В центре моего неба – черный глаз. Полусфера, темный прыщ на потолке, который видит и записывает все, что я делаю. Часами, днями, годами он наблюдает, как я сплю, принимаю ванну, читаю, мастурбирую, чищу зубы, заплетаю волосы в косу, танцую, разговариваю сама с собой, пою, царапаю стены и кожу ногтями, бьюсь о стену головой, испражняюсь, одеваюсь.

Это все, что есть на моем небе неизменного серого цвета, – лишь купол камеры. Интересно, почему пауки никогда не ползают туда, почему они не плетут вокруг него паутину.

Пол в моей вселенной такой же, как и стены, – серый бетон, только он слегка скошен к Аттару, где под перфорированной крышкой спрятан водосток.

Клара, русская охранница, вернулась после долгого отсутствия. Я скучала по ней. На самом деле мы почти не разговариваем. Время от времени она говорит мне что-то приятное, и я, в надежде завязать разговор, отвечаю ей. Но чаще всего в ответ – лишь молчание или короткое «не могу говорить». Она все еще пытается достать мне несколько книг о коммунизме. Однажды она вошла в мою камеру, когда я не была прикована к стене, что я восприняла как жест солидарности. Если я не застегну на запястьях наручники, когда раздастся сигнал, Куб наполнится пронзительным громким звуком тревоги, который потом еще долгое время звучит у меня в голове. Когда же я в наручниках, то могу контролировать лишь направление своего взгляда.

Наверное, все то же стремление обрести хоть толику контроля над своим маленьким миром заставляло меня засорять унитаз – я хотела устроить потоп, просто чтобы хоть что-то произошло. Принять решение, разработать план, реализовать его и страдать от последствий. Я сняла рубашку, затолкала ее в унитаз, но он не смывал воду, пока я не вытащила ее обратно, – прямо насмешка какая-то. Я повторила действия, только на этот раз еще и нагадила в унитаз, но вода все равно не смылась. Прождав некоторое время, я почувствовала себя побежденной и вытащила рубашку из собственных экскрементов. Мне пришлось дожидаться Аттара, чтобы постирать ее. Он не приходил довольно долго – несколько приемов пищи и несколько циклов «свет – тьма». Вонь была ужасной. Наконец в туалете спустили воду, и все вернулось на круги своя. Я проиграла.

В этом месте и тело взбунтовалось против меня. Мышцы усохли до такой степени, что, обхватив бедро руками, я могла сомкнуть пальцы. В какой-то момент невыносимо трудно стало даже подниматься с койки. Именно тогда охранники начали выводить меня из Куба, надев на глаза повязку. Первые несколько прогулок были короткими, в сопровождении охранников, пока я не научилась ходить на ощупь самостоятельно. Теперь периодически я выхожу на эти прогулки с завязанными глазами, но никогда не знаю, когда и какой продолжительности будет следующая. Как я уже говорила, это пространство, лишенное времени. Но что я могу сказать наверняка, так это то, что иногда меня выводят на прогулку на улицу, а иногда в какую-то другую камеру. Природный свет и тьма отличаются от света и тьмы в помещениях. Когда я впервые почувствовала солнце на коже, то подумала, что продала бы душу, чтобы ощутить это снова. Но торговать душой не пришлось. Мне позволили снова выйти на солнце. Это восхитительно, даже с завязанными глазами. Однако бо́льшую часть упражнений мы проводим именно в помещении, хотя, признаюсь, меня нервирует мысль, что Аттар может появиться, пока меня не будет.