Есть еще пространство внутри стен. Я лежу на койке, глядя в потолок, и пытаюсь вспомнить небо, звезды, солнце и облака. В такие моменты время просачивается извне и давит на меня своей тяжестью. Даже когда нет никаких планов, амбиций, начинаний, намерений, общего дела или надежды, все равно в нас остается неукротимый инстинкт, который требует подводить итоги прожитых дней.

Я импровизирую с календарями: пробую жить их мерами, затем разрушаю и изобретаю заново. Какое-то время я отмечала свое существование менструациями. После ста семнадцати циклов, обозначенных кровавыми точками на стене, приходит переводчица Лена с представителями Красного Креста. Израиль бомбит Газу, поэтому интерес к политическим заключенным возрос.

– Мы воспользовались возможностью, чтобы навести о вас справки, и… – Лена переводит и передает сообщение методом «ста девяноста четырех»: «Твоя бабушка скончалась».

Во мне зарождается новое горе – скрытая, непостижимая, неизменная боль. Я не могу ни увидеть, ни обнять ее, ни вдохнуть знакомый запах. Она просто поселяется во мне, занимая пространство внутри тюрьмы внутри заключенного внутри Куба.

Я так хочу увидеть Клару. Сказать «отвали, мудак, твою мать» тому, кто улыбнется в ответ на эту фразу. Но Клары тоже больше нет. Надеюсь, ради ее же блага она вернулась обратно в Россию. Несколько других охранников приходят и уходят, но я редко вижу их лица, и никто из них не разговаривает со мной через динамики, как это делала Клара.

Больше никто не навещает меня. Аттар не появлялся целую вечность. Я бы и не прочь принять душ, но легко откажусь от него насовсем, лишь бы снова послушать музыку. Тишина одиночного заключения совершенно непохожа на целительное и полное надежд безмолвие небосвода. У здешней тишины есть острый, зазубренный край, который терзает мой разум. Я пытаюсь найти убежище в звуках, доносящихся с обратной стороны моей кожи, – разговорах и фильмах, историях и криках, вздохах и треске огня в моей голове. Я напеваю песни, которые знаю. И танцую. Но память, какой бы изощренной и отточенной она ни была, не заменит живой музыки.

Я начала молиться, кланяться, падать ниц. В Кубе нет азана. Я молюсь, когда чувствую в этом потребность, хотя это не укрепляет мою веру и не дает мне ничего, кроме возможности чем-то себя занять. Мои ногти, которые раньше были крепкими и ухоженными, стали ломкими и потрескались. Ситти Васфия часто придиралась ко мне за то, что я их красила. Она сказала, что с ярко-красным лаком я выгляжу распутной и напрашиваюсь на домогательства. «Береги свою репутацию», – говорила она. Да упокоит Господь ее душу.

Я скучаю по маме и Джехаду. Я скучаю по Билялю. Мне все-таки передали книгу о коммунизме под названием «Как коммунизм уничтожит человечность». Я прочитала ее. Звучит убедительно, но у меня своя правда, ведь Биляль – самый совершенный из знакомых мне людей, и он коммунист.