновые круги из старых покрышек наподобие «ежей».

Биляль взял фотографию:

– Это я помню. Я тогда уже сидел в тюрьме, но во время интифады люди разбрасывали их по улицам прямо на глазах у военных и наблюдали, как их джипы съезжают с дороги со спущенными шинами.

Солнце давно погасло, и мы сидели под сенью звезд, утонув в непроглядной тьме, что будоражила воображение, нашептывая страхи. Они могли взять на мушку Джандаля и тысячи таких, как он, могли нажать на спусковой крючок, но нашу решимость было не сломить. Методы вооруженного сопротивления открывали необъятный простор для творческого подхода.

Как-то в пятницу вечером мы с Билялем устроили пикник в палатке, расположившись среди деревьев на краю оливковых рощ его семьи, недалеко от «нашего места». Мы не возвращались туда с тех пор, как Джандаль был убит, хотя часть его стада все же уцелела. Теперь их пас один из двоюродных братьев Джандаля, продолжая его дело. Но для Биляля все было по-другому, и он теперь редко присматривал за животными.

– Я хочу рассказать тебе кое-что, на случай если со мной что-нибудь случится. Сейчас об этом знает только Гассан, – сказал Биляль, отпивая чай.

Я ждала продолжения.

– Видишь, как гибнут миндальные деревья?

Я видела. Мы уже говорили об этом раньше. Израиль ограничивал водоснабжение палестинцев, особенно фермеров, чтобы потом конфисковать фермы и рощи с умирающими деревьями за то, что они были неухоженны.

– Боишься, что евреи заберут эти рощи? – спросила я.

Он глубоко вздохнул и отвел взгляд, думая о том, как ему ответить.

– Среди рабочих, строивших водопровод для поселения, оказался мой старый друг. Он пошел на эту работу от безысходности, и у меня к нему нет претензий. Но я заплатил ему за то, чтобы он просверлил в трубе два отверстия и провел от них тонкие шланги для полива миндаля, – сказал он.

– Это же замечательно!

– Шланги тянутся от трубы по бетонным опорам, уходят под землю и затем выстреливают из почвы примерно через три метра. Дальше вести их было слишком рискованно: могли заметить. Так что мне предстоит проложить их оставшуюся часть пути и подключить к нашей системе полива, – сказал он, показывая мне закопанную рядом с палаткой трубку. – Под видом прополки и рыхления почвы я понемногу тяну трубку дальше, но последний отрезок пути все еще вне зоны досягаемости – там меня сразу заметят.

Я молчала, ожидая услышать продолжение, пока брезент палатки мягко хлопал на ветру. У палатки было только три стороны и крыша. С четвертой открывался вид на лесистые холмы и зеленую долину. Пол, устланный брезентом, покрывал потертый ковер, а стены изнутри были завешены грубой бедуинской шерстью, чтобы заглушить шум от трепетания палатки. Я сидела, скрестив ноги, и теребила потрепанный край ковра.

– Могу я помочь подсоединить шланги? – спросила я наконец.

Он готов был сказать что-то, но сдержался.

– Я все что угодно сделаю, – сказала я.

– Мы точно знаем, что какая-то слежка у них налажена, но до стационарных камер они пока не доросли. Судя по всему, у них всего один наблюдательный пост, ведь поселение еще довольно маленькое, – начал Биляль. – Мне нужно, чтобы ты подсоединила шланги, пока я отвлекаю солдат. Я объясню, что именно нужно делать.

– Как ты собираешься их отвлечь? – спросила я, но он не ответил. – Тебя за это арестуют?

– Возможно.

Я на мгновение задумалась.

– Похоже, ты заранее все продумал, и я тебе доверяю. Скажи, когда и что нужно сделать.

– Сегодня ночью, – сказал он и начал объяснять план, шаг за шагом, прежде чем оставить меня в палатке с мотобуром, со шлангом, с изолентой и таймером. Одну.

Наступила ночь, и я поняла, почему Биляль настоял, чтобы я взяла с собой свитер и куртку. Хотя днем погода стояла относительно теплая, ночью стало по-зимнему зябко. Я ежилась от холода в палатке, ожидая сигнала – костра вдалеке, на нижних склонах холмов за домом Гассана.

Стрекот сверчков наполнил темноту, и мое беспокойство усилилось. Наедине с собой на открытом воздухе я вспомнила Кувейт, то давно забытое место, то давно забытое время на пляже, когда осколок стекла все глубже и глубже вонзался мне в спину с каждым толчком мужчины, лежавшего сверху. Шрам – клеймо той ночи – откликнулся на воспоминания острой болью, и мне вдруг пришло в голову, насколько с тех пор изменилась моя жизнь. Две ужасные ночи наедине с природой, одна из которых полна отчаяния и предчувствия конца, а другая – возможностей, жизни, любви, предвкушения и силы – как личной, так и коллективной.

Началось. Я вскочила на ноги, когда в темноте захлопали петарды, похожие на тысячи огненных глаз. С бешено колотящимся сердцем я включила таймер, схватила шланг и отмерила сорок шагов от дерева, которое отметил Биляль; затем я опустилась на землю, пытаясь нащупать кучку мелких камней, как он и велел. Взгляд снова метнулся к таймеру, и я запаниковала. Слишком долго. Я стала лихорадочно шарить вокруг, но безуспешно. И вот, уже почти отчаявшись, я нашла камни и зарылась в землю руками, пока не нащупала пластиковую трубу. Шланг встал легко. Биляль беспокоился, что концы не совпадут, и посоветовал мне в крайнем случае обмотать все скотчем, но в этом не было необходимости. Я отползла на несколько шагов вправо, чтобы нащупать вторую трубу. Ничего. Потом я вспомнила, что мне нужно, наоборот, влево.

После нескольких секунд затишья петарды начали взрываться вновь. Я нашла вторую горку камней и вставила шланг. Теперь нужно было вырыть две небольшие траншеи, чтобы проложить по ним обе трубы через всю запретную зону – от водопровода до края рощи. Затаив дыхание, я ждала, когда грохот петард перейдет в кульминацию, чтобы завести мотор. Самое опасное. Мотор работал очень громко. Щелкнул переключатель, я вонзила бур в землю, как только шум петард усилился, и помчалась с ним к линии деревьев. Это оказалось на удивление легко: сила бура тянула меня за собой. Я быстро закопала первую трубу и прокатилась с холма, телом утрамбовывая землю. На ощупь добралась до второй трубы и замерла в ожидании новой очереди петард, чтобы повторить маневр сначала.

Петарды стихли. Костер на склоне холма погас. И я зашагала к дому. Мне с трудом удавалось хоть что-нибудь разглядеть, но я была уверена, что покрыта грязью, по́том и, возможно, жуками. Если Биляля арестуют, мне придется пройти остаток пути одной, что было самой рискованной частью его плана. Сердце забилось чаще и громче, чем я считала возможным.

Не успела я далеко отойти, как Биляль поравнялся со мной на дороге.

– Залезай, – крикнул он.

– Там порядок, – сказала я, и на его лице появилась не виденная до этого ухмылка. Он обхватил мое лицо и поцеловал прямо в губы, чуть не съехав с дороги, но быстро вывернул обратно, заливаясь смехом.

Мы думали, что израильские военные приедут той ночью, но они этого не сделали. Они не пришли ни на следующий день, ни днем позднее, ни на следующий день после этого. Они не пришли и за Гассаном из-за петард, которые запрещено пускать палестинцам, и вот тогда мы по-настоящему занервничали, понимая, что они задумали что-то серьезное.

– А может, они просто не знают, кто это сделал, – предположил Гассан.

– Что сделал? – спросила я.

Гассан одобрительно рассмеялся.

Мы с Билялем вернулись в рощу и под видом обрезки и прополки сорняков соединили проложенные мной шланги с тем, что он уже успел провести под землей. Он посмотрел в сторону водопровода. Две траншеи, которые я вырыла и засыпала, все еще были видны, но только если знаешь, куда смотреть.

– Ты отлично справилась, – сказал он.

Здесь уже давно работала система орошения – вода подавалась из бочки на вершине холма, прямо позади палатки. В засуху Билялю приходилось тратиться на дорогостоящую водовозку, чтобы наполнить ее. Но сейчас, когда мы сидели с подносом закусок, потягивая горячий чай, маленький насос перекачивал воду из закопанной трубы в бочку, из которой она затем стекала к деревьям.

– Грабь награбленное, – сказала я.

– Просто возвращаю себе толику того, что наше по праву, – ответил он. С юмором у Биляля было не очень.

Он показал мне, как подключить насос.

– Бери его с собой, когда будешь приезжать, – сказал он.

– Думаешь, они просто не знают, что это был ты? – спросила я. – Или, может быть, они не считают, что петарды – это что-то особенное.

– Поверь мне, они знают, и они придут.

– Почему тогда ты просто не спрячешься?

– Если я так сделаю, будет только хуже. Они уничтожат дом или сделают еще что-то, чтобы причинить боль тем, кого я люблю.

Жужжание насоса подкинуло мне идею.

– Когда бочка наполнится, мы должны включить насос в обратном направлении и пустить нашу канализацию по их водопроводу, – сказала я.

Солдаты пришли в половине пятого утра в среду. Биляль спал, а хаджа Умм Мухаммад совершала омовение вуду́, готовясь к молитве фаджр. Я проснулась от взрыва, который выбил ворота внутреннего двора, и поспешила натянуть свитер поверх пижамы. К тому времени, как я добежала до двери, солдаты уже ворвались внутрь и вытащили Биляля наружу, без рубашки, со связанными за спиной руками. Хаджа Умм Мухаммад начала кричать, и солдат повалил ее на землю. Когда я подбежала, чтобы помочь ей подняться, один из них отдернул меня и тоже связал мне руки, пластиковые стяжки врезались в кожу. Хаджа Умм Мухаммад швыряла в солдат все, что попадалось под руку: пепельницу, резную деревянную фигурку, туфлю, аргиле. Когда она поднялась на ноги, один из них угрожающе поднял на нее руку, и она плюнула в него, не переставая сыпать проклятиями. Другой солдат оттащил его в сторону и, возможно, чтобы сохранить лицо, переключился на меня – схватил за волосы и выволок наружу вместе с Билялем.

Раннее утро было еще темным и прохладным. Я порадовалась, что на мне был свитер. Биляль стоял на другом конце двора, и его, как и меня, сторожили двое солдат. От света луны и фонаря на крыльце его тело будто окутывала туманная дымка. Я никогда не видела его без рубашки, хотя и рисовала это в своем воображении. Он был худощавым, с мускулистой грудью, черный треугольник волос которой сужался в линию, пересекающую все его тело по центру и переходящую в брюки. Живот его при этом был мягким. Я часто ощущала это, когда мы обнимались. Он не отрывал от меня взгляда – тоска, желание, страх и ярость парализовали нас обоих. Мы так и смотрели глаза в глаза, пока до нас доносились звуки бьющихся в доме вещей. В соседних домах зажегся свет. Скоро должны были собраться люди. Некоторые уже шли к нам через оливковые рощи, избегая встречи с солдатами на дороге. Их вела сюда солидарность, любопытство, желание воочию увидеть происходящее и надежда на то, что в свой час сами они не останутся в одиночестве.

Когда свет нового дня поглотил луну и звезды, на дороге появились новые солдаты.

Биляль презрительно усмехнулся.

– Так-так! Посмотрите, кто здесь! Чем мы обязаны такой чести, командир? – Он издевательски посмотрел на приближающегося израильтянина в форме. Двое мужчин стояли лицом к лицу. Я услышала, как Биляль успел прошептать: «Привет, Тама…», – прежде чем упал без сознания от удара прикладом винтовки. Я поняла. Наконец. Вот и та самая Тамара.

Четверо солдат подняли Биляля с земли и потащили его по тропинке к дороге; каждый держал его за одну из конечностей, безвольная голова покачивалась в такт их шагам.

Командир повернулся ко мне, вглядываясь в мое лицо. Затем он отвел взгляд и приказал им отпустить меня. К этому времени собралась толпа. Солдаты оттесняли их, стреляя в воздух и бросая баллончики со слезоточивым газом в сторону жителей деревни, приближавшихся к холму. Я услышала Джуману прежде, чем увидела ее. Проходивший мимо солдат толкнул ее на землю.

– Шармут! Ибн Шармута! – закричала она. Шлюхан! Сын шлюхи!

Солнце уже взошло, когда израильтяне уехали, забрав с собой Биляля. Хотя это должно было случиться, я мучилась из-за его ареста, а позже из-за его отсутствия, проводя бессонные ночи, гадая, что с ним делают следователи.

Мы с Джуманой принесли хадже Умм Мухаммад таблетки от сердца и давления и приготовили ей небольшой завтрак, который она отказалась есть. Все шкафы в доме были открыты, некоторые разломаны, их содержимое разбросано по полу. Целый полк соседей и родственников окружил хаджу Умм Мухаммад, осыпавшую проклятиями исчезнувших солдат. Тогда я увидела в ней несгибаемую женщину, которая всю жизнь провела в военной оккупации, тяжелом труде и вдовстве. Она то проклинала, то умоляла Бога поразить израильтян, поставить нечестивцев на колени, поскольку все угнетатели должны быть наказаны, а жертвы – отомщены. При этом она не пролила ни слезинки. Она – кремень. Стена. Сила. Женщина. Позже она плакала мучительными и горькими слезами, но только в одиночестве или в компании своих сестер и самых близких друзей. Я подумала о своей матери и ситти Васфии, об Умм Бурак и обо всех женщинах нашей ха́ра в Кувейте, которым пришлось нести на своих плечах всю боль колониального гнета.

Джумана обвила меня рукой:

– Биляль – воин. С ним все будет в порядке. Давай приведем дом в порядок. – И мы начали очередную уборку. Мы складывали и разносили по местам разбросанную одежду, собирали продукты, кое-как убирали рассыпанный по кухонному полу рис, пылесосом очищали мебель от сахара и муки, а со стен вытирали их тряпкой.

На следующий день пришло известие об аресте Гассана. Хаджа Умм Мухаммад приготовила ужин для его семьи, и мы доехали на машине Биляля до их дома, который также был разграблен. Многие уже собрались там, помогая с уборкой, но мы с Джуманой все равно остались, чтобы немного помочь, а затем вновь вернуться с хаджей Умм Мухаммад и закончить приводить в порядок наш собственный дом.

На следующий день местный плотник починил сломанные шкафы, выдвижные ящики и полки. В течение следующих недель сестры хаджи Умм Мухаммад и множество семей, которые ее любили, приносили еду – больше, чем мы могли съесть. Часть мы оставили в холодильнике, а остальное раздали. Солнце зашло и взошло снова как ни в чем не бывало, безразличное к отсутствию Биляля и Гассана, к осознанию того, что им причиняют такой вред, который мы и представить себе не можем. Обвинение не было предъявлено. Суда не было. Оба были подвергнуты «административному аресту». И все это только для того, чтобы обеспечить деревья водой.

Продолжительная сердечная боль может сказаться на организме. После ареста Биляля хаджа Умм Мухаммад сильно похудела, и я осталась ухаживать за ней. Джумана делила свое время между своим домом, нашим и салоном красоты. Раз в неделю она также ходила со мной запускать насос и наполнять бочку водой. Сестра Гассана и другие его родственники взяли на себя управление пекарней. Продолжая работу Биляля и Гассана, мы все справлялись с их тюремным заключением.

Постановления об их административном аресте дважды продлевались с интервалом в шесть месяцев. Ни Билялю, ни Гассану не было предъявлено никаких обвинений в совершении преступления. За эти восемнадцать месяцев Вади женился на своей невесте, Самер получил стипендию на обучение в России, хаджа Умм Мухаммад провела неделю в больнице, а сбор оливок наступил и закончился без нас с ней, ведь я оставалась у ее постели, пока вся деревня собирала, сортировала и давила оливки. Нападения поселенцев участились, но, как мне сказали, в целом урожай получился хорошим. Это был первый сбор урожая, который хаджа Умм Мухаммад пропустила за всю свою жизнь.

Снова наступил конец октября, очередной сезон сбора урожая, когда пришло известие, что Биляля выпускают. Радость хаджи Умм Мухаммад была безграничной. «Хвала и благодарность Тебе, Всевышний. Хвала!» – пела она, смеясь и плача одновременно. Весь остаток дня она была в приподнятом настроении и ходила по дому, напевая песни. Ее сестры и друзья пришли, чтобы помочь приготовить мансаф из баранины, любимое блюдо Биляля. Мы не знали, когда его освободят, но его адвокат заверил нас, что это точно случится сегодня. Хаджа Умм Мухаммад все утро занималась приготовлением мяса и джамида – высушенного на солнце йогурта. Она послала нас с Джуманой за лучшими и самыми свежими кусками баранины.

– Если мясо с душком, значит, забили старое животное и его мясо никуда не годится. То же самое с цветом. Обязательно выбирайте мясо более светлого розового цвета. Красное мясо слишком грубое и не будет таким нежным, когда я его приготовлю, – объяснила она.

– Ха́дер, йа ситт аль-куль, – ответили мы. Да, мэм.

– Возьмите еще немного свежего кардамона. Растолку его уже здесь.

– Ха́дер, йа ситт аль-куль.

– И не забудьте, что идти нужно только к Абу Абделькариму. Он мой любимый продавец специй. И не забудьте сказать ему, для кого берете.

Она пыталась дать нам денег, но мы, конечно, отказались. С тех пор как я перестала работать, чтобы заботиться о хадже Умм Мухаммад, наличных было мало, но мне помог Джехад, и денег хватило еще на пару месяцев. Благодаря основной работе, фрилансу за компьютером и управлению внезапно свалившимся на ситти Васфию богатством дела у моего брата шли прекрасно.

– Возьмите хотя бы это для Абу Фарука и Абу Абделькарима, – сказала она, протягивая нам пакеты с фруктами и овощами, чтобы мы подарили мяснику и торговцу специями. – Я всегда беру им что-нибудь из своего сада.

Новости расходились быстро. На улице нас с Джуманой останавливали, чтобы спросить, правда ли, что Биляль скоро вернется домой. При вопросах о Гассане взгляд Джуманы выдавал ее отчаяние из-за того, что его всё не отпускали.

Мясник упаковал нам дополнительные куски мяса, а торговец специями насыпал в подарок кофейные зерна, орехи кешью и свежую куркуму «для хаджи и нашего героя Биляля».

К тому времени, как мы вернулись, хаджа Умм Мухаммад уже замочила рис и шарики джамида. Другие женщины немного поработали в ее саду и ушли домой, прихватив с собой немного овощей и фруктов – по заведенному обычаю делиться друг с другом тем, что выросло в огороде. Мы с Джуманой нервно наблюдали, как хаджа Умм Мухаммад перебирала принесенные нами пакеты, нюхала специи и осматривала мясо.

– Вы молодцы, девочки! – Она улыбнулась нам, сидя за кухонным столом. Обрадованные тем, что хорошо справились с задачей, мы с Джуманой принялись несколько раз промывать мясо, как было велено. Руки хаджи Умм Мухаммад ослабели от артрита, и ее движения были неуверенными и прерывистыми, но она настояла на том, чтобы самой обвалять мясо в специях.

– Каждый кусочек нужно натирать отдельно, – сказала она, втирая смесь специй в баранину. – И при этом мысленно читайте Коран… или по крайней мере думайте о благословенных вещах. Поблагодарите Бога и животное, чья жизнь будет питать нас. О Господь, благослови этот день. Мы благодарим Тебя за все. Хвала тебе, Господи.

Джумана помогла приправить оставшуюся часть баранины, пока я в ступке растирала пестиком кардамон. Затем хаджа Умм Мухаммад положила баранину в кастрюлю с кипящей водой и добавила туда кардамон, лавровый лист, мистику, соль, черный перец и гвоздику. Во всех комнатах витал аромат тепла и уюта – запах дома, который с любовью ждет своего сына. Когда мясо дошло почти до идеальной мягкости, мы поставили еще одну кастрюлю для приготовления соуса. Мы с Джуманой по очереди непрерывно помешивали жидкий джамид, пока хаджа Умм Мухаммад медленно добавляла туда кусочки готового мяса. Она взяла щепотку куркумы и посыпала ею белый соус.

– Нужно добавить еще немного соли, – сказала она, попробовав свое творение. – Миндаль поджарен? – спросила она.

– Да. Петрушка тоже порезана, – ответила я.

– Вы двое такие хорошие девушки. Бог дал мне дочерей, хоть своих у меня никогда и не было. Хвала Ему. Хвала Его мудрости и милосердию. – Она посмотрела на настенные часы. – О Господь, в своей бесконечной милости верни моего сына домой как можно скорее. О мой Бог и мой Учитель, пожалуйста, очисти его путь от зла и жестокости этих людей.

Мы с Джуманой переглянулись. Биляль уже должен был быть дома. Мы продолжали помогать с приготовлением пищи и уборкой. Несколько человек пришли, чтобы отдать дань уважения и пожелать нам счастья. Большинство осталось, а когда стало казаться, что Биляль, возможно, не вернется, к ним присоединилось еще больше гостей, в том числе сестры и друзья хаджи Умм Мухаммад, чтобы помочь ей пережить разочарование.

– Он приедет сегодня. По воле Всевышнего он вернется домой, – настаивала хаджа Умм Мухаммад, отказываясь соглашаться на меньшее. Она попросила нас принести ее кресло-каталку. Когда мы это сделали, то услышали рев толпы, а затем увидели группу из тридцати или сорока мужчин, спешащих по тропинке с Билялем на плечах. Он улыбался, но я знала, что ему неловко быть объектом всеобщего обожания, и за его улыбкой я разглядела усталость. Сначала он подошел к матери и, опустившись на колени, поцеловал ее ноги, а она изо всех сил пыталась притянуть его к себе. Он поцеловал ее руки, потом лоб, потом щеки. Он заключил в объятия своих тетушек и остальных собравшихся. Затем Джуману и меня. Не имело значения, что мы не были родственницами; люди воспринимали физическую близость так, будто мы были его сестрами. Прежде всего мы были самыми близкими друзьями, и его возвращение домой наполнило меня счастьем, похожим на тот день, когда Джехад вернулся к нам из кувейтской тюрьмы.

Я услышала, как он прошептал Джумане: «Гассан просил передать, что любит тебя».

Хаджа Умм Мухаммад погнала всех женщин на кухню разогревать еду и выкладывать на блюда. На четырех больших подносах небольшими горками лежал рис с шафраном. Хаджа Умм Мухаммад выбрала кусочки баранины и разложила их сверху на каждой рисовой горке. Когда она посыпала блюдо петрушкой и жареным миндалем, в дом вошла мать Гассана, и хаджа Умм Мухаммад поспешила, насколько позволяло ее больное артритом тело, обнять свою подругу. Обе хаджи долго и трогательно обнимались. Когда они разомкнули объятия, Биляль поцеловал руку матери Гассана.

– Позволь мне поцеловать тебя, сынок. Ты мне так же дорог, как Гассан и Джандаль, упокой, Господи, его душу. Слава Богу, что ты благополучно вернулся, сынок. Слава Богу, – сказала она.

– Гассан бодр духом, тетя. На прошлой неделе нас перевели в один и тот же центр заключения, и я часто виделся с ним. Он передает привет, – сказал ей Биляль. Его слова немного утешили ее, и она все чаще и чаще молилась за обоих мужчин и за всех палестинских заключенных.

– Пойдем, пойдем, сестра. – Хаджа Умм Мухаммад потянула подругу к столу. – Давай поедим. По воле Аллаха скоро мы вместе устроим ужин в честь возвращения Гассана. – Она начала поливать рис соусом и велела нам принести остальные блюда и расставить вокруг центральных подносов. Мы выставили на стол дымящиеся подносы с мансафом: нежнейшей бараниной в пикантном белом йогуртовом соусе на подушке из шафранового риса, украшенной поджаренным миндалем, петрушкой и кедровыми орешками.

Людей было куда больше, чем могло вместить помещение. Часть гостей вынесла один из подносов на террасу и ела, наслаждаясь свежим октябрьским палестинским ветерком.

В дни моей юности мансаф всегда был блюдом для многолюдных застолий и праздников. Если есть его руками, то он становится еще вкуснее. Преемственность этих традиций помогла проложить мостик над пропастью между ощущением потерянности и домом, который я обрела на своей исторической родине, но я знала, что уже никогда не буду чувствовать себя цельной, оставаясь на одном месте. В этом и заключалась суть изгнания и отчуждения – балансировать между закрытыми границами, навсегда утратив цельность. Выбрав для жизни один берег, ты неминуемо отрываешь от сердца другой. Я скучала по матери. По брату и бабушке. Я сжала в руке горсть мансафа и оглядела комнату. Биляля, Джуману, Самера, Вади и Фейсала, остальных друзей, хаджу Умм Мухаммад и ее сестер, соседей и бо́льшую часть их родных. В этом месте частичка моего сердца обрела покой и тепло, но другие его осколки были разбросаны по другим местам.