На выходе из пограничного пункта с Иорданией меня уже ждал Джехад. Мы заключили друг друга в объятия, полные любви и невысказанной тоски по чему-то утраченному. Возможно, по дому или невинности. По баба. По чувству защищенности или просто по близости, какая была между нами до того, как ее выместили наши секреты и травмы.

– Мы скучали по тебе, сестренка.

– Я скучала еще сильнее, ослик.

– А-ах… даже не верится, что ты вернулась!

По дороге от КПП мы с братом о чем-то болтали, но мои мысли то и дело возвращались к Палестине, пока он вел старый ржавый «Пежо» 1980 года по ужасным амманским пробкам. Я не сомкнула глаз прошлой ночью. Под впечатлением от встречи с Билялем и его незаконченной истории я проворочалась до самого утра, а с рассветом уже отправилась в путь. Под угрозой ареста за то, что выехал за пределы разрешенной зоны, Биляль подвез меня до пограничного перехода. Мы почти не разговаривали: наш путь до границы омрачала давящая тяжесть невысказанного.

Брат хотел узнать все о поездке, Биляле и, самое главное, моих впечатлениях о Палестине. В отличие от меня, он всегда чувствовал свои корни и тосковал по дому, который принадлежал ему по праву рождения.

– У меня есть кое-какие новости. Но я расскажу их позже, – сказал он и забросал меня вопросами: понравились ли мне палестинские пейзажи? Ездила ли я в Иерусалим, молилась ли в Аль-Аксе и заходила ли внутрь Купола скалы? Понравились ли мне друзья Биляля? Джехад отметил, что я хорошо выгляжу.

Машина пробиралась по узким улочкам нашего района, которые казались одновременно знакомыми и чужими. Мне все так же не нравилась Иордания. Мы приехали туда как беженцы, и мне казалось, что неприязнь к этой стране останется во мне навечно. Возможно, схожие чувства родители и бабушка испытывали к Кувейту.

– Расскажи сейчас! Ты же знаешь, у меня с терпением плохо, – попросила я.

Наша машина помешала игре детей на улице, и один из мальчиков выругался в наш адрес.

– Просим прощения, – крикнул в ответ мой брат. – В следующий раз я поеду другой дорогой.

В боковое окно я увидела, как удивился мальчик. Брат умел обезоруживать людей вежливостью.

– Все в порядке! – закричал мальчик в ответ, стараясь, чтобы мы услышали, что он нас прощает.

– Впечатляюще, – сказала я.

– А то. Ведь ты же и научила меня реагировать вопреки ожиданиям. – Он наклонил голову и лукаво усмехнулся.

Это был урок, который я усвоила от Умм Бурак.

– Расскажи, что за новости, – попросила я, но он уже подъезжал к нашему дому. На улице нас встретили кучи неубранного мусора вместо гранатовых, апельсиновых, миндальных и фиговых деревьев, к которым я привыкла в Палестине. Даже в самых бедных и густонаселенных палестинских кварталах люди сажали деревья при любой возможности – если не во дворе, то в горшке у двери или на крыше.

Несколько проходящих по улице соседей подошли обнять меня, а их дети побежали позвать маму. Большинство из них были нашими соседями в Кувейте, которых, как и нас, изгнали с приходом американцев. Именно наша общая судьба сделала жизнь в Иордании сносной.

Я подбежала к маме, которая ждала меня на лестничной клетке с другими соседями, и поцеловала ее руку. Позади нее с ребенком на руках стояла Сабах и ждала, когда сможет обнять меня. Я тоже скучала по ней. Сабах вышла замуж вскоре после нашего изгнания из Кувейта и переехала жить в Зарку, примерно в часе езды к северу от Аммана. Но теперь ее муж получил работу в Аммане, и они поселились неподалеку.

Сабах и мама продолжали за меня держаться, пока мы поднимались по лестнице в нашу квартиру, соседи и дети следовали за нами по пятам. Внутри нас ждала ситти Васфия. Я наклонилась, чтобы трижды поцеловать ее руку, затем лоб и щеки, вдыхая ее аромат – смесь запаха старой женщины, ее домашнего мыла с оливковым маслом и кардамона, который она добавляла в свой утренний, дневной и вечерний кофе.

– Я так скучала по тебе, хабибти, – сказала она, и слезы покатились по ее лицу. Моя бабушка никогда раньше не говорила мне ничего столь нежного.

– Я тоже скучала по тебе, ситти, – сказала я.

Сабах помогла маме расставить тарелки с едой, но остаться на ужин не смогла.

– Я приду завтра утром, как только покормлю ребенка. Ты проведешь этот день со мной. Не смей планировать что-то еще, – сказала она, поцеловала меня и ушла.

Было замечательно вновь оказаться в кругу родных. Мама похудела, но выглядела сияющей и даже помолодевшей. Ситти Васфия тоже была физически здорова и необычайно радостна. Теперь они с мамой относились друг к другу иначе, с большим теплом и лаской. Казалось, за девять недель моего отсутствия многое изменилось.

Я повернулась к брату и прошептала:

– Расскажи уже новости!

– Хорошо, но не при всех. Давай сначала поедим, – сказал Джехад.

Мы только убрали со стола и пили чай, как раздался стук в дверь. Вошли две мои тети по отцовской линии, которые до этого не хотели иметь с нами дела и находили множество предлогов, чтобы не приглашать к себе ситти Васфию. Они пришли с корзинами фруктов в честь моего приезда и расцеловали меня в щеки, как будто мы были одной большой счастливой семьей. Я была слишком шокирована, чтобы протестовать, и только задним умом додумала, как стоило отреагировать. Как минимум я могла бы спросить их, что они делают в нашем доме. Мать закатывала глаза и кривила губы, но в основном подыгрывала им, подавая чай и сладости.

Джехад наклонился к самому уху.

– Вот это и есть новости, – прошептал он. Даже соседям, казалось, стало не по себе, и они вежливо откланялись, обменявшись многозначительными взглядами с матерью.

Ситти Васфия, напротив, была в приподнятом настроении и не переставала улыбаться. Когда тетушки ушли, она сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Они хотели, чтобы я переночевала у них, но я сказала, что лучше побуду здесь, потому что не хочу, чтобы они перессорились, выясняя, кто заберет меня к себе. Я сказала, что хочу провести вечер со своей внучкой. – Я переглянулась с матерью и братом, и, как только мы оказались вне пределов слышимости ситти, до меня наконец-то дошли «новости».

Примерно за месяц до моего возвращения к ситти Васфии пришел мужчина, чтобы поговорить о ее доле в наследстве в тридцать дунамов земли в Айн-ас-Султане. Деревня моей бабушки, старейший город в мире, рассматривалась как объект Всемирного наследия, и команда палестинских и международных археологов добивалась разрешения на проведение раскопок на земле, принадлежавшей ее отцу. Много лет назад здесь были пахотные земли, но из-за перекачки Израилем воды они остались практически бесплодными. Это было в зоне А, которая находилась под юрисдикцией Палестинской автономии. Несколько палестинских семей смогли незаконно построить дома на этой земле, подкупив местные власти, и теперь были вынуждены выплачивать значительные суммы моей бабушке и наследникам ее братьев и сестер за аренду и возмещение ущерба. Университеты и учреждения, финансирующие раскопки, также платили большие деньги за право проводить раскопки. Ходили разговоры о том, что Министерство по делам древностей Палестинской автономии хотело бы приобрести эту землю в свою собственность.

– Субхан-Алла! – Мама скривила лицо, чтобы подчеркнуть иронию. – Как деньги смягчили сердца твоих тетушек!

– О какой сумме идет речь? – спросила я.

– Не знаю точно. Но единовременная выплата в качестве возмещения ущерба от тех семей, что построили дома, не платя аренду и не выкупая землю, составляет четверть миллиона динаров!

Заметив мой шок, мама продолжила:

– Да, это безумие. Эти сучки набросились на свою мать, как только услышали это. – Мама редко бывала такой прямолинейной. – Они договорились о каком-то «авансе» и забрали почти все. Внезапно они захотели, чтобы твоя бабушка жила с ними, но она продолжала критиковать их детей и далее по списку. Ты же знаешь, какая она. Через пару недель они привезли ее обратно и предложили заплатить мне за то, чтобы я о ней заботилась. – Мама снова скривила лицо. – Ты можешь в это поверить? Я только спросила их, чем, по их мнению, я, черт возьми, занималась последние тридцать с лишним лет? Вот суки.

– Мама, это же куча денег. Мы не можем позволить им просто прийти и забрать все! – запротестовала я.

– Я мало что могу с этим поделать. К счастью, твоя бабушка прислушивается к твоему брату, и он вразумляет ее, – сказала она. И все же мама, как ни странно, не слишком интересовалась этими деньгами, хотя, на мой взгляд, должна была. Я вдруг осознала, что с момента приезда ни разу не видела, как она выходит покурить.

– Я бросила, – как ни в чем не бывало сказала она.

Я присмотрелась к матери повнимательнее, подмечая новые детали. Она была накрашена и с маникюром. На ней был другой хиджаб, более современный и яркий.

– Ты что, влюбилась? – спросила я.

– Нет, глупая девчонка! – запротестовала она. Мама получила «респектабельную работу».

– О чем ты? У тебя всегда была респектабельная работа! – сказала я.

Она работала в женском кризисном центре, отвечала на телефонные звонки, организовывала встречи группы поддержки и руководила командой волонтеров.

– Это ОФИСНАЯ РАБОТА! Я заправляю всем сама. Просто не верится, да?

До этого момента я не понимала, насколько униженной в течение жизни чувствовала себя мать. Простое достоинство «офисной работы», как она это называла, преобразило ее. Мне следовало бы еще раз сказать, что ее вышивка куда уникальнее любой «офисной работы»; что она настоящий творец; что нам не обязательно примерять на себя западные образы женщин-профессионалов; что понятия респектабельности и современности сфабрикованы. Вместо этого я просто поздравила ее. Она добавила:

– Скоро они также научат меня пользоваться компьютером. Просто не верится, да?

На следующее утро Сабах пришла с подарками – финиками, манго, гранатами и овощами, которые она выращивала в горшочках у себя на балконе.

– Посмотри, какие они красные. А вкус у них – просто фантастика. Я купила семена у родственников в Палестине, – сказала она, протягивая помидор. – Давай приготовим завтрак. Нам столько всего нужно успеть сделать. – На кухне она сняла хиджаб и начала чистить огурцы. Я поставила чайник и взяла сковороду, чтобы поджарить яичницу.

– А ты все так же не доливаешь масла, дорогуша, – сказала Сабах, качая головой. – И знаешь, хорошее оливковое масло для жарки лучше не использовать.

– Ты хочешь, чтобы я готовила на той похожей на мочу американской «Мазоле»?

Сабах рассмеялась.

– Несколько месяцев в Палестине, и ты говоришь как старый крестьянин.

Мы поставили поднос с едой для себя и ситти Васфии, которая проснулась за несколько часов до меня, чтобы совершить утренний намаз, и читала Коран на своем обычном месте – подушке на полу. Она ненавидела диваны и отказывалась на них сидеть. «Франджийская глупость», – говорила она о большинстве западных вещей. Наши диваны в основном служили спинками, когда мы сидели на напольных подушках.

Мы с Сабах разложили яйца, подогретый хлеб, свежие помидоры и огурцы, заатар, оливковое масло, лябне, гранат и обжигающе горячий сладкий чай с шалфеем, который мы громко и с преувеличенной осторожностью пили из маленьких арабских чашечек.

– Зимой я люблю пить чай с шалфеем. Летом – с мятой, – сказала Ситти. – Это хороший чай.

– Желаю вам пить его в здравии и радости, хаджа, – сказала Сабах.

И ситти ответила:

– Пусть Бог принесет вечную радость тебе и твоему ребенку. И пусть Он подарит моей внучке такого же хорошего мужа, как у тебя.

– Ну куда же без этого! – сказала я, радуясь знакомой беспардонности ее намеков.

– Что? – возмутилась она. – Я просто молюсь, чтобы ты вышла замуж. Не знаю, возможно ли это в твоем возрасте. Жаль, что у тебя даже ребенка нет.

Я усвоила мамин урок: отбиваться от ситти Васфии было глупо, потому что на самом деле она не желала нам зла. Просто в этом была ее натура.

– Возьми кусочек, любимая бабушка, – сказала я, протягивая ей хлеб с лябне и заатаром.

– Пусть Бог никогда не откажет мне в этих нежных внучкиных руках, – сказала она, откусывая от протянутой лепешки.

Мы с Сабах оставили ситти Васфию наедине с ее ежедневными телефонными разговорами с дочерьми, чтением Корана и визитами к соседям. Сами же ушли болтать на кухню за уборкой и мытьем посуды. Она вышла замуж не за парня, которого любила, а за ухажера, который был более практичной партией. Ее семья осталась без гроша в кармане и без работы, как и все мы, когда Кувейт вышвырнул нас вон. Ее брак спас их от нищеты.

– Он очень щедрый и добрый, – сказала Сабах. После свадьбы они полюбили друг друга, но она призналась, что жизнь в браке не так приятна, как она ожидала.

– Ни один мужчина не доставляет такого удовольствия, как мы надеемся, – пошутила я, и она рассмеялась. Так мы и стояли плечом к плечу над раковиной: она мыла, а я споласкивала.

Сабах спросила о Палестине. Мы немного говорили по телефону, пока я была там, и она знала достаточно, чтобы сейчас забрасывать меня вопросами о Биляле. Конечно, я не упомянула подземную комнату. Но рассказала о пекарне, земле, овцах и козах, Джандале, Джумане, которая позже, пока я находилась в Аммане, прислала мне длинное письмо с извинениями, ее салоне и братьях, водопроводных трубах, поселениях, контрольно-пропускных пунктах, ежедневных унижениях.

– Израильская оккупация ощущается примерно так же, как это показано в новостях. Но в новостях не показывают свадьбы, кафе, ночную жизнь, шопинг, искусство и музыку, университеты, природу, пастбища и фермы, сбор урожая. Я совсем не так это себе представляла. Но в то же время все именно так, как я и представляла.

– По телевизору это выглядит как бесконечная зона военных действий, – сказала она, доставая сигарету.

– О нет. И ты туда же? – Я указала на сигарету.

– Почему бы тебе просто не сдаться и не закурить, Нахр? Ты, наверное, единственный взрослый человек в стране, который не курит.

– Я очень люблю свои легкие и не одобряю, когда кто-то загрязняет их за меня. – Я выхватила у нее сигарету и забрала пачку.

– Ладно. Отдай обратно. Я не буду курить, – сказала она.

– Я верну тебе их перед уходом.

– Вот ведь хулиганка!

– Биляль – заядлый курильщик, но он внимателен ко мне.

– Кажется, это любовь, – поддразнила она.

– А мы и любим друг друга, – сказала я, прислушиваясь к собственным мыслям. – Но не в том смысле, о котором ты подумала. Нет такого слова, чтобы описать это. Это романтическое влечение, но без сексуального подтекста, по крайней мере не такое, что накрывает с головой. Человек кажется странно знакомым, в его компании комфортно, но это гораздо больше, чем дружеская приязнь.

– Звучит так, будто вы перескочили через первые двадцать лет брака и сразу же вернулись к любви старой супружеской пары, – сказала она. – Разумеется, ты собираешься вернуться?

* * *

После нескольких дней общения с друзьями очарование возвращения домой исчезло и появилась скука. Дома в основном говорили о наследстве ситти Васфии и пересказывали истории женщин из кризисного центра. Я устроилась кассиром в амманский супермаркет, но зарплаты едва хватало на оплату проезда на работу и обратно. Жизнь в Аммане не имела смысла. Все кругом казались мне одинаковыми. Каждый день был похож на предыдущий. Я снова стала выщипывать брови и носить косой пробор. Пустота моих дней становилась еще заметнее на фоне насыщенной жизни, которую вела моя мать. Я пыталась проводить больше времени с братом в его квартире, но он тоже часто был занят. Когда он не работал в саду или не управлял новообретенным состоянием ситти Васфии, то стучал по клавиатуре, и на мониторах его компьютеров появлялись всевозможные неразборчивые коды. Это было впечатляющее зрелище, и оно подчеркивало, насколько сильно разошлись наши пути с тех пор, как мы вместе бегали по кувейтским улицам. Семья, которую я знала и любила, преобразилась во мгновение ока. Я обнаружила, что в их обществе именно я источаю безрадостность и недовольство всем вокруг.

Я жаловалась на продуктовые магазины:

– Там так много упакованного дерьма и мало свежих продуктов, – сказала я маме, показывая коробку со странными макаронами. – Что это за макароны с сыром? Как можно держать сыр в коробке без холодильника?

Я жаловалась на погоду:

– Как здесь может быть так холодно, а в Кувейте, всего в нескольких километрах к востоку, так жарко? – Джехад решил, что я действительно жду ответа на заданный вопрос, и начал лекцию по географии.

Я жаловалась на воду:

– У меня от нее тускнеют волосы.

На такси:

– Они все мошенники.

И конечно, на своих тетушек:

– Почему эти двуличные суки так часто появляются в нашем доме?

– Нахр, почему ты концентрируешься только на плохом? – в конце концов упрекнул меня брат, когда я в миллионный раз предположила, что мои тетушки-шарлатанки пытаются украсть деньги ситти Васфии. – Посмотри, какая счастливая у нас бабушка. Какая разница, зачем они приезжают? Они не контролируют ее деньги. Наша бабушка не дура. Она оставляет много денег своим дочерям и нашим двоюродным сестрам тоже. Но не думай, что она нас не любит, – сказал он.

Оказалось, что ситти Васфия тайно строила дом в районе Сувейфия в Аммане для моей матери.

– И для тебя тоже, Нахр, – сказал Джехад.

Наша мама не знала. «Какой прекрасный будет сюрприз», – подумала я.

Моя жизнь казалась бесцельной, и я винила во всем Иорданию. Теперь за то, что это была не Палестина. Потому что Биляля здесь не было. Потому что я никому здесь не была нужна. Как мне хотелось тогда увидеть Умм Бурак. Я словно слышала ее слова: «Оттрахай его так, чтобы он и имя свое забыл! Совершим революцию вместе. Бойся смерти, но никогда не бойся жизни. Влюбляйся, если нужно, но помни, что у жестокости всегда есть член». Как же мне было больно думать о ней, посаженной за решетку. Мне казалось, что самыми свободными людьми были те, кто в итоге оказался в государственных тюрьмах.

Умм Бурак, вероятно, сказала бы мне, что это я изменилась, а не мои родные. Я поехала в Палестину, чтобы получить развод, но уехала оттуда с чувством собственной значимости как женщины. Женщины, способной на равных говорить с миром, которая может любить и быть любимой, которая понимает, что бескрайний мир природы прекраснее всего созданного человеком. Я осмелилась представить себя частью чего-то столь же важного, как движение сопротивления и национального освобождения. Во мне начала прорастать идея перевозки оружия, которая затем переросла в план.

За шесть месяцев, прошедших с тех пор, как я покинула Палестину, я не получила ни одного электронного письма. Но я продолжала время от времени заходить в интернет-кафе, чтобы проверить свой почтовый ящик. Я отправляла Билялю сообщения, а затем удаляла их, пока однажды брат не попросил меня проверить почтовый ящик.

– Биляль прислал тебе электронное письмо. Я даже не знал, что у тебя есть электронная почта! – сказал он.

– Вы с Билялем общаетесь?

– Да.

– Почему он мне не позвонил?

– Не знаю. Я просто передаю сообщение.

Дорогая Нахр, здесь все по тебе скучают, особенно я. Надеюсь, что у тебя все хорошо и что ты еще вернешься погостить, хотя бы ненадолго. Здесь у тебя всегда есть дом.

Я перечитала письмо множество раз.

Дорогой Биляль, я так рада получить от тебя это электронное письмо. Я много размышляла обо всем и была бы рада вернуться и помочь тебе в период сбора урожая – буду перевозить ваше оливковое масло.

Я надеялась, что истинный смысл моего письма надежно зашифрован. Он тут же ответил.

Не переживай об этом. У нас уже все под контролем, поэтому просто возвращайся. Тебя очень не хватает.

Я не знала, где буду жить и что буду делать, если вернусь, но в Кувейт возвращаться было нельзя, а в Аммане для меня не было места. Я не была уверена, что в Палестине для меня найдется пристанище, но мне очень хотелось вернуться, и я дала себе пару месяцев, чтобы накопить немного денег и разобраться с дорогой.

Наконец-то у меня появилась четкая цель, и, работая над ее достижением, я чувствовала себя лучше. Я взяла дополнительные смены на работе и заполнила до отказа свободные окошки на бьюти-процедуры. Я производила и продавала масла для тела, очищающие и увлажняющие кремы, представляя, как Биляль ждет меня.

Неделю спустя, дома у одной клиентки, я красила и укладывала волосы сестрам-близняшкам в преддверии празднования четырнадцатилетия одноклассницы. Их мать платила мне за то, чтобы «они выглядели лучше, чем все остальные». Она хотела, чтобы волосы ее дочек были «блестящими, шелковистыми и с бликами осветленных прядей», но не хотела отправлять их в салон, где «все знали бы, что они сделали это». Я взяла с нее двойную стоимость и настояла на предоплате. Девочки были достаточно приятными, и я работала быстро, пока они болтали о школе, мальчиках и девочках, которые им завидовали. На заднем плане жужжал телевизор, их младшие братья и сестры шумно играли, а мать расхаживала по комнате, разговаривая по телефону, периодически прикрикивая на малышей, чтобы они вели себя хорошо.

Телеведущий произнес имя, которое пробилось сквозь шум: «Джандаль ар-Рамли».

– Стойте! – закричала я, подбегая к телевизору и прибавляя громкость прямо в перчатках, размазывая краску для волос по регуляторам громкости.

«…простой пастух. Сионистские власти утверждают, что он забрел со своим стадом в зону военных действий, но местные жители говорят, что это ложь. Мухтар сказал, что это никак не могло быть несчастным случаем, потому что военные также застрелили четырнадцать голов его стада и все они были найдены там, где обычно пасутся. Врачи говорят, что, похоже, стреляли в упор. Тем временем в Хевроне…»

Сердце ушло в пятки. Воздух вдруг стал плотным и тяжелым. Даже резиновые перчатки сдавили руки так, будто они малы на пять размеров. Я стащила их и выбросила в мусорку. Мне хотелось разрыдаться, поговорить с Билялем, уткнуться лицом в мамину грудь.

– Куда это ты собралась? – потребовала ответа клиентка.

– С одной я закончила. Просто смойте ей краску через пять минут, – сказала я.

– Но ты не высушила им волосы и не выщипала брови нитью, – запротестовала она.

– Мне очень жаль. В новостях говорили о моем друге. Израиль убил его.

– Да упокоится он с миром. Но я уже заплатила тебе и ожидала, что ты поступишь честно.

– Да вам-то что, на хрен, известно о чести? – Мне следовало отдать ей должное за эти сладостные мгновения гнева, которые не дали мне разрыдаться прямо на месте.

– Как ты только смеешь извергать из себя эти мерзкие слова в моем доме, да еще и при детях! – Она потребовала вернуть ей деньги.

– Отвали, мудак, твою мать! Мои деньги останутся при мне, – сказала я и повернулась к ее дочерям. – Девочки, вы красотки и без всего этого. И помните: красота – это не про внешность.

Когда я выходила из их дома, у меня зазвонил мобильник.

– Зайди ко мне. Я должен тебе кое-что сказать, – сказал Джехад.

– Я уже еду. Я видела новости.

Мы пытались дозвониться до Биляля из квартиры Джехада, но это было бесполезно. Вся деревня наверняка собралась в доме Гассана, а похоронная процессия должна была отправиться в путь рано утром на следующий день.

– Мы можем попробовать еще раз завтра. – Джехад видел мое отчаяние. – Если ты хочешь вернуться раньше, чем планировала, я могу помочь с деньгами.

Милого, доброго, чуткого Джандаля больше нет. Я вспомнила нашу последнюю встречу за день до моего отъезда из Палестины – его робкая улыбка, то, как его стадо реагировало на его голос и на мелодию его нея. Козлят, которые в тот день гонялись друг за другом во время игры в догонялки, вероятно, тоже больше нет. Джандаль продолжал древнюю палестинскую традицию. Это тоже исчезало, и, возможно, в этом и был смысл убийства Джандаля и его животных. Он знал эти холмы как свое собственное тело. Он бы не забрел в зону обстрела, несмотря на то что Израиль продолжал откусывать от палестинских территорий все больше и больше, используя их как собственные военные базы. Это было сделано намеренно. Джандаля убили. И, как и в случае с тысячами таких же палестинцев, как он, его убийцы не были привлечены к ответственности. Все во мне бурлило от ярости, которая не находила выхода. Несправедливость только продолжала множиться, и это вызывало у меня желание бороться со всем миром, реагировать хоть как-то, кричать во весь голос. Но все, что я могла делать, – это рыдать в объятиях брата.

Две недели спустя все было готово к отъезду, но Биляль прислал мне электронное письмо, в котором сообщил, что у меня не получится въехать в их деревню. «Обстановка очень напряженная, и у нас все еще действует комендантский час».

На следующий день после убийства Джандаля израильская армия атаковала похоронную процессию. «Везде до сих пор патрулируют солдаты, – писал Биляль. – Но, иншаллах, все скоро успокоится. Очень хочу снова увидеть тебя».

Еще через четыре недели Биляль позвонил мне и сообщил, что комендантский час отменен. На следующий день я уже стояла на мосту Алленби, пытаясь снова попасть в Палестину. На этот раз моя хавийа резидента числилась в израильской «системе», и, следовательно, в Иерусалим я въезжать не могла.