Это был настоящий город под городом, а под ним, возможно, еще один. И кто знает, сколько их там – этих невидимых миру слоев. Они скрывались здесь веками, а может и тысячелетиями. Спускаясь по веревке за туалетом в салоне, я ожидала, что окажусь в вырытом туннеле, похожем на те, что используют наркоторговцы в Америке, – я видела такие по телевизору. Но то, что открылось моим глазам, было совершенно иным.

Я спустилась первой, сверху Джумана держала фонарь, освещая путь. Через несколько метров я оказалась на земле, дрожа от холода в сырой и темной пустоте. Это был коридор шириной в размах рук. Где-то вдалеке мерцал маленький огонек.

Воздух вдруг стал плотным, едва насыщал легкие – как это обычно бывает, когда его мало.

– Что это за место? – прошептала я Джумане, которая в это время спускалась по веревке.

Джумана спустилась и пошла впереди, показывая дорогу.

– Увидишь, – сказала она.

Из темноты коридора появился Биляль.

– Салам, дамы, – сказал он, проходя мимо нас. Джумана посветила ему фонариком, пока он взбирался по веревке, по которой мы только что спустились. Через несколько минут он вернулся.

– Я закрыл пол за туалетом, – объяснил он.

– Салон ведь закрыт, – напомнила я. – Там никого нет.

– На всякий случай, – ответила мне Джумана.

Пройдя за Джуманой и Билялем около шести метров навстречу мерцающему свету, я оказалась в комнате с тремя арочными сводами. Две массивные колонны поддерживали каменную кладку у небольшого водоема с черной стоячей водой. Все пространство помещения размером было от силы шесть на пять метров. Два батареечных фонарика отбрасывали слабый свет на древние ступени в углу, ведущие вглубь земли, в еще не раскопанную часть. Когда-то здесь кипела жизнь. Я с трудом могла поверить в то, что видела. Когда-то здесь были жилые дома, продуктовые лавки и общественные места. Эта комната была иным миром, миром, сотканным из времени и грязи.

– Салам, я Самер, – произнес бестелесный голос из темного угла. Я обернулась и увидела студента лет двадцати с небольшим, одетого в футболку Бирзейтского университета, который протягивал мне руку.

Я пожала ее, но не назвала своего имени. Я продолжала осматриваться, стараясь видеть не только глазами, но и руками. Стены были липкими, но твердыми на ощупь. Я присела на корточки у бассейна.

– Это нефть? – спросила я.

Джумана усмехнулась, но Самер был достаточно любезен, чтобы ответить на мой глупый вопрос.

– Нет. Это просто очень старая вода, на которую более тысячи лет не попадал дневной свет. Но кто знает? Вдруг это нефть, тогда мы все окажемся в дураках, – сказал Самер.

Я уже подумывала о том, чтобы отомстить Джумане за то, что она смеется надо мной, когда материализовались еще двое мужчин. Они представились как Вади и Фейсал, братья Джуманы. Как мне показалось, они появились из какой-то расщелины в стене, неся пакеты с едой. Однако это оказался проход из другого здания. Самер заговорил тоном экскурсовода, показывая мне комнату, которая была не более нескольких шагов в ширину и длину. Тогда это казалось немного нелепым, но теперь, в Кубе, я понимаю, сколь много может вместить даже такое малое пространство.

– Мы раскопали только то, что нам было нужно, – сказал Самер. – Когда-нибудь мы подключим и археологов… иншаллах. – Он взмахнул рукой в неподвижном, спертом воздухе. – Уверен, за этой комнатой скрывается множество других помещений. Все это может оказаться всего лишь сложноустроенной цистерной. Не знаю наверняка. Но мы обязаны соблюдать осторожность и не проводить раскопки самостоятельно, чтобы не повредить хрупкую летопись прошлого и не обрушить то, что над нами.

Самер продолжал говорить, но мое внимание было приковано к братьям Джуманы. Даже в полумраке было легко заметить, что Вади и Фейсал – близнецы и они не только выглядели одинаково, но и двигались так, словно две волны одного океана. Перед тем как разложить еду, они расстелили на земле клеенчатую скатерть, взявшись за уголки с каждой стороны и присев на корточки с вытянутыми руками, словно они зеркальные отражения друг друга. Один начал доставать из пакетов тарелки с мезе, другой – раскладывать их на скатерти, выстраивая хумус, фуль, лябне, фаттуш и мухаммару двумя ровными рядами, между которыми стояли пластиковые миски с различными видами маринованных овощей и лежали стопки лепешек.

– Тафаддалю, – хором произнесли братья. – Пожалуйста, угощайтесь.

Я была не голодна, и аппетит для пикника в этом душном помещении никак не появлялся. Но все же я села с ними на пол вокруг расставленной еды, осознав, что все это устроено для меня и является одновременно приветствием, извинением и зна́ком доверия, скрепляющим нашу дружбу или общую тайну.

Самер продолжил вполголоса рассказывать мне, как он обнаружил подземелье. Говорил он тоном увлеченного школьника, представляющего доклад. Из того, что мне удалось понять, он начал эти раскопки в подвале своего дома после смерти брата и закрытия университета.

– Брат читал о каком-то древнем поселении и был уверен, что оно находится под нашим домом. Но в нашем-то городе и намека на руины не было, а дом наш стоит аж с пятнадцатого века, – сказал Самер. Они с братом болтали об этом и представляли себе целый подземный город, рассматривая снимки древних подземелий в Стамбуле. – Но я тогда еще не верил, что это может быть правдой, – сказал он.

Остальные в основном молчали, слушая, как Самер рассказывает историю, которую они уже слышали.

– Брат любил читать и учиться. – Самер покачал головой, потянувшись за куском лепешки. – В тот день, когда мы его похоронили, я просто взял кувалду, выдолбил в полу яму и начал копать. Это был способ заглушить боль. А может, я думал, что, отыскав этот древний город, смогу найти и брата.

Новизна подземелья начинала приедаться. Я была одновременно заворожена и взволнована, мне хотелось узнать больше об этом месте и в то же время не терпелось вернуться на поверхность. Я ценила, что меня включили в круг друзей Биляля, но не могла избавиться от чувства, что я здесь чужая.

– Я начал с небольших ручных инструментов, копал прямо вниз. Потом перешел на инструменты со все более длинными ручками. Я импровизировал. Это стало навязчивой идеей, и я никому не говорил как минимум восемь месяцев, пока не пришлось решать, куда девать все эти ящики с грунтом по всему дому.

Я заставила себя поесть, пока Самер продолжал рассказ. Биляль принес свой помятый железный чайник и подогрел воду на переносной плитке на батарейках; он налил нам чай в маленькие стаканчики и первый подал мне, что, я уверена, он хотел сделать в знак признательности, но вместо этого я почувствовала себя гостем в их тайном мире. Я взяла стакан, чувствуя, как в этом замкнутом пространстве между нами увеличивается дистанция.

– Мне нужно было хоть что-то сделать, – сказал Самер, широко распахнув глаза.

Я отхлебнула чай, ощутив вкус шалфея. Большинство людей добавляют в чай мяту, но Биляль, как и я, предпочитал шалфей. Я улыбнулась этой мысли, а Самер воспринял это как реакцию на историю, которую он рассказывал.

– Повсюду были коробки с землей, – повторил он, уставившись на стакан с чаем. – Там, где я впервые начал раскопки, образовалась яма шириной с мой рост. Это было безумие. Мне даже казалось, что я схожу с ума. Я должен был либо рассказать кому-нибудь, либо засыпать ее.

Но он не прекращал копать, спускаясь в яму по веревке. Она была уже несколько метров глубиной. Как-то ночью он услышал, как срывается грунт. Дно обрушилось, и он полетел вниз.

– Это был настоящий кошмар. Я думал, что дом рушится и мы все будем похоронены заживо, – сказал он, наконец отхлебнув чаю.

– А как же твоя семья? Они не слышали шума? – спросила я.

– Они привыкли, что я что-то строю. Самой большой проблемой была пыль, но я купил очиститель воздуха и включал его постоянно, – сказал Самер. – Я не сомневаюсь, что эта комната ведет в другие помещения под другими домами. Кто знает, насколько огромно это пространство? Его построили наши предки. Я верю, что они сейчас здесь, чтобы помочь нам.

Оставался еще вопрос о вырытой земле в коробках. Самер мог не встречаться с семьей благодаря отдельному входу в подвал, но с прохожими было сложнее. Если бы он взял с собой только одну коробку, это могло привлечь любопытных, которые бы предложили помочь; наличие нескольких коробок привлекло бы внимание израильских солдат.

В течение следующего месяца Самер исследовал небольшую пещеру. Это была чистая удача, что он копал как раз над пустым пространством, в котором находилась цистерна. Он был уверен, что есть смежные комнаты и самым простым способом копать было расчищать рыхлую землю в сторону салона Джуманы. Несколько месяцев он работал в этой пещере, и его догадка подтвердилась: узкий проход вел в еще одно пространство прямо под салоном.

Самер знал Джуману еще с детства, потому что часто играл с ее братьями, Вади и Фейсалом. Хотя мальчики отдалились друг от друга после того, как Самер поступил в университет, они снова сблизились, когда брат Самера принял мученическую смерть и близнецы пришли выразить соболезнования. Отец близнецов также был убит израильскими солдатами, и сами они порознь провели некоторое время в израильских тюрьмах. Их дружба возродилась и пустила корни на почве общей скорби по принявшим мученическую смерть, когда боль утраты смешивается с гордостью, решимостью, жаждой мести и духом товарищества.

Доверие было не единственной причиной, по которой Самер решил рассказать свой секрет Вади и Фейсалу: близнецы работали на стройке, и у них был большой пикап. Их семье принадлежал близлежащий холм, покрытый с одной стороны лесом, а с другой – фермерскими угодьями, а через салон их сестры можно было попасть в секретное подземелье другим путем.

Вади и Фейсал подхватили рассказ:

– Мы испытывали одновременно и восторг, и страх. И сразу подумали: вот Джумана бы точно знала, как поступить, – рассказали братья, с легкостью подхватывая реплики друг друга, точно в словесной эстафете.

– Нам ничего дельного не шло на ум, – сказал Вади.

– И тогда мы решили, что без Джуманы не обойтись, – заключил Фейсал.

Самер не думал ни о чем, кроме самого процесса копания. Вади и Фейсал могли исполнить план, но не придумать его. Это была задача для Джуманы. Она была старшей сестрой, которая о них заботилась, их единственным родителем после смерти отца, а также близкой подругой детства Биляля и Гассана.

– Они сказали, что хотят установить в салоне новую ванную, – вмешалась Джумана, скривив губы в сторону братьев. – Я месяцами умоляла их что-нибудь починить. А тут вдруг они созрели для капитальной переделки. – Теоретически Джумана обращалась ко мне, но она ни разу не посмотрела в мою сторону, переводя взгляд с братьев то на стакан с чаем, то на еду, то на Биляля. – Я догадывалась, что они что-то замышляют, но такого… даже представить не могла. – На этих словах она обвела взглядом стены.

Мое тело дергалось, требовало движения. Подчиненное своей логике – естественным импульсам, – оно предательски выдавало бурлящие внутри эмоции. И решимость, с которой я старалась держать себя в руках, лишь бы не показать смятение, меня изматывала.

– Мы договорились вытащить все из ванной и слегка расширить пространство комнаты, – сказал Вади, описывая, как они вымеряли нужное место для подкопа – угол подземной комнаты прямо над точкой рядом с нынешним туалетом.

Им удалось вывезти грунт в багажнике пикапа за двенадцать рейсов, не вызвав подозрений.

– А как насчет соседей и шпионов? – спросила я.

– Народ интересовался, да. И мы знали, что среди них наверняка есть шпионы и коллаборационисты. Поэтому первым делом мы прорыли проход, а затем скрыли его за стенкой. Потом уже позвали соседей посмотреть, как продвигается ремонт салона, как будто нам нечего было скрывать.

Я повернулась к Джумане, заставляя ее посмотреть на меня.

– Неужели у тебя не возникло и тени подозрений?

– Конечно, подозрения были. В конце концов, я захотела узнать, почему простой косметический ремонт ванной комнаты, о котором я просила, превратился в расширение пространства помещения, установку встроенных шкафов и полок, почему они работали допоздна, почему им помогал Самер, наш сосед, и почему вдруг они взялись переделывать и другие помещения салона, – поделилась она, смеясь.

– Мы попытались продумать, как рассказать ей об этом, но в тот момент даже не знали, с чего начать, – сказал Вади. – Вместо этого решили просто показать ей.

Привлечь Биляля к сотрудничеству предложила уже Джумана. В то время Гассан находился в тюрьме, отбывая административный арест.

– Мы выросли вместе, – сказала Джумана, на этот раз смотря мне в глаза. – Я доверяла ему, и он был единственным знакомым мне человеком, который мог помочь нам разобраться в этом и подсказать, что со всем этим делать.

Несмотря на проделанную работу по раскопкам и рытью потайных ходов, они не слишком задумывались о том, как это можно использовать.

– По крайней мере, здесь можно было бы спрятаться, если кому-то из нас понадобилось бы исчезнуть, – сказала Джумана. – Но Биляль предложил использовать помещение как хранилище оружия. Учитывая постоянные рейды солдат по домам и количество двойных агентов, от израильских военных трудно что-либо скрыть. – Джумана снова посмотрела на Биляля.

Ощущение небезопасности – и, вероятно, ревность – переросло в нетерпение. Каждый взгляд, которым они обменивались, отражал их родственные и дружеские связи, семейные истории, отпечатки общественных и политических событий, общие стремления и секреты. Чем больше они говорили, тем больше я раздражалась и тем чаще в моей голове звучал вопрос: что я здесь делаю?

Они рассказывали истории о людях, у которых нашли хранившееся оружие. Я начала чувствовать себя так, будто у меня клаустрофобия, и мне захотелось уйти. Мои мысли перенеслись в Амман. Мне стало интересно, что делает мама. Как здоровье ситти Васфии? Я не могла понять, почему Джехад не сказал мне, что поддерживал связь с Мухаммадом. Я скучала по брату. Ощущение, что я чужая среди этих людей, вызвало во мне тоску по дому. Почему я все еще здесь, с людьми, которые шпионили за мной, которые вторглись в мою личную жизнь, досконально изучили и проанализировали мои мысли и действия? Биляль больше не казался мне знакомым, и я услышала в голове голос Умм Бурак: «Не доверяй мужчинам».

– …и именно поэтому нам нужна твоя помощь, Нахр, – сказал Биляль.

– Ч-что? – Я вынырнула из своих размышлений.

– Ты единственная, кто может въехать в Иерусалим. Ни у кого из нас нет разрешения на въезд. Кроме того, нельзя, чтобы нас остановили в машине с желтыми номерами, – объяснил Биляль.

Одной из первых вещей, которые я узнала, приехав в Палестину, было цветовое деление номерных знаков. Белые номера выдавали палестинцам, которым было разрешено передвигаться только по нескольким дорогам, в основном грунтовым и не связанным между собой. Желтые номера были для граждан Израиля, некоторых палестинцев с иерусалимскими удостоверениями личности и туристов. С желтыми номерами можно было путешествовать куда угодно, и, поскольку у меня была туристическая виза, мне разрешили въехать в Иерусалим. Биляль подумал, что кто-то допустил техническую ошибку, поставив штамп об общей туристической визе в моем иорданском проездном документе, потому что даже по туристическим визам, выданным специально для Иордании и Египта, въезд в Иерусалим может быть запрещен.

– У меня есть контакт в Израиле. Он русский и будет продавать нам оружие, но не рискнет провозить его через контрольно-пропускные пункты. Мы должны перевозить его сами, – сказал Биляль уже мягче.

– Ты ненормальный. Я не могу быть торговцем оружием! – запротестовала я.

– Пожалуйста, просто выслушай нас, Нахр, – взмолился Самер. – Теперь ты одна из нас и…

– Я не понимаю, что это значит, – сказал я.

– Довольно! – Биляль поднял вверх ладони. – Давайте все сделаем глубокий вдох и перестанем повышать голос.

Самер извинился.

– Я просто пытался сказать, что мы тебя прикроем. Что бы ни случилось, мы не позволим тебе взять вину на себя. Мы поклялись в верности каждому, кого приводим в это пространство, и ожидаем того же. Мы также собрали деньги, чтобы заплатить тебе.

– В этом нет необходимости, потому что я не собираюсь перевозить оружие и попадать в какой-нибудь еврейский ГУЛАГ.

– Прости, Нахр. Мы совершили ошибку. Я помогу тебе подняться по веревке обратно, – сказал Биляль. Меня удивило, насколько больно было слышать, что он совершил ошибку, выбрав меня или доверившись мне. Когда я встала и повернулась, чтобы уйти, шепот Джуманы эхом разнесся по комнате:

– По крайней мере, это приличный способ зарабатывать деньги.

Я не знала, насколько далеко расползлись слухи. Когда я приехала в Палестину, то сказала себе, что не буду об этом думать. Но вот я столкнулась с этим лицом к лицу в этом странном месте, и мне было не все равно. То, что Биляль думал обо мне, имело значение, как бы я ни убеждала себя в обратном.

Биляль повернулся к ней раньше, чем я. Ее братья тоже. На их лицах читались шок и растерянность.

– Что ты сказала? – В тоне Биляля слышалась ярость. Я видела, что его реакция ошеломила ее. Она быстро покачала головой, словно пытаясь стереть из памяти последние несколько секунд.

Они знали.

Я медленно и уверенно прошла мимо Биляля к Джумане, чувствуя, как меня трясет от холодной ярости. Джумана попыталась извиниться, но я приложила палец к губам:

– Ш-ш-ш.

Ощущение неприкаянности, неуверенность и одиночество, которые я испытывала, усилили холод в моем голосе – спокойном, низком и размеренном.

– Мне наплевать, что ты обо мне думаешь или что, как тебе кажется, ты знаешь обо мне или о приличиях, раз уж на то пошло. Ты ведешь себя будто какая-то революционерка только потому, что нашла гребаную дыру в земле. Ты думаешь, что освободишь Палестину, привилегированная дура? Или, может быть, ты просто хочешь произвести впечатление на Биляля. Может быть, ты думаешь, что намного лучше меня. Что у тебя есть право оскорблять женщину, которую ты считаешь недостойной себя.

Ее лицо изменилось. В мягком свете нашего первобытного антуража она выглядела более уязвимой. Но я говорила не только с ней или о ней. Что-то внутри меня раскололось. Мои мысли и раны облеклись в слова.

– По-настоящему революционная идея – это осознать наконец, что твое мнение о том, с кем и почему трахаются другие люди, никому на хрен не нужно. Мы же сейчас именно об этом, не так ли? – Я пришла к этой мысли, когда впервые встретила Мухсина, но не задумывалась по-настоящему, что это значит лично для меня. Сейчас я говорила, а все внутри отравлял стыд, я чувствовала себя ничтожеством и в то же время напускала браваду. Мои истинные чувства прорвались наружу, отчего всего на мгновение лицо исказилось, и я была рада полумраку и теням, которые скрывали предательство моего тела. И все же сильнее всего было ощущение свободы, которое крепло с каждым произнесенным словом, и я не в силах была остановиться.

– Эти несчастные беженки из Ирака и Эфиопии, о которых ты любишь говорить с такой горячностью ярой феминистки, – знаешь, чем они занимаются в Аммане? Они продают своих дочерей и сыновей. Честь – непозволительная роскошь, когда у тебя нет ни средств, ни крова. – Мои ноги задрожали, стоять на месте ровно удавалось с трудом, а голос начал срываться от сдерживаемых слез. – Не всем нам так повезло – получить хорошее образование и унаследовать то, что позволяет жить хоть с какой-то долей достоинства. Существовать на своей земле, в лоне своей семьи и своей истории. Знать, где твое место в этом мире и за что ты сражаешься. Иметь, черт возьми, хоть какую-то ценность. – Я наклонилась к ее лицу почти вплотную. Я хотела, чтобы она почувствовала запах моего дыхания. – У некоторых из нас, мадам Приличие, в конечном счете не остается другого выбора, кроме как трахаться. Ради. Денег. – У меня закружилась голова. Я подумала, что упаду в обморок.

Джумана заплакала, что одновременно удивило меня и вызвало отвращение. Я ожидала, что она начнет защищаться и выпалит: «Шлюха!» Но она испытывала чувство вины и стыда. Я проглотила подступившие к горлу слезы, повернулась и вышла в коридор, держась за стену, чтобы не упасть. Биляль освещал мне путь и открыл люк в ванную. Он попытался заговорить, поймать мой взгляд, утешить. Но я была тверда как камень. У меня тоже было разбито сердце, и я оттолкнула его. Никто не судил меня строже, чем я сама.

* * *

Я собрала вещи. Обретенное чувство принадлежности к этим людям казалось иллюзией. Палестина была миром моей матери. Местом из рассказов ситти Васфии. Я больше не нужна была Палестине, а она – мне. Я снова была неприкаянной и уязвимой, чужой в месте, которое казалось мне домом. Нуждаясь в якоре и твердой почве под ногами, я не знала, что еще делать, кроме как вернуться в Амман. Но мне пришлось задержаться еще на пару недель, чтобы получить документы о разводе, и я провела это время с хаджей Умм Мухаммад – работала в саду, готовила, кормила цыплят, смотрела ее любимые мыльные оперы, молилась и разговаривала. Биляль не появлялся до позднего вечера.

Хаджа Умм Мухаммад пыталась убедить меня остаться.

– Ты заставила меня полюбить тебя, а теперь уезжаешь. Не поступай так со старой женщиной. Это твой дом, – сказала она. Мне было интересно, знает ли она. Просила бы меня остаться, если бы узнала.

Через две недели свидетельство о разводе было готово. Утром я обнаружила его на столе. На сложенных вещах Биляль оставил для меня письмо.

Дорогая Нахр!

Я знаю, что никак не могу убедить тебя остаться, но это все, о чем я могу мечтать. Палестина – твой дом, даже если ты решишь не жить с нами.

Я хотел бы поговорить с тобой. Боюсь, ты сделала несколько ложных предположений. Мне больно, что они останутся с тобой. Ради нашей дружбы, пожалуйста, удели мне время, прежде чем уйдешь? Есть некоторые вещи, которые ты имеешь право знать, секреты, которые я хранил слишком долго. До захода солнца я буду со стадом на холме. Я буду ждать на нашем месте, надеясь, что ты придешь.

Глаза зацепились за фразу «наше место». Теперь, в Кубе, в этой комнате вечного полудня, я размышляю, почему эти слова так тронули меня. Неужели я так нуждалась в каком-то месте? Пространстве – и физическом, и душевном, – где я была бы своей? Или, может быть, больше всего меня тронуло осознание того, что на этой планете есть маленький уголок только для нас с Билялем, для нашей «любви». С любовью, Б.

Я шла в своих бело-зеленых кроссовках – теперь грязных и изношенных за месяцы хождения по этой местности – к поляне, где мы с Билялем впервые пили чай и ели бизир, когда я карабкалась сюда на каблуках. С тех пор мы провели здесь много часов вместе – бродили вокруг, собирали дикий тимьян, дремали. Тишина того первого дня уже стала далеким воспоминанием, постепенно сменившись стуком отбойных молотков, гулом взбиваемого цемента и скрежетом сверл в растущем поселении неподалеку. Но израильтяне не работали в шаббат, и в тот день холмы полнились тишиной. Впереди под старой оливой я увидела Биляля с книгой, его голова мирно лежала на животе спящей овцы – симбиоз человека и животного в совершенстве лени.

Овцы услышали меня первыми, и несколько из них поднялось на ноги. Биляль закрыл книгу и встал. Джандаль, добрый пастух, стоял по другую сторону дерева. Он поприветствовал меня:

– Салам, ситт Якут! Большая честь видеть вас. В вашем присутствии земля становится светлее.

Я не стала его поправлять, особенно после того, как лесть продолжилась:

– Твое имя, Якут, свидетельствует о твоей уникальности.

– Пусть Бог всегда хранит тебя в добром здравии, брат Джандаль. Ты тонко чувствующая и добрая душа, – ответила я, и он, извинившись, пошел дальше вверх по склону холма.

Биляль расстелил плед на земле рядом с собой.

– Я рад, что ты пришла. – На этот раз передо мной был Биляль-неуклюжий-жизнелюбец. Тихий-читатель. Биляль-предающийся-лени-в-компании-овец.

– Спасибо за документы, – сказала я.

– Мы всё еще семья, развод не имеет значения. Пожалуйста, присядь. – Он указал на плед.

– О чем ты хотел поговорить? – Я опустилась рядом с ним.

– Не спеши. Сначала чай. – Он указал на свой кособокий чайник, греющийся над тлеющими углями. Судя по состоянию костра, Биляль был на месте уже порядочно времени. Он достал из рюкзака второй стакан для чая, и мы совершили ритуал, миллионы раз повторявшийся на протяжении веков в этой части света. Поставить горячий чайник на открытый огонь, добавить чай и листья шалфея, ложечку меда или сахара, разлить по стаканам, вдохнуть теплый пар, клубящийся над стаканом, отхлебнуть немного, ощутить, как горячая жидкость стекает по горлу внутрь. Сладкий мятный горячий чай с шалфеем согрел меня изнутри. Мне нравилось просто сидеть там, в великолепном спокойствии холмов, где тишина усиливалась успокаивающими звуками – шелестом ветра в ветвях деревьев; жеванием, блеянием и сопением овец; мягким потрескиванием огня; едва различимым дыханием Биляля. Я поняла, как сильно полюбила эти холмы; как глубоко укоренилась в этой земле. Суматоха прошедших дней рассеялась. Биляль снова привел меня в это особое место, где я могла глубоко дышать, лежать на земле, позволить рою хаотичных мыслей, сталкивающихся в голове, отступить.

Он попытался заговорить, но слова шли с трудом.

– Ну говори уже, что бы это ни было, – сказала я.

Он прочистил горло.

– Я догадывался о том, что говорила Джумана. Слухи ходили задолго до твоего приезда. Но я хочу, чтобы ты знала: мы никогда так о тебе не говорили.

Я пыталась произнести хоть что-нибудь, что угодно, что сгладило бы неловкость разговора.

– Дай мне закончить, – сказал он, потирая бровь: признак того, что ему тоже неловко. – Я все никак не могу перестать думать о том, что ты сказала Джумане. Это все крутится и крутится у меня в голове, и с каждым разом я все больше проникаюсь к тебе уважением. Мне так много хочется сказать тебе, но все это сейчас смешалось и увязло у меня во рту. Есть кое-что, о чем я хотел бы тебе рассказать. – Он посмотрел в сторону, отхлебнул чая и продолжил: – То, как ты живешь в нашей культуре, без извинений и стыда, даже если с грустью, делает тебя необыкновенной и особенной, Нахр. Ты больше, чем кто-либо из нас, революционерка, и ирония в том, что ты этого даже не замечаешь, – сказал он.

Настоящая ирония, подумала я, заключалась в том, что только в тот момент, когда я была с ним, когда он по-настоящему видел и ценил меня, я не чувствовала стыда.

– После того как Мухаммад бросил тебя, люди начали судачить. Но мать положила этому конец. Не знаю, что она услышала, но ее реакция была яростной. Она объявила, что никогда не появится там, где о тебе распускают сплетни, и что тем, кто это себе позволяет, дорога в ее дом закрыта. Это был последний раз, когда я слышал такие разговоры о тебе, пока Джумана не…

Радушие и любовь хаджи Умм Мухаммад тронули меня, но я не хотела заводить этот разговор с Билялем. Два козленка, играя в догонялки, чуть не упали в яму для костра. Биляль попытался оттолкнуть их и опрокинул чайник.

Словно прочитав мои мысли, он сказал:

– Извини. Это даже не то, о чем я хотел поговорить. Я хочу рассказать тебе о Тамаре.

– А что с ней? – Я напряглась, услышав это имя.

– С ним. – Биляль не сводил с меня пристального взгляда. – Тамара – вымышленное имя. Итамар – настоящее, это мужчина… Вот что я хотел тебе рассказать. Реальная история, из-за которой мой брат попал в тюрьму, а затем уехал в Кувейт; из-за которой он стал коллаборационистом.

Мое тело отреагировало само по себе, помимо моей воли. Оно тут же обмякло от облегчения, услышав то, что уже знало. Телу отказ Мухаммада был понятен без слов. Оно осознало, что соблазнить его было невозможно. В то же время мой разум захлестнули болезненные воспоминания – о том, как я пыталась и терпела неудачу за неудачей в попытках стать желанной; о постоянном унижении моего достоинства; об ощущении провала и о заглушающей все заброшенности. Я была сбита с толку слезами Джамиля, человека, которого я считала просто близким другом Мухаммада в Кувейте. Но мое тело знало. Тогда у меня скрутило живот. И теперь я поняла. Мухаммад использовал меня. Он ограбил меня. Он был моим первым насильником, а не тот мужчина на пляже. И в то же время он был коллаборационистом, насильником другого рода.

– Хабибти, ты в порядке? – спросил Биляль.

Биляль назвал меня хабибти.

– Конечно. Я всегда в порядке, – сказала я.

Как рассказал Биляль, они познакомились на программе, которая объединяла израильских и палестинских подростков, когда они учились в средней школе. Итамар был иракским евреем. Даже в далекие семидесятые западные благодетели пытались свести палестинских и израильских детей вместе, словно наше положение – это всего лишь конфликт двух равных сторон, что не могут поладить, а не гребаный колониальный проект.

Он замолчал, раздраженный, что снова ушел от главного.

– Боже, я пытаюсь сказать тебе что-то личное, но все это звучит как политическая лекция. Иногда мне кажется, что я даже не знаю, как вести нормальный разговор.

Я вложила свою ладонь в его и нежно сжала ее. Мы и раньше держались за руки, но в этот раз касание казалось физически и эмоционально интимным. Два козленка остановились как вкопанные, а затем издали забавные звуки, как будто говорили о нас. Мы с Билялем рассмеялись и прислонились спиной к стволу дерева, все еще переплетая пальцы.

– Этот школьный лагерь изменил Мухаммада, – сказал Биляль. – Мне было всего двенадцать, но я понял, что он не такой, как все. Он был отстраненным, все время пропадал где-то, а когда появлялся, то просто играл на уде или писал что-то в дневнике.

Биляль нашел дневник и прочитал его, как сделал бы любой любопытный младший брат. В нем говорилось о любви и тоске по Тамаре.

– Он отметил в своем дневнике, что Тамара хорошо говорит по-арабски, что показалось мне странным, но тогда я не придал этому особого значения. Они оба играли на уде и сошлись на почве общих интересов, – сказал Биляль.

Мухаммад и Итамар были застенчивыми и неловкими, в лагере от всех держались особняком. Ребята шептались и выдумывали всякое, но общая неприязнь их только сблизила.

– Он написал об этом. Мне было так любопытно узнать об этой девушке, Тамаре.

В какой-то момент Биляль заподозрил своего брата в коллаборационизме.

– Я наблюдал странное взаимодействие между ним и солдатом на контрольно-пропускном пункте. Все выглядело так, будто они знакомы, это читалось в их взглядах… как будто мой брат был зол, а солдат извинялся.

Но до того рокового дня, который определил течение всех наших жизней, оставалось еще два года.

– Мы с Мухаммадом отдалились друг от друга, – сказал он. – Я заканчивал среднюю школу, собирался поступать в университет и активно участвовал в деятельности сопротивления. Большинство из нас хотели присоединиться к ООП. Мы только об этом и говорили. Только так мы чувствовали себя настоящими мужчинами. Мы думали, что через несколько лет освободим Палестину. Мой брат уже учился в университете и работал в ресторане в Иерусалиме. Тогда Иерусалим еще не был закрыт для нас. Я полагаю, он также планировал увидеться с Итамаром. Знаешь, даже когда они были вместе, они все равно называли друг друга Тамара и Делайла – это прозвище моего брата.

– Откуда ты знаешь? Я имею в виду, что он собирался встретиться с Итамаром?

Биляль вспомнил стихийные акты сопротивления, которые предшествовали интифаде.

– Сначала я просто участвовал в уличных демонстрациях. Позже занялся более тщательным планированием. Об этом знали только мои товарищи. Мы регулярно устраивали диверсии на грузовых автомобилях и военной технике, пробивая шины гвоздями. В какой-то момент мы вывели из строя всю электрическую сеть в жилом квартале.

– Но какое это имеет отношение к Мухаммаду и Тамаре, то есть Итамару?

– Однажды я решил проследить за Мухаммадом. Мне нужно было убедиться, что он не коллаборационист. Это было непросто, потому что он поехал сначала на одном такси, потом пересел в другое, а затем отправился в лес пешком. Но у меня получилось, и когда я подошел достаточно близко, то увидел его с израильским солдатом – тот еще был в форме. Я был еще молод и достаточно наивен, чтобы не понимать смысла того, что видел. – В голосе Биляля слышалось явное отвращение. Я могла только догадываться о причине.

Биляль выдохнул облако сигаретного дыма и смотрел, как оно рассеивается.

– Затем я услышал смех и хлопки. К ним подошли двое других солдат. Они остановились рядом со мной, но не заметили, как я спрятался. Мое сердце быстро и сильно забилось. У меня был ханджар[2], и я тихонько вытащил его на изготовку. Один из смеющихся солдат сфотографировал брата с Итамаром полароидом, застав их врасплох. В этот момент я не раздумывая прыгнул и ударил этого солдата кинжалом, лезвие ханджара прошло сквозь его шею и вышло наружу. Раздались два выстрела. Я думал, что погиб, но остался стоять на месте. Пистолет Итамара был направлен на меня. Мой брат повалил его на землю, и раздался еще один выстрел. Затем все стихло. Двое смеющихся солдат лежали у моих ног, один был застрелен, другой умирал от удара кинжалом. Мой брат и Итамар тоже лежали на земле, оглушенные. Итамар заплакал. Я просто застыл, словно душа отделилась от тела, пока мой брат не крикнул: «Беги! Беги скорее!» Так я и сделал, не оглядываясь, не осознавая, что все еще держу в руке ханджар и что моя одежда в крови, пока не наткнулся на трех женщин, которые пекли хлеб на табуне. Они увидели меня, и на мгновение мы все застыли от ужаса.

Биляль быстро и глубоко затянулся последней сигаретой, его правая рука дрожала.

Он не понял, узнали ли его женщины. Они состояли в клубе вышивальщиц, который объединял шесть деревень. Его мать основала его двумя годами ранее, и женщины собирались раз в месяц, часто в доме хаджи Умм Мухаммад. «Ты сын Зарифы, да?» – наконец спросила одна из них.

– Я испытал облегчение и ужас от того, что они узнали меня, – сказал Биляль. – Я упал на землю, рыдая, но не мог рассказать им, что произошло. Я и сам не понимал до конца.

Тогда я впервые услышала, что хаджу Умм Мухаммад зовут Зарифа. Оно означает «очаровательная». Какое красивое имя, подумала я.

Одна женщина спросила, кого он зарезал – животное или человека.

– Я сказал правду, и они спросили, был ли этот человек палестинцем; был ли это мужчина или женщина; был ли этот человек жив или мертв. Я произнес слово «солдаты», и они больше ни о чем не спрашивали, – сказал Биляль. Вместо этого они предложили ему старую черную футболку, которую одна из женщин приготовила на тряпки. Он надел ее поверх своей окровавленной рубашки. Женщины собрали готовый хлеб и сырое тесто, накинули на Биляля платок и отправились пешком в свою деревню, где помогли ему привести себя в порядок, постирали его одежду, дали ему чистую, а когда стемнело, посадили его в такси и отвезли в деревню к матери. Нагрузив его пакетами с фруктами, овощами и свежим хлебом, они попрощались с ним на глазах у водителя, как будто он провел с ними весь день, выполняя поручения своей матери. Его мокрую одежду затолкали на дно пакетов с едой.

– Было уже поздно, когда я вернулся домой. Мать волновалась, что меня забрали военные. – Биляль втянул воздух сквозь зубы. – Йимми просто поцеловала меня и начала возносить благодарность и дуа Богу, более истово, чем обычно. Как будто она знала, что что-то не так.

Перед глазами тут же всплыла дуа хаджи Умм Мухаммад: «Да благословит вас Бог, мои сыновья. Да хранит Он вас всегда. О Господь, присмотри за моими мальчиками. Убереги их путь от зла…» Я слышала, как она ежедневно молила небеса о своих сыновьях и обо мне. «Дуа матери драгоценны для ушей Господа», – говорила она.

Мухаммад уже был дома. Биляль нашел его в долине, на склоне ближайшего холма, он стоял рядом с металлической бочкой, из которой вырывались языки костра.

– Я подошел к нему. Он повернул ко мне лицо, наполовину освещенное языками пламени. Мы долго смотрели друг на друга. Мы ничего не говорили, но при этом общались друг с другом. – Биляль прижал руку к сердцу. – Затем он потянулся к свертку с одеждой в моей руке и сказал, что свою уже сжег.

Я хотела услышать продолжение, но небо вокруг нас потемнело. Джандаль окликнул овец, и они поднялись, спеша на голос своего пастуха.

– Я каждый раз поражаюсь, когда вижу это. – Биляль наблюдал за стадом. – Овцы почти слепы, но они могут различать звуки. Голос Джандаля – их защита. Они всегда пойдут к нему. Я мог бы позвать их так же, но они бы не откликнулись.

Биляль начал собирать вещи. Я часто видела, как он это делает, и мое сердце заныло при мысли, что этот раз будет последний.

То, как он созерцал пейзаж, выполняя банальные задания, было своего рода ритуальным прощанием. Его взгляд скользнул по каменистым холмам, по постройкам вдалеке, и он глубоко вздохнул, свернув одеяло, протерев чайник и затушив угли пригоршнями земли – наблюдая, как последние клубы дыма поднимаются и растворяются в воздухе.

Знакомое чувство одиночества и потерянности, неуверенности в завтрашнем дне вернулось ко мне вновь, напомнив о том пространстве под землей. Только бахвальство и гордость скрывали растущее во мне чувство покинутости. Но теперь меня поглотила боль Биляля – груз вины, который он, вероятно, тащил на себе, то самое бессилие, которое он, как я знала, чувствовал, видя эти поселения, те страдания из-за брата, матери, лет, проведенных в тюрьме, пыток, невозможности свободно передвигаться, учить или заниматься своим ремеслом. Мне хотелось заключить его в объятия и все исправить. Но все, что я могла сделать, – это помочь донести стаканы с чаем, когда мы пожелали Джандалю спокойной ночи.

По дороге домой мы больше не говорили о Мухаммаде. Вместо этого Биляль по пути делал свои обычные ботанические разъяснения:

– …а это дикий венерин волос, кузбарат аль-аджуз, – сказал он.

– Да, я знаю. Я помогала тебе его собирать! Как быстро ты забываешь о моем труде, – съязвила я.

Он рассмеялся и повернулся ко мне.

– Пожалуйста, не уезжай, Нахр.

Я ничего не ответила, только улыбнулась и продолжила идти вперед.

– По крайней мере подумай о том, чтобы вернуться. Это твоя страна, и тебе всегда рады в нашей семье.

Мое решение уехать было принято на ясную голову. Мне нужно было немного отвлечься, чтобы осмыслить события и откровения последних дней. Полагаю, я всегда подозревала, что Мухаммад – другой, но теперь это стало реальностью. Что мне никогда не приходило в голову, так это то, что на самом деле он не убивал тех солдат, а сел в тюрьму, чтобы защитить своего младшего брата. И снова я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. Мне нужна была устойчивость чего-то реального и знакомого. Я знала, что в этой истории пряталось что-то еще, но прежде всего мне нужно было побыть со своей семьей, почувствовать объятия моей матери.

– Я знаю, ты не хочешь этого слышать, но Джумана искренне сожалеет. Она умоляла убедить тебя позволить ей извиниться лично, – сказал Биляль, прерывая мои размышления.

– Нет.

– Ладно. Настаивать не стану. Но ты нужна здесь, тебя любят и ценят. И так будет всегда. – Этими словами Биляль вернул меня к жизни.

Я все ему рассказала, и он все равно принял меня и, возможно, полюбил. Но то время под землей и правда о Мухаммаде что-то сломали в наших отношениях. Мне пришлось уехать, хотя я знала, что в Аммане у меня нет будущего.

На следующий день я попрощалась с семьей Мухаммада и направилась к пограничному переходу на мосту Алленби, ведущему в Иорданию. За те три часа, что я провела на израильском «выездном допросе», – что я делала в «Израиле»? куда я ездила? с кем я встречалась? как зовут мою мать? моего отца? из какого я клана? где я родилась? что я читаю? какую музыку слушаю? – я не могла думать ни о чем другом, кроме как о Биляле, представляя, как возвращаюсь назад и бегу в его раскрытые объятия.