Когда я вернулась в дом хаджи Умм Мухаммад, меня встретил аромат мсахана и по меньшей мере двадцать человек – все они пришли, чтобы поприветствовать меня. Сперва я подошла к хадже Умм Мухаммад и поцеловала ее руку, лоб и щеки.

– Да благословит и сохранит тебя Господь, дочка. Пусть Он наполнит дни твои радостью и процветанием, – сказала она.

Я прошла дальше, чтобы поприветствовать остальных, выискивая глазами Биляля.

Там были сестры хаджи Умм Мухаммад с семьями, а еще Гассан и его сестра, которые принесли свежие сладости из пекарни.

– Да упокоится с миром наш дорогой Джандаль. Пусть остаток его лет прибавится к твоим, – сказала я его сестре, на что она тепло ответила:

– И к твоим. – Я хотела обнять и Гассана тоже, но мы решили этого не делать, потому что его консервативная сестра этого не одобрила бы. Там были и близнецы, которые, как обычно, заканчивали предложения друг за друга, чтобы сообщить мне о помолвке Вади.

– Это Рула, моя невеста, – сказал Вади, плохо скрывая свою гордость. У Рулы были осветленные волосы, зеленые линзы. Вади буквально парил над землей, угодливо ожидая ее поручений, однако я не заметила такой же привязанности в ее поведении.

Самер и Джумана пришли вместе.

– В своем репертуаре, с эффектным опозданием, – сказали близнецы, когда Джумана подошла поприветствовать хаджу Умм Мухаммад. Я наблюдала за ней из угла комнаты, когда она поймала мой взгляд и направилась ко мне, распахнув объятия. За несколько месяцев до этого она прислала мне еще одно длинное письмо, в котором снова извинялась и обещала сделать все возможное, чтобы заслужить мое прощение. Она также заверила меня, что я ошибалась насчет ее интереса к Билялю. Она обещала рассказать мне еще кое-что, о чем не могла написать в письме, и я подумала, что она это искренне. Если честно, я была рада той ссоре в катакомбах. Это позволило мне не стесняясь раскрыть все подробности своей жизни, включая самые мерзкие и неприятные. Однако теперь это все не имело значения. Вероятно, смерть Джандаля изменила нас всех.

– Как я рада, что ты добралась благополучно, Нахр, – сказала она.

– Да хранит тебя Господь, Джумана, – сказала я, принимая ее объятия.

За спиной я услышала голос, которого так долго ждала.

– Рад, что ты добралась благополучно, Нахр, – сказал он. Мое сердце подпрыгнуло, когда я услышала Биляля. Я развернулась к нему, желая обхватить его руками и ногами. Но все взгляды в комнате вдруг устремились на нас.

– Да хранит тебя Господь, Биляль, – сказала я, пожав ему руку, и взгляды наши утонули друг в друге.

Самер отличался нервозностью и в больших компаниях чувствовал себя не в своей тарелке. Он и до этого вел себя дергано, но в тот день даже больше обычного. Его колени постоянно подпрыгивали, пока он сидел, а если стоял, руки не могли удержаться в одном положении: он то и дело постукивал ими по поверхностям.

– Мне многое нужно тебе рассказать, – прошептал он. – Когда все уйдут. – Было что-то умилительное в его почти детском стремлении скрыть новости от чужих ушей.

Первое, что я должна была сделать по прибытии в Палестину, – это выразить соболезнования семье Джандаля. Честно говоря, я удивилась, увидев Гассана и его сестру на празднике в честь моего приезда: видимо, жизнь все-таки брала свое.

– Ты можешь поехать с нами, – сказал Гассан. – Я все равно вернусь сюда, так что смогу отвезти тебя обратно.

– Биляль, почему бы тебе не присоединиться? – добавила сестра Гассана.

Мы все переглянулись. Очевидно, ее предложение было сделано лишь для того, чтобы сохранить приличия. Может быть, она подумала, что я могу изнасиловать ее брата по дороге домой. Я решила не устраивать сцену из сочувствия к ее утрате.

Официальные сорок дней траура прошли, но мать Гассана все еще находилась в глубокой скорби. Джандаль – младший из семи детей – был беззаветно предан своей матери. Но жизнь имеет свойство обновляться. Вскоре после того, как не стало Джандаля, в семье родился мальчик. Весь мой визит мать Гассана то бормотала что-то, то тихо напевала колыбельные туго завернутому в пеленки младенцу. Я пробыла там недолго. Родные Гассана выразили признательность за то уважение, что я проявила, приехав к ним сразу по возвращении в Палестину.

– Асыля, йа Нахр, – сказала его мать. – Ты истинная дочь своей страны. Именно такие времена проявляют в людях их подлинное достоинство. – В этой фразе было несколько смыслов. Читая между строк, я поняла, что она приняла меня.

Когда мы вернулись домой, хаджа Умм Мухаммад с сестрами уже ушли.

– Она на своей еженедельной встрече Женской ассоциации, – сказал Биляль.

– А что это?

– Нечто, что они создали во время интифады в восьмидесятых. Месяц назад они решили возродить это дело. Они называют себя Армией Айши. Насколько я знаю, они помогают женщинам навещать заключенных в тюрьмах по всей стране и оказывают им всяческую поддержку. Но, если знать нашу мать, она могла бы в одиночку организовать революцию, – сказал Биляль, улыбнувшись так красиво, что я почувствовала, как щеки залились краской.

Фейсал и Самер собрали все необходимое, чтобы заварить чай на углях во дворе, где Гассан и Биляль готовили несколько аргиле, а мы с Джуманой в это время мыли посуду в доме. Я не держала на нее зла – в этом я тоже изменилась; прежняя я таила бы обиду до тех пор, пока не свершилось бы сладкое возмездие.

– Почему это они не занимаются посудой? – в шутку заметила Джумана, кивнув в сторону мужчин.

– Потому что мы не доверяем им мыть то, из чего нам же потом и есть, – сказала я.

– А ты умна.

Мы болтали о ее салоне и некоторых постоянных клиентках, которых я знала. Бизнес рос, и она спросила, не хочу ли я помочь ей.

– Восемьдесят процентов от заработанного – твои, – предложила она. Это было идеально, ведь я и сама уже думала спросить ее, не нужна ли ей помощь в салоне.

Когда нам осталось вымыть по последней кастрюльке, я спросила:

– Что это за секрет, о котором ты не смогла написать в письме?

Она замерла, затем быстро подняла на меня взгляд и снова принялась тереть посуду.

– Когда мы только встретились, ты удивилась, что я еще не замужем – в моем-то возрасте. Правда в том… В том, что я никогда не выйду замуж, по той же причине, что и Гассан ни на ком не женится.

– Ты и Гассан!

– С детства. Вообще-то он сделал мне предложение еще в первом классе. – Она расплылась в улыбке. – Но вмешалась жизнь, и, когда пришло время, его семья запретила ему жениться на мне. – Она снова сделала паузу. – Люди обвиняли моего отца в убийстве отца Гассана. Отец Гассана скрывался от преследования… – Она посмотрела на меня. – …А мой отец вывел на него военных.

Я забрала у нее затертую до блеска кастрюлю, чтобы ополоснуть. Больше ей ничего не нужно было говорить. Ее отец был предателем, который помог Израилю убить отца Гассана. Его семья ни за что не позволила бы им пожениться.

– Почему любовь всегда так трагична? – Я отложила кастрюлю и заключила ее в объятия. – Итак, кому еще нужно умереть, чтобы вы двое смогли пожениться? Полагаю, не все так безнадежно, иначе вы бы не ждали до сих пор.

Она рассмеялась.

– О, Нахр! Ты просто ошеломительно прямодушна.

– Ну так?

Она огляделась, затем снова посмотрела на меня.

– Его дяде.

– Всего лишь одному дяде?

– Да. Он сейчас глава семьи. Он сказал, что отречется от своего племянника, если тот опозорит семью, женившись на дочери предателя, виновного в смерти его брата.

– Ну и заявление! – сказала я.

У нее вырвался смешок.

– Давай пойдем к ним, – сказала она, ведя меня во двор.

Мы сели полукругом, лицом к долине. Джумана взяла у Гассана трубку аргиле и со вздохом выпустила дым. Теперь я замечала язык их тел – легкое касание рук, милые улыбки и многозначительные взгляды, которые они бросали друг на друга. Как я могла не видеть этого раньше?

Я заметила, что Биляль наблюдает за мной, улыбаясь так, что у меня все внутри потеплело. Я откинулась на спинку стула, глубоко втягивая в легкие свежий воздух. Яркие дикие маки усеяли поля точками бутонов, возвещая о приходе весны. Через несколько недель они все раскроются и заволокут землю бордовым бархатом. Небо уже окрасилось красными и оранжевыми отблесками заката. Мы любовались красотой этой земли, в то время как разрастающееся поселение подступало все ближе, угрожая поглотить ее целиком.

Самер взволнованно вскочил.

– Мы должны тебе кое-что рассказать, – сказал он. Остальные начали смеяться, поглядывая на часы.

– Я выиграл, – объявил Гассан. Они заключили пари на то, как долго Самер продержится, не сообщая новости.

В мое отсутствие они разработали тщательно продуманный план, в котором я не фигурировала как контрабандистка.

– Первоначальная идея была не очень хорошей, потому что все могло вскрыться, если бы тебя поймали, – сказал Биляль.

Вместо этого они расписали в красках план, который казался гораздо более опасным, – сложный, многокомпонентный, со множеством запасных вариантов, в котором были замешаны русско-израильский торговец оружием, наркодилеры и туристы.

Звонок на компьютер – никогда о таком не слышала – от гида-экскурсовода в Назарете запустил бы операцию по контрабанде.

Тот мужчина из Назарета работал в автобусной компании, которая возила туристов к библейским местам на Западном берегу. Его внештатная работа с небольшими частными группами была более прибыльной не только из-за чаевых, но и потому, что в автобусе были потайные отделения, которые он использовал для перевозки наркотиков. Экскурсовод по Назарету просто сообщал, когда и где припаркована машина, и кто-нибудь, у кого был запасной комплект ключей, доставал спрятанное содержимое, пока он прогуливался со своими клиентами-туристами. Самер объяснил, что во время следующей частной экскурсии у него в потайных отделениях автобуса вместо наркотиков будет оружие.

– Вы доверяете наркодилеру? – скептически поинтересовалась я.

– Скорее уж контрабандисту наркотиков, – сказал Фейсал. – Но нет, мы не доверяем, зато доверяют русские. – Пока он говорил, к нам присоединился Вади и закончил предложение за брата:

– Это их человек.

– Если у русских были все карты, почему они так долго ждали, прежде чем сообщить нам об этом? – спросила я.

– Не знаю, – признался Биляль. – Я предполагаю, что они хотели убедиться, что мы не сотрудничаем с израильской полицией или палестинской администрацией. Но, скорее всего, они не хотят, чтобы мы знали об их нелегальной транспортировке наркотиков в палестинские кварталы. Не хотят, чтобы мы им бизнес портили.

– Откуда ты знаешь, что это не секретные подразделения под прикрытием?

– Я и не знаю. – Биляль пристально посмотрел на меня, как бы говоря, что это не игра. Я приняла его взгляд как лекарство, позволяя ему прорасти во мне побегами решимости.

– У нас есть наблюдатели на протяжении всего пути, они предупредят нас, если это подстава, – добавил Гассан.

– Что мне нужно делать? – спросила я.

– Если автобус остановят и обыщут на контрольно-пропускном пункте, вы с Джуманой должны устроить диверсию, – сказал Гассан, и Джумана добавила:

– Мы будем ссориться из-за мужика.

– Будь готова защищаться. Я хорошо дерусь, – сказала я, забавляя остальных. Я почувствовала их искренность. На этот раз я была не посторонней, а товарищем, подругой, сестрой. Я подумала об Умм Бурак и о Сабах, единственных подругах, которых мне удалось приобрести за три прожитых десятилетия.

– Нахр? – Джумана мягко коснулась моей руки. – Ты погрустнела, – прошептала она.

Я сжала ее руку и улыбнулась.

– Да нет, я в порядке, – сказала я.

Солнце оранжевым полукругом опускалось за горизонт. Самер зашел в дом, чтобы подготовить стол для игры в карты.

В пятницу, три недели спустя, было около десяти часов вечера, когда на компьютер поступил звонок. Тетушка Умм Мухаммад почувствовала себя неважно и после ужина легла спать. Мы с Билялем мыли посуду, мечтая о чем-нибудь сладком и решая, не поехать ли нам за мороженым. Экскурсовод по Назарету положил конец этим размышлениям. Биляль ответил на звонок мокрыми руками, пока я слушала его часть реплик.

– Шаббат подходит. Все будет тихо… Нет. В районе Бармаль… Повторяю. Нужно именно в Бармаль. Там мои люди… Иншаллах. Салам. С Божьей помощью.

У мужчины из Назарета в субботу была частная экскурсия. Биляль настоял, чтобы он припарковал автобус в Бармале, районе Вифлеема, где процветал бизнес по угону автомобилей. Это было достаточно близко к пешеходным маршрутам до базилики Рождества Христова, но в то же время достаточно уединенно, чтобы, если кто-нибудь увидит, как из туристического автомобиля вынимают содержимое, он понял, что нужно смотреть в другую сторону.

Биляль повесил трубку. Я обняла его за талию и прижалась ухом к его груди. Его сердце колотилось так же сильно, как и мое. Он прижался ко мне, крепко обхватив руками.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал он и поцеловал меня в макушку. Мы спали под одной крышей в разных спальнях, но каждую ночь я ложилась спать, представляя его рядом с собой.

Я отстранилась.

– Тебе страшно? – спросила я.

Он помедлил, слегка притянув меня к себе.

– Да, – прошептал он, окончательно стирая расстояние между нами. Я закрыла глаза, когда наши губы встретились. Хотела бы сказать, что я была охвачена страстью, но все было не так. Из самых глубин души поднялось давнее тревожное чувство – неуверенность или страх, настолько постоянные, что я уже почти не ощущала их присутствия. Когда наш поцелуй стал более глубоким, выразительным и страстным, мне отчаянно захотелось плакать. Никто никогда не целовал меня с такой любовью, и я вдруг осознала, что счастье может достигать таких глубин, что становится чем-то сродни горю.

* * *

На следующее утро мы все поднялись рано и стали занимать свои позиции. Мы с Джуманой в девять были у контрольно-пропускного пункта. Точно по расписанию туристический автобус подъехал к очереди въезжающих с противоположной стороны машин. Мы с ней встали в очередь к пешеходному пункту пропуска, готовясь начать перепалку, когда заметили просевший сильнее ожидаемого автобус, внутри которого было всего шесть туристов, белых европейцев. К нашему облегчению, солдаты пропустили их, проверив лишь паспорта.

– Полагаю, наша работа на сегодня окончена, – сказала Джумана.

– Вот черт. А я уже настроилась надрать тебе задницу у всех на виду, – засмеялась я.

– Девочка, – сказала она, разминая мышцы, – тебе никто никогда не говорил, что нужно остерегаться таких вот худышек, как я?

– Да я бы расплющила тебя одной из своих ягодиц, прежде чем ты смогла бы что-нибудь сделать своими щуплыми ручонками.

Мы рассмеялись, не ощущая радости. На нас давили мысли о том, что в ближайшие часы что угодно может пойти не так. Самая опасная работа была у Вади, Фейсала и Самера. Они должны были достать оружие из потайного отделения автобуса, сложить его внутрь дивана в кузове арендованного грузовика, доехать до салона красоты и выгрузить. Перенос дивана в салон Джуманы был самой рискованной частью, потому что прохожие наверняка пришли бы на выручку, как из любопытства, так и из искреннего желания помочь, а вес дивана мог вызвать подозрения, которые наверняка привели бы военных к нашей двери. Таким образом, близнецам необходимо было отказаться от любой помощи, обидев потенциальных помощников и в любом случае вызвав подозрения.

Вот тут-то нам с Джуманой и предстояло снова вступить в игру. Мы должны были ждать в салоне, чтобы помочь донести подушки, каждая из которых была набита оружием и патронами. Никому не покажется странным, что женщины несут по одной подушке. Мы продумали все мыслимые детали – чтобы клиенты Джуманы тоже не бежали на подмогу, мы должны были обернуть их волосы фольгой или поместить под фены: так им нельзя будет вставать с мест.

По пути в салон нам с Джуманой пришлось пересечь один контрольно-пропускной пункт. Мы не думали, что нас задержат, но один из солдат решил проверить документы Джуманы. Боясь потерять время, я принялась заигрывать с солдатом. Он был младше меня минимум лет на десять, но всегда можно рассчитывать на то, что мужчин будут отвлекать их члены. Еврейский парень с большой пушкой пропустил нас и с улыбкой смотрел вслед на мою покачивающуюся задницу.

Я схватила Джуману за руку, как будто она была моей возлюбленной, и предупредила:

– Не оборачивайся.

– Моя героиня. – Она сжала мою руку. – Я хочу быть похожей на тебя, когда вырасту.

– Ты старше меня, сучка. – Мы дали шуткам еще один шанс, но волнение никуда не ушло, и наши кишки скрутило от беспокойства. Все так же на взводе, мы около двадцати минут шли до салона. Джумана чуть ослабила платок и позволяла ему соскальзывать с каждым шагом, пока он не свернулся вокруг ее шеи. Когда мы приблизились к салону, то увидели толпу, запрудившую улицу. Джумана снова схватила меня за руку. Мы торопливо прошли вглубь толпы, пока не поняли, что люди собрались вокруг салона, пытаясь выломать дверь. Мы тут же бросились к дверям, а соседские дети кричали нам:

– Быстрее, тетя Джумана! Ваш магазин горит!

Протолкнувшись сквозь людей, мы увидели, как из дверей и окон валит дым. Вдалеке завыла сирена, пожарная машина разогнала собравшихся оглушительным гудком. Мы отступили в толпу изумленных зевак, держась друг за друга, слушая крики пожарных с брандспойтами, шипение и рев пламени, безмолвно вглядываясь в клубы черного дыма.

Тоненький детский голосок произнес:

– Похоже, вашим братьям придется делать ремонт заново.

Мы обе посмотрели на маленькую девочку, затем друг на друга, в глазах каждой читалось беспокойство. Что, если катакомбы будут обнаружены? Что теперь делать Самеру и близнецам? А как же Биляль и Гассан?

Словно наяву, возникло видение, как всех нас пытают в израильских тюрьмах, весь наш район сровняли с землей и захватили поселенцы, наподобие «Диснейленда» евреи теперь водят экскурсии к раскопкам катакомб, как переименовали город, а местных жителей загнали в гетто. От этой картины меня затошнило.

Зазвонил мобильник, я откинула крышку.

– Биляль!

– Хабибти, у вас с Джуманой все в порядке?

– У нас все в порядке. Но салон…

– Мы слышали. Мы с Гассаном в пяти минутах езды. Сохраняйте спокойствие. Все под контролем.

Когда пожарная машина уехала и народ хлынул осматривать обугленный, насквозь промокший салон, Джумана буквально взорвалась, крича всем, чтобы они убирались прочь. Ее фены, столешницы «Формика» и пластиковые стулья превратились в абстрактные оплывшие фигуры, растения в горшках почернели и поникли, а потолочный вентилятор хлипко качался на нескольких проводах, с его лопастей капала вода.

– Я продала часть отцовской фермы, чтобы построить этот бизнес. Все кончено. Они собираются убить нас и забрать все это, – сказала она, ни к кому не обращаясь; под ее ногами похрустывало битое стекло.

Я заглянула в ванную. Стены и сантехника, включая стеллаж за унитазом, почернели, но не сгорели дотла. Джумана съехала вниз по стене, обхватила колени руками и начала рыдать. Я опустилась на колени рядом с ней, нервно раздумывая, почему Биляль и Гассан так задерживаются.

– Хабибти, ты должна взять себя в руки. Мы найдем способ привести это место в порядок, но сейчас…

– Я плачу не из-за салона. У меня нет возможности связаться с Фейсалом и Вади. Я понятия не имею, в порядке ли они. Некому позвонить, негде посмотреть, не подвергая их еще большему риску.

Она заглянула мне в глаза.

– Что мы наделали?

– Послушай! – Я схватила ее за плечи и сказала со всей решимостью, на какую была способна, на всякий случай шепотом, хотя она и выгнала посторонних. – Биляль и Гассан должны были приехать еще полчаса назад. Как знать, может, всех мужчин уже забрали, а солдаты скоро и за нами явятся?

Она широко распахнула глаза, как будто очнулась от дурного сна.

– Что нам делать? Может, спрячемся в катакомбах?

– Нет. Люди увидят, – сказала я. – Я должна отвезти тетушку хаджу Умм Мухаммад к сестре, на случай если солдаты наведаются и к ней домой. А потом уже мы…

Тут донесся звук заглохшего автомобильного двигателя. Это были Биляль и Гассан; они так спешили, что Биляль чуть не поскользнулся на белой пене от огнетушителя. Мы поднялись, и Джумана упала в объятия Гассана, а я – Биляля. Она снова зарыдала, теперь уже приглушенно, на груди у Гассана.

– Что вас так задержало? – спросила я, понемногу приходя в чувства.

– На улице Абу Хайян появился новый контрольно-пропускной пункт. Двое сукиных детей в форме и пара валунов посреди дороги, – сказал он. Оба они улыбались, глядя на почерневшие стены туалета и ванной, которые все еще стояли, по-прежнему скрывая нашу тайну.

– Что тут смешного? – Джумана слегка оттолкнула Гассана.

Гассан снова обнял ее и извинился.

– Ничего смешного нет. Но тебе не о чем беспокоиться. С твоими братьями и Самером все в порядке, мы в кратчайшие сроки приведем твой салон в прежний вид. Я обещаю.

Я остолбенело посмотрела на Биляля, а затем и на всех остальных. Тихий смешок облегчения перерос в заливистый хохот, который привлек любопытные взгляды прохожих.

Наконец Гассан предложил нам убираться оттуда.

– Пойдем поедим чего-нибудь. Мы с Билялем заделаем окна и дверь этими деревяшками. – Он указал на оставшиеся доски от почерневшей мебели. – А когда доберемся до дома, расскажем вам о том, что произошло.

– Нет, расскажите сейчас, – настаивала Джумана. – Где мои братья и Самер?

– Они в безопасности. Груз у них. Грузовик на ночь загнали в гараж. У Самера хватило ума арендовать его на неделю, и наш контакт в Бармале устроил их на ночевку, – сказал Биляль.

Джумана посмотрела на Гассана, ожидая подтверждения.

– Это правда, – сказал Гассан. – Завтра рано утром мы приедем, чтобы отремонтировать фасад и заменить дверь и окна. Диван привезем в другой раз.

Джумана нахмурилась.

– Уверен, что в первую очередь следует менять окна? Что, если все здание рухнет?

Гассан снова усмехнулся.

– Все не так плохо, как кажется. Просто требуется немного плотницкой работы и уборки. От огня металлу и камню ничего не будет, хабибти.

– Я уверена, она это знает, Гассан, – инстинктивно огрызнулась я. У мужчин есть привычка разговаривать с женщинами как с детьми.

Он посмотрел на Биляля, словно сдерживал эмоции только из-за их дружбы. Но я продолжила наседать:

– Ведь ей, как и тебе, я уверена, прекрасно известно, что огонь способен разрушить кладочный раствор, из-за чего металлический каркас может сдвинуться или вовсе рухнуть, если его не укрепить. – Я сочиняла на ходу, но звучало логично, и я подумала, что Гассан, вероятно, тоже не знаток в этой сфере. Мне нравился Гассан, но в нем было что-то мачистское, что провоцировало меня на сарказм, который, в свою очередь, провоцировал его.

– Вы оба правы, – хором сказали Биляль и Джумана, чтобы разрядить обстановку. Но последнее слово осталось за Гассаном.

– И все-таки решение проблем – мужская обязанность, – сказал он, довольный собой, и зашагал к выходу. Биляль умоляющим жестом попросил не отвечать ему. Я промолчала, но не из-за Биляля, а из-за того, что Гассан сказал после.

– Это было всего лишь замыкание, а не взрыв или поджог. Джумана сама виновата – оставила ту электрическую плитку включенной, – сказал он.

Джумана тут же обняла меня и прошептала:

– Я все время забываю ее выдергивать из розетки. – В этот момент я поняла, что пожарные сказали сначала Джумане, а потом и всем остальным в городе. Единственной «плиткой» был воскоплав для эпиляции, который я использовала в работе. Это я оставила его включенным. Пожар произошел по моей вине. Джумана не сказала ни мне, ни Гассану. Я повернулась к ней, умирая со стыда из-за допущенной ошибки, но она взглядом велела мне молчать.

В ту ночь я легла спать, думая о том, как буду извиняться и каяться. Кажется, это был первый раз, когда я почувствовала что-то подобное.

Гассан был прав в том, что пожар не повредил здание, но урон был достаточно серьезный, чтобы братья работали каждый вечер в течение недели, пока мы с Джуманой убирали, красили и ремонтировали то, что можно было спасти. Если в этом пожаре и была какая-то положительная сторона, то это доверие, которое возникло между мной и Джуманой. Настала моя очередь извиняться, но она и слышать об этом не хотела.

– Если я и виню кого-то – заметь, я этого не делаю, – так это своих братьев за неисправность электропроводки, – сказала она.

Часы, проведенные за отмыванием стен, потолков, полов, сантехники и мебели от сажи, прошли в искупительном сестринстве. Когда мы очистили все, что могли, то покрасили стены, рамы недавно установленного фасадного окна и входную дверь, распахнутую настежь навстречу весеннему воздуху, а по радио звучала поп-музыка Нэнси Аджрам, Хайфы Вахбе, Амра Диаба, Шерин и Рагиба Алямы.

– Поскольку ты чувствуешь себя виноватой и хочешь искупить свою вину, можешь сделать мне коррекцию бровей, – сказала она.

– Я бы в любом случае это сделала.

– Да, но не после того, как ты целый день мыла, таскала тяжести, подметала и красила стены.

– После твоего описания я задумалась, а не попросить ли мне прибавку к зарплате.

– А как же твое желание искупить вину?

– Я ничего не говорила об искуплении. Я просто извинялась.

По ее лицу поползла ухмылка – она щелкнула кистью, и в меня полетели брызги синей краски. Я застыла на мгновение, но тело отреагировало быстрее мысли: валик успел провести синюю линию от ее щеки и до самого пояса, пока она приходила в себя от шока. Я тут же бросилась наутек, а Джумана со смехом и с визгом побежала за мной.

– Ты выбрала провальную тактику, дорогуша, – закричала я, пытаясь еще раз провести по ней валиком. Она еще несколько раз замахнулась на меня кистью, но по масштабам урона ее маленькие брызги не могли сравниться с моим валиком.

Посреди этой сцены нас застали ее братья, которые приехали установить стойку и полки, сколоченные в их магазине. На фоне нашего безумия звучала песня Нэнси Аджрам «Ах уа нусс».

– Черт, что вы, ненормальные, тут устроили? – Фейсал казался раздраженным. – Сестренка, сейчас не место и не время для этих игр. – Три дня подряд они работали сначала на своей обычной работе, а потом ехали ремонтировать салон, ни один из них толком не отдыхал, поэтому им было не до наших детских забав. Вади скучал по своей невесте.

– Она думает, что я ей изменяю, – сказал он. Фейсал ужасно нервничал, ожидая, что в любой момент грузовик могут обнаружить.

– Мои дорогие братишки, идите домой и отдохните немного. Завтра все будет полностью покрашено и готово для установки стойки и полок. Предоставьте все нам. – Джумана указала в сторону передней части салона. Мы с Джуманой сделали перерыв, чтобы привести себя в порядок и выпить по чашечке чая, прежде чем вернуться к работе. Биляль и Гассан не могли помогать днем, так как в пекарне было очень много работы, особенно в преддверии Рамадана.

– Есть ли еще какая-то причина, по которой Гассан помогает здесь только по вечерам, когда я ухожу? – спросила я Джуману.

Она упрямо разглядывала свой чай.

– Он приходит, когда и меня уже нет. Ты же знаешь людей, им только дай повод почесать языком.

– Разве все дело в сплетнях?

Она вздохнула.

– Да.

– Лгунья.

Она не ответила.

– Ему не нравится, что ты со мной дружишь, я права? – спросила я.

– Нахр. – Она снова вздохнула. – Он консервативный палестинский мужчина, приверженец традиций. Он хороший человек с большим сердцем.

– Но?

Она выдержала паузу.

– Он не привык, чтобы женщины так часто бросали ему вызов, вот и все.

Я втянула воздух сквозь зубы.

– Давай вернемся к работе, – сказала я, вставая.

– Но он все равно очень уважает тебя. На самом деле он восхищается тобой.

Меня поразило и обрадовало одно лишь предположение, что она говорит правду.

– Серьезно?

– Да, он говорил это не раз.

Мы проработали весь вечер, лишь однажды прервавшись, чтобы купить сэндвичей у торговца фалафелем, который стоял напротив салона с тележкой. Мы убирали и красили в такт песням по радио. Мы сплетничали. Мы говорили о любви, революции, косметических хитростях, еде и одиночестве, Биляле, братьях Джуманы, Гассане, пекарне, поселениях, менструации, об астрологии, о домашнем скоте, бездомных кошках, новостях из окрестных городов, политике и о том, почему мы обе не хотели бы иметь детей.

– Мне хватает забот о своих братьях, взрослых мужчинах, и об их хреновом положении. Я не думаю, что смогу вынести это – постоянно бояться, что моим детям на каждом шагу будут угрожать солдаты и поселенцы, – сказала она. – А как насчет тебя? Почему ты не хочешь детей?

– Вероятно, по той же причине, что и ты. Я не хочу приносить жизнь в мир, который будет презирать ее существование, и потому, что… иногда даже сама мысль о сексе вызывает у меня тошноту.

Она повернулась ко мне, но я не отрывала взгляда от работы, предоставив ей самой строить догадки о причинах моих ощущений.