Мне сказали, что у меня могут возникнуть трудности с израильскими пограничниками при переходе через Иордан в Палестину, но все оказалось проще, чем я ожидала. Меня допросили. Прошерстили базу данных. И еще раз. Они не приняли палестинское удостоверение личности, которое Джехад с таким трудом восстановил, потому что его не было в их системе. Они сказали, что это не редкость, потому что после подписания соглашений в Осло для обновления в их системе требуется время. Через несколько часов в моем иорданском паспорте красовался штамп с трехмесячной туристической визой. Одна из моих допросчиц, чья жажда власти проявлялась в неудержимой и совершенно неприкрытой манере помыкать мной, указала на мой полный живот и спросила: «Ждете ребеночка?»

Сука.

В общей сложности меня продержали там шесть часов. Может быть, это было озарение или далекий зов моих предков – но, оказавшись по ту сторону контрольно-пропускного пункта, я почувствовала не просто облегчение, а нечто большее: будто вернулась туда, где должна быть. Тот же ландшафт, те же холмы, тот же воздух, но, перейдя Иордан, я оказалась в совершенно ином мире, ничего общего не имевшем с Иорданией. Стоило отойти от оживленной толкотни – машин, такси, солдат, тележек, – как меня накрыла абсолютная тишина. Мой взгляд скользил по необъятным просторам, где холмы перетекали в небосвод. Образы сгущались во мне, и воздух входил в легкие медленнее, тяжелее. Воспоминания о поездках с баба в детстве; рассказы ситти Васфии об Айн-ас-Султане; истории мамы, баба, соседей и друзей о Хайфе. Даже те, что, как мне казалось, я вытравила из памяти, затерла, предала забвению. Они явились мне – все без исключения, – приняв в объятия нашего общего изгнания из этого места, куда устремлены все наши сказания и откуда они возвращаются вновь. Здесь начиналась наша история. Здесь родились наши песни и были похоронены наши предки. Азан звучал с невидимых минаретов. Он пронесся сквозь меня, отчего я почувствовала, как поднялись волоски на руках, затем закрыла глаза и вдохнула призыв к молитве полной грудью.

Передо мной возник мужчина.

– Салам, Якут.

Я, конечно, знала, кто он. Мы созвонились накануне, и он сказал, что встретит меня. На его морщинистом лице явственно проступали возраст и усталость, что резко контрастировало с его юношескими фотографиями, которые я видела много лет назад. Полагаю, он тоже узнал меня по фотографиям и, возможно, подумал обо мне то же самое. Так мы и стояли в неловкой паузе, осознавая, что между нами есть что-то общее.

– Привет, Биляль, – сказала я. – Зови меня Нахр.

– Аль-хамду ли-л-Лях ас-саламе, Нахр. – Он улыбнулся, забирая мои сумки, и мой взгляд упал на его загорелую волосатую руку, высунувшуюся из-под закатанного рукава белой льняной рубашки. Он был похож на Мухаммада выразительным подбородком и резкими смуглыми чертами, но был стройнее и выше. – Мама ждет не дождется встречи с тобой и, конечно, настаивает, чтобы ты гостила у нас, – сказал он.

Я знала свою свекровь только по телефонным разговорам и должна была впервые увидеться с ней, приехав получать развод. Она была почти слепой и обладала безграничной щедростью и добротой, которые часто сопутствуют слепоте, как будто любовь человека к миру возрастает по мере того, как способность видеть его уменьшается. Вспомнилось, как мы сразу нашли общий язык за телефонными разговорами много лет назад, и я пожалела, что не навестила ее раньше.

На ней был украшенный вышивкой черный сауб и черный хиджаб как символ постоянного траура по своему мужу и, как сказали бы некоторые, по своему старшему сыну Мухаммаду, хотя он был еще жив. Она приготовила мсахан к моему приезду. Возможно, она знала, а может, это было простым совпадением, но мсахан – мое любимое блюдо. Я почувствовала этот запах, как только мы с Билялем вошли в дом – скромное каменное строение, непринужденно притулившееся на холме, что характерно для палестинских деревень, с полами, выложенными гранитом из близлежащих карьеров Аль-Халиля. К их дому вела единственная узкая извилистая тропинка, по которой Биляль нес мою большую сумку, а я с трудом карабкалась на каблуках.

– Это все Биляль, да ниспошлет ему Аллах свою милость: зарезал пару наших кур и сам приготовил угощение. Я просто следила, пока блюдо запекалось.

Я постаралась не показать, что удивлена. Второй раз за неделю мужчины готовили для меня.

– Да будут благословенны руки, что приготовили это вкусное блюдо. Вы покоряете меня своей добротой, – сказала я.

– Ты часть нашей семьи, пусть и приехала, чтобы перестать быть таковой, – сказал он.

Я опустила глаза, не зная, что ответить.

Биляль продолжил:

– Мы не в силах осознать всю боль, которую тебе причинил Мухаммад. Но и того, что мы знаем, достаточно, чтобы сгорать со стыда за его поступки.

Упоминание имени Мухаммада явно задело хаджу Умм Мухаммад.

– Да поможет ему Бог найти путь к свету, где бы он ни был, – сказала она.

Зазвонил телефон.

– Наверное, соседи хотят узнать, как дела, – предположила хаджа Умм Мухаммад.

– Не отвечай, юмма, – взмолился Биляль. – Давай проведем время с Якут, пока не налетели любопытные.

– Ты должен ответить. И не говори о наших родственниках и друзьях как о назойливых мухах.

Биляль добродушно улыбнулся.

– Ха’ек алейй, юмма, – сказал он, целуя руку матери.

Я медлила, пытаясь набраться смелости, чтобы поправить Биляля, и лишь после пары кусочков курицы нашла в себе силы заговорить.

– Ты можешь называть меня Нахр, – напомнила я ему. – Якут я только по документам. – Я умолчала, что это имя дано мне в честь любовницы отца.

– Конечно, прости, – сказал он смущенно. – Просто Якут – тоже довольно красивое имя, но обещаю, что впредь не допущу этой ошибки.

– Все нормально. – Я улыбнулась. – Когда-нибудь я расскажу, почему у меня два имени. Три, если считать Нану, но так меня зовет только Джехад. – К тому времени Альмас уже давно была мертва.

Через день или два после приезда Биляль пригласил меня выпить чай на закате на вершине небольшого холма, откуда виднелись возделанные поля и пастбище с пасущимися овцами. Я думала, мы просто доедем до места на машине, но на всякий случай надела свою самую удобную обувь – босоножки на невысоком каблуке. В итоге мы шли пешком еще несколько километров от того места, где припарковали машину, и моя практичность обернулась абсолютной нелепицей. Я неуклюже ковыляла по рыхлой земле, стараясь скрыть свой дискомфорт, а когда нога чуть не угодила в очередную ямку, Биляль ловко подхватил меня за талию.

– Может, разуешься? – предложил он.

– Чтобы меня ужалил скорпион? Нет уж, спасибо.

Он усмехнулся.

– Здесь не водятся скорпионы.

– Ну тогда змея, – парировала я. – Уж змеи-то тут водятся.

– Ну да. Кое-где. – Он улыбнулся и похлопал себя по руке. – Давай. Как минимум ты можешь опереться на меня, чтобы было легче.

– Тебе это нравится, да?

Он снова улыбнулся и поднял бровь – он тоже так может!

– Ну да.

– Ты должен был сказать, что у меня неподходящая обувь.

– И лишить себя всего этого? – Он рассмеялся.

Было так легко и естественно находиться в компании Биляля, вдали от всего мира. Я удерживала равновесие, оперевшись рукой о его плечо, а он все это время был наготове, чтобы снова подхватить меня. Так мы добрались до небольшой поляны на склоне, почти у самой вершины холма. Он опустился на землю под большим оливковым деревом, низкие ветви которого свисали с узловатого ствола. Прохладный ветерок шелестел листьями и играл моими волосами. Биляль достал из сумки вещи: помятый железный чайник, маленький газовый баббур, чайные стаканы, большую бутылку воды и пластиковые пакетики с рассыпчатым чаем, шалфеем, сахаром и бизиром, но пледа, на котором можно было бы посидеть, не было.

Должно быть, он прочитал мои мысли и тут же расстелил на земле холщовую сумку.

– Вот, садись на нее, – сказал он.

Я неловко оперлась о дерево, опустилась на землю, скинула каблуки и вздохнула с облегчением.

Биляль улыбнулся, но ничего не сказал. Он зажег баббур, налил воды в чайник и приготовил сладкий горячий чай с едва уловимыми нотками шалфея.

Вдали вовсю шла застройка новой еврейской колонии, которая, как объяснил Биляль, появилась здесь год назад, когда поселенцы приехали на трейлерах и разбили временный лагерь на земле семьи Биляля, да так и не уехали. Однако грузовики стояли чуть в отдалении.

– Они прокладывают водопроводные трубы, – сказал Биляль.

– Почему трубы находятся над землей?

– Так дешевле. Они вкладывают ровно столько, сколько нужно, чтобы удержать этих поселенцев здесь и привлечь новых, готовых мириться с некоторыми бытовыми неудобствами – до тех пор, пока их не станет достаточно для того, чтобы оправдать более серьезные расходы на инфраструктуру. Другая цель – имитировать временный характер всего этого, чтобы усыпить бдительность международных и правозащитных организаций.

Мы сидели и ели бизир, ловко разламывая скорлупу жаренных с солью арбузных семечек, чтобы добраться до ее содержимого. Мне нравилось начистить кучку семечек, а затем съесть всё сразу, а не по одной. Взглянув на горсть очищенных семечек у меня на коленях, Биляль сказал:

– Выглядит заманчиво!

– Даже не думай! В детстве я надавала соседу за то, что он украл горсть очищенного бизира, над которой я пыхтела целый час.

Он засмеялся.

– Спасибо за то, что обозначила границы. Я никогда не перейду эту черту. Рядом со мной твой бизир в безопасности.

Биляль рассказывал о зонах А, В и С, когда солнце начало клониться к морю, окрашивая небо, землю и все живое в свои прощальные цвета. Я знала, что это обозначения, установленные соглашениями в Осло, но не могла вспомнить, какие между ними различия. Он объяснил, что мы находились в зоне С, которая подвергалась интенсивной колонизации Израилем, и что дом моих родственников был главной мишенью. Это был единственный уцелевший дом в данной части деревни. Биляль сказал, что ближайшие дома уже снесены.

– У Израиля всегда есть оправдания своих действий. Нехватка разрешений, незаконные колодцы, родственники боевиков – да все, что им заблагорассудится.

– Как вам удалось сохранить свой дом? – спросила я, оглядывая лесистую местность, простиравшуюся перед нами до самой долины.

Он повернулся ко мне, его нежные карие глаза изучали мое лицо. Затем он снова посмотрел на пейзаж, затянулся сигаретой, выдохнул дым и воскресил в памяти имя, которое я не слышала много лет.

– Тамара, – сказал он.

* * *

Я обещала маме навестить наших многочисленных родственников, как только приеду в Палестину, но поймала себя на мысли, что постоянно откладываю поездку и вместо этого провожу время с Билялем и хаджей Умм Мухаммад и размышляю о противоречиях этого места, принадлежащего мне по праву рождения. Пейзаж, который жил в сердцах мамы, баба и ситти Васфии, не был мне родным, но тем не менее пленил меня. Здесь не было торговых центров и многокилометровых пляжей, к которым я привыкла в Кувейте (по крайней мере, здесь к ним у палестинцев не было доступа). Не было салонов красоты на каждом углу, где можно было бы выщипать брови и надгубный пушок, сделать восковую эпиляцию всего тела или попариться в турецкой бане. Даже в депрессивном Аммане я могла сбежать от реальности в магазин с красивым нижним бельем или обувью. Я спотыкалась на каждом шагу в этом новом и чуждом мире Палестины, но Биляль неизменно был рядом, чтобы подхватить меня, иногда в буквальном смысле этого слова.

Биляля освободили в соответствии с соглашениями в Осло, но при условии что он больше никогда не будет работать по профессии – химиком, – ему нельзя было даже преподавать. Ему было запрещено выезжать за пределы установленного сектора без разрешения местных военных властей; он не мог писать или публиковать политические материалы; ни при каких обстоятельствах не мог въезжать в Иерусалим и в случае выезда из страны лишался права на возвращение.

Судя по всему, Биляль подчинился. Часть животных ему досталась по наследству, других он докупил уже после того, как вышел на свободу. Хотя он помогал ухаживать за ними, полноценным пастухом, который находился с ними постоянно, был Джандаль. Биляль и Джандаль вместе раз в год стригли ягнят для продажи шерсти местным швейным фабрикам. Во время праздника Ид аль-Адха и по особым случаям люди покупали ягнят для жертвоприношения. Однако Биляль всегда приглашал своего мясника для халяльного закалывания овец.

– Потому что животные умирают в муках и страхе. Редкий мясник сейчас следует всем стандартам халяль, – сказал он. – По правде говоря, мне невыносимо даже то, как много мяса мы едим. Овцы, коровы, рыба, киты, козы, каждый вид – целая нация. Они тоже заслуживают свободы. – Главенство людей было одной из целого ряда максим, которые до встречи с ним я не подвергала сомнению.

Бо́льшую часть времени Биляль проводил в кафе-пекарне. Это небольшое дело он когда-то начал вместе с Гассаном – старшим братом Джандаля и близким другом, с которым он когда-то сидел в одной камере. Иронично, что Гассан, будучи диабетиком, все свое время посвящал приготовлению сладостей. По утрам люди выстраивались в очередь за свежим хлебом, а по вечерам приходили за кнафе и сладким мятным чаем или арабским кофе. Биляль и Гассан, казалось, знали всех, и люди относились к ним с почтением и особой симпатией, которую испытывают к прошедшим через политические тюрьмы.

Меня поразило, как много нужно было преодолеть контрольно-пропускных пунктов, чтобы просто добраться из одной деревни в другую. Казалось, палестинцы не могли проехать и пяти минут, не наткнувшись на очередной блокпост. По дороге в магазин нам пришлось проехать два контрольно-пропускных пункта. Первый мы проехали на машине. Стандартное время ожидания составляло минут тридцать, однако оно легко могло сократиться до десяти минут или, наоборот, растянуться на два часа – все зависело от настроения солдат, которые несли там службу. Второй КПП можно было пройти только пешком, и мы оставили машину перед ним. Иногда случалось, что нам разрешали проехать через второй контрольно-пропускной пункт на машине, но обычно приходилось забирать сумки и остаток пути – около полумили – идти пешком, независимо от погоды. Биляль хотел, чтобы солдаты не догадались, что мы знакомы, так что я должна была стоять в общей очереди и проходить контроль намного раньше него. «Обрати внимание: только пожилые пары проходят через КПП вместе», – сказал Биляль. Причина открылась мне довольно скоро. Один из солдат начал лапать девочку-подростка, которая была с отцом. Когда отец попытался заступиться, его скрутили и бросили на землю, а затем заставили обоих – и отца, и дочь – просидеть на обочине под солнцем несколько часов. Биляль знал отца девочки и предложил подержать их пакеты с продуктами в своем холодильнике, пока их не отпустят, но солдаты толкнули Биляля, приказав двигаться дальше.

Каждое утро, прежде чем отправиться в пекарню, мы с Билялем прогуливались на природе. Поначалу я очень уставала, но время наедине с Билялем так вдохновляло, что мне не хотелось упускать ни секунды. Я ставила будильник на пять утра, чтобы вставать до первого азана. Он уже готовил кофе. Затем они с хаджей Умм Мухаммад совершали молитву фаджр, кормили цыплят и, когда начинало светать, готовили легкий завтрак.

Я не особенно любила дикую природу, однако эти каменистые холмы открылись мне в ином свете – все благодаря восхищению Биляля всякой былинкой. Тишина там была поразительной. Отсутствовала постоянная какофония улиц: машины, торговцы, пешеходы, строительные работы и гудение фонарей, заполняющие все пространство тесных жилых кварталов как в Кувейте, так и в Аммане. Вместо этого я просыпалась под пение птиц и «музыку ветра», а ночью меня убаюкивали стрекотание сверчков и вой шакалов и волков.

Поначалу было непривычно и даже странно; я просто не знала, как существовать в таком просторе. По утрам я невольно начинала дышать глубоко и осознанно, вдыхая необъятность этой тишины. Тогда до меня дошло, насколько ограниченным был мой мир: я, знающая, что пробуду здесь как минимум пару месяцев из-за бракоразводного процесса, не додумалась взять что-то, кроме домашних тапочек, в придачу к нескольким парам туфель на шпильке.

Моей первой покупкой в Палестине стала пара бело-зеленых кроссовок, которые я надела на следующую прогулку с Билялем. Он посмотрел на них с усмешкой.

– Теперь тебе не нужно на меня опираться, – сказал он.

– Именно так.

– Жаль.

Биляль научил меня отличать растения, которые встречались нам по пути; обычно они были связаны с фольклором, применением в кулинарии и медицине. Мы вместе собирали дикий заатар и время от времени срывали гранаты, где бы их ни находили. В Кувейте или Аммане такого буйства природы не увидишь.

Я начала присоединяться к хадже Умм Мухаммад и Билялю во время утренней молитвы, а затем и во время зухра. Вскоре я молилась пять раз в день. Я не делала этого много лет, со времен старшей школы, но хотела принимать участие в ритуалах этой семьи. И я чувствовала, что они тоже этого хотят.

После завтрака хаджа Умм Мухаммад целовала нас в обе щеки. Мы по очереди целовали ей руку, а затем отправлялись на прогулку. Мы шли к машине Биляля, которую он обычно оставлял в полумиле вниз по склону. Подъездной дороги к дому не было: Биляль проложил лишь узкую тропинку, достаточную разве что для мототележки хаджи Умм Мухаммад.

– Это чтобы военным джипам и бульдозерам было сложнее до нас добраться, – объяснил Биляль.

И все же, несмотря на трудности с доступом к их дому, хаджа Умм Мухаммад принимала посетителей почти ежедневно, что свидетельствовало о любви и об уважении к ней окружающих. Она присутствовала на каждой местной свадьбе, праздновании дня рождения и похоронах.

– В мое время так было заведено. Это усуль. Ты всегда должен быть рядом со своими близкими, – сказала она. Ее жизнь была частью ушедшей эпохи, слишком идиллической, чтобы быть реальной.

Раз в неделю я ходила с Билялем проверять, как там овцы и козы.

– Мне нравится наблюдать, как стадо собирается вокруг Джандаля, когда он играет на не́е, – сказал Биляль. Затем он искоса взглянул на меня. – Я заметил, ты больше не пользуешься губной помадой.

– Не обольщайся на этот счет. Я все та же городская девушка, – сказала я. И на следующий день накрасила губы, чтобы доказать это.

Через две недели после приезда я попросила Биляля организовать для меня поездку в дом детства матери в Хайфе. Я хотела увидеть то, о чем мама не хотела говорить.

– Самое большее, что может сделать водитель, – это довезти тебя до дома. Он будет рядом, если ты захочешь постучать в дверь. Жаль, что я не могу поехать с тобой, – сказал Биляль.

Жаль, что я не могу его поцеловать.

Мы с Бакиром, моим водителем, проехали четыре часа – два из них пришлось потратить на очередь у КПП. Наконец мы прибыли в Хайфу. Ее называют «смешанным городом», но это неправда. Было ясно, где живут евреи, а где палестинцы; здесь не было смешения. Мы немного покружили в поисках нужного адреса и въехали в район современных домов на холме, из окон которых открывался вид на океан. Я подумала, что Бакир, видимо, ошибся, пока в поле зрения не попалось несколько красивых каменных домов. Бакир встал у обочины. Дома выглядели по-разному и в то же время были похожи друг на друга. Их древние арки, каменная кладка, уединенные сады и величественные порталы резко контрастировали с плоскими угловатыми линиями новостроек – стальными каркасами, стеклянными фасадами и сдержанной роскошью европейского образца.

– Кажется, это вон тот, – сказал Бакир, указывая на трехэтажный дом со множеством балконов, выходящих на улицу. Рядом с ним было что-то похожее на небольшой инжировый сад, окруженный низкой каменной стеной со старой деревянной калиткой, слегка приоткрытой и едва держащейся на петлях. На маминых фотографиях деревья были не такими большими и дом был лучше виден с улицы. Я знала, что главный вход находится сбоку, но в сад можно попасть через калитку, на которой раньше висела богато украшенная керамическая табличка с надписью «ДОМ АЛЬ-ХАДЖИ АБУ ИБРАГИМА НАСЕРА ДЖАМАЛЯ НАСРАЛЛЫ».

Я подошла к деревянной калитке. Углубление на месте таблички все еще было видно тем, кто знал, куда смотреть. Я подумала было обойти вокруг и постучать в дверь, но ветхая калитка поманила меня к себе. Я шагнула в пышное пространство нашего отсутствия. Меня окружили деревья, которые мой прадед посадил для своих детей и внуков. Мой дед посадил бы их для меня и Джехада, если бы у нас не украли наше будущее. Я прохаживалась среди этих деревьев, высматривая надрезы на стволах, о которых рассказывала мне мать, но ничего не увидела. В дальнем конце сада рос сикомор. Плоды на нем были красные и росли прямо у ствола, в отличие от зеленых и коричневых смокв, которые обычно приходили на ум. Я огляделась, взобралась на ствол и сорвала один плод. Он был ароматным, а на вкус – намного слаще обычного инжира. Я все карабкалась выше, срывала плоды горстями и прятала их в сумку, по ходу дела стараясь найти доказательства того, что дерево принадлежало моей матери.

Шум на улице отвлек меня, и я схватила последнюю гроздь смоквы. За плодами на ветке скрывались неровные линии. Я отодвинула ветки и сорвала еще несколько плодов, чтобы рассмотреть получше. Шум поблизости становился все громче, когда моим глазам открылась надпись: Рашида, хабибат баба. Рашида, папина любимица. Так мой дедушка называл мою маму. Это было ее дерево. Это дерево было членом моей семьи. Я принадлежала ему. Все деревья в этом саду были моей семьей.

Шум обрушился на меня ураганом – женщина средних лет что-то кричала на иврите. Я начала спускаться со смоквами в руке. Бакир пытался урезонить ее на иврите, одновременно умоляя меня поторопиться.

– Она вызвала полицию. Давай скорее! – предупредил он меня по-арабски.

Как только я спрыгнула на землю, женщина выхватила смоквы у меня из рук и схватила меня за волосы. Не задумываясь, я ударила ее, потом еще раз – и еще. В мои школьные годы таких, как она, называли «принцесса» – человек, который вообще не умел драться. Мне хотелось избить ее до полусмерти. За то, что она забрала наши деревья. За то, что лишила нас корней. Но Бакир схватил меня за руку и потащил прочь, мы вместе побежали к его машине. Соседи только начали собираться и легко преградили бы нам дорогу, задержись мы хоть на несколько минут. Адреналин бурлил у нас в крови, пока мы не торопясь съезжали с холма, делая вид, что мы обычная еврейская пара, которая отправилась по обычным ежедневным делам, на случай, если бы нам на пути попалась полиция. Когда мы отъехали на достаточное расстояние и убедились, что нас никто не преследует, я достала из сумки несколько смокв, и от переполнявшей нас эйфории мы разразились нервным смехом.

– Ты здорово надавала этой женщине. Хорошо, что номера поддельные, они не смогут выследить меня, – сказал Бакир.

Я повернулась к нему, и меня накрыло: шок, восхищение, новая волна адреналина. Именно в тот момент я осознала, из какой чудовищной пропасти мы на самом деле смогли выбраться.

– Что? Биляль тебе не говорил? Мы постоянно угоняем машины этих ублюдков и меняем на них номера, – смеясь, сказал Бакир, гордый тем, что вносит свой вклад в то, чтобы сделать жизнь колонизаторов немного менее комфортной.

Мы всё еще наслаждались триумфом возвращения, радостью спасения и вкусом смокв. И тут я вспомнила ту женщину и суматоху, что предшествовала нашей стычке.

– Что она вообще говорила? – спросила я Бакира.

– Поначалу она вела себя мило, приняв меня за еврея, но потом захотела узнать, что я делаю, припарковавшись на обочине. Я сказал ей, что просто любуюсь домами, потому что подумываю переехать в этот район. Я изо всех сил старался говорить на иврите без акцента, но они могут раскусить нас даже по манере нашей речи, или по выбранной позе и жестам, или по чему-то еще. Поняв, что я не еврей, она заговорила на повышенных тонах, приказывая мне уйти, иначе вызовет полицию. Она обвинила меня в том, что я собираюсь ее ограбить. Она спросила, не «та ли арабка» послала меня. Я не понял, что она имела в виду, но, по-видимому, пару месяцев назад к ней приходила арабка и утверждала, что это был дом ее детства. Затем она…

– А что еще она сказала о той арабке? – перебила я его.

– Что она террористка. Видимо, женщина увидела, что калитка открыта, и зашла в сад. Еврейка застала ее там в слезах, только представь. Я уверен, что женщина в конце концов ушла, не прекращая рыдания.

Бакир на мгновение задумался.

– Какой я идиот! Она говорила о твоей матери? Твоя мать была здесь два месяца назад?

Это наверняка была мама. Теперь я поняла, почему она отказалась говорить об этом, когда я расспрашивала ее в Аммане. Это было слишком больно. Я пожалела, что не надавала похлеще той женщине. Мне хотелось бы обогнуть дом, увидеть парадный вход, забраться на гору, с которой открылся бы вид на океан, как обычно делала мама в детстве. Интересно, проделала ли она этот маршрут, когда приехала посмотреть на свой родной дом, или тоже не сумела пойти дальше сада.

На следующее утро, когда мы пили кофе, Биляль пододвинул ко мне одну из своих ежедневных газет.

– Что это? Ты хотел показать мне газету на иврите?

– Я знаю, что ты не сможешь ее прочесть, но, возможно, захочешь сохранить в качестве сувенира, – сказал он.

– В самом деле? Об этом пишут в их газетах? – спросила я, перелистывая страницы.

– Да, – усмехнулся Биляль. – Статья об арабке, которая напала на еврейку в ее же саду. С комментариями очевидцев и полиции, которые просят усилить меры по защите евреев, даже в своих собственных домах находящихся в опасности.

– Вот блин. Ни одной фотографии. Хотела бы я посмотреть, как она сейчас выглядит. – Я отложила газету.

– Я и понятия не имел, что ты такая задиристая. – Биляль улыбнулся. – Бакир уже избавился от машины. Все рассказывает мне при каждом случае, как быстро и мощно ты уделала ту женщину.

– Надеюсь, дальше вас эта история не пойдет.

– Не волнуйся. Бакир не дурак, – сказал он.

* * *

Бо́льшую часть времени мы проводили в пекарне. Мы с Билялем приходили по утрам и заставали Гассана и его сестру за выпеканием хлеба для покупателей, уже выстроившихся в очередь. Я помогала – убирала, расставляла все по местам, обслуживала клиентов и заводила с ними беседы, но Гассан и его сестра держались отстраненно и были подчеркнуто вежливы со мной. Я делала все то же, по настроению добавляя в речь немного сарказма.

Как-то раз я наблюдала странную картину: двое посетителей зашли в подсобное помещение, будто бы в туалет, но обратно так и не вышли. Однажды такое уже случалось, и оба раза покупатели обменивались почти незаметными кивками или взглядами с Билялем или Гассаном. Внутреннее чутье подсказало мне, что не следует идти за ними или выяснять, что к чему. В тот вечер мы с Билялем сами закрыли магазин и отнесли партию хлеба в мечеть. Когда мы ехали домой, небо все еще было объято сумеречной дымкой. Нелегальное поселение на вершине соседнего холма освещали электрические фонари.

– Похоже, у поселенцев теперь есть электричество, – заметил Биляль.

Возле дома Биляля горел небольшой костер.

– Должно быть, мама жарит каштаны в компании тетушек. Пойдем. – Он запер машину, и мы направились к дому.

На следующее утро я проснулась поздно и увидела, что Биляль что-то высматривал на улице в бинокль. Хаджа Умм Мухаммад возилась в огороде.

– Доброе утро, – прошептала я.

– Утро роз и жасмина, – ответил Биляль.

– На что ты смотришь?

– Иди посмотри. Эти сукины дети тянут водопроводную трубу, – сказал он, передавая мне бинокль.

Работы велись в низине, но я смогла рассмотреть трубу на бетонных опорах, расположенных через каждые несколько метров.

– Так близко, – сказала я.

– Да. Вообще-то это уже наша территория.

– Что будем делать?

– Мы ничего не можем сделать, – сказал он.

– Это и есть причина диверсионных встреч в подсобке пекарни?

Он заколебался.

– Я заметил, что ты заметила. Объясню позже.

Я поинтересовалась, не является ли Биляль по-прежнему членом сопротивления, но он проигнорировал мой вопрос о таинственных встречах. Я не стала переспрашивать, разочарованная тем, что он мне не доверяет, и обиделась на него на весь остаток вечера, пропустив ужин и отправившись спать пораньше. Хаджа Умм Мухаммад подумала, что я неважно себя чувствую, и приготовила мне ромашковый чай.

– Это поможет твоему организму восстановиться, дочка, – сказала она.

Когда я не присоединилась к ним за утренней молитвой, хаджа Умм Мухаммад заглянула ко мне в комнату, но я притворилась спящей. Она проверила мой лоб и тихонько вышла. Я слышала голос Биляля за дверью, но не могла разобрать, что он говорил. Некоторое время спустя он постучал в дверь.

– Ты злишься?

Я открыла.

– Да, злюсь. – Я уперлась в бок рукой. – Я здесь уже больше месяца, делю кров и помогаю с хозяйством, живу как член семьи. Вы окружили меня теплом и заботой, как не сделали мои кровные родственники в Айн-ас-Султане. Почему ты мне не доверяешь?

– Поехали в пекарню. Я все объясню. Просто не хочу, чтобы мама нас слышала; боюсь, что ты разозлишься еще больше, когда узнаешь всю правду.

Мы решили, что поговорим вечером после закрытия пекарни.

Оказалось, что Биляль целый месяц шпионил за мной. Он следил непрерывно и всегда был в курсе моего местоположения. Если я брала отгул и ехала в город, у него был шпион, который докладывал о каждом моем шаге, когда я делала прическу, выщипывала брови и делала восковую эпиляцию. Тайные встречи в подсобке были показухой. Чтобы проверить меня. На самом деле каждую ночь они играли в нарды, ожидая налета солдат по моей наводке. Он расставлял ловушки и оставлял подсказки, но я ничего из этого не заметила. Он притворялся, что разговаривает шифром по телефону с друзьями, а затем ждал звонка или сообщения с моего мобильника.

– Звонка или сообщения кому? – Я окончательно запуталась. Когда мы, припарковав машину, поднимались домой, уже темнело и маленькие огни освещали новое поселение на вершине холма.

– Твоему связному, – сказал он.

– Какому, на хрен, связному? – Я была в шоке. – Ты думаешь, я стала бы работать на них? – Я указала на огни.

– Постарайся понять, Нахр, мы тебя не знали. У тебя уже был мобильник, – сказал Биляль, его правая рука дрожала. – Внезапно звонит аль-ханис, чтобы дать мне доверенность на оформление твоего развода, хотя мы от вас обоих за все это время не слышали почти ни слова. Никто из вас не позвонил матери первым. Человек в моем положении не может рисковать.

В тот момент я даже не заметила, что он сказал ханис. Мой разум затуманили гнев и унижение. Несколькими днями ранее я общалась с одной из кувейтских знакомых, и она спросила, работаю ли я еще, ведь один из моих старых клиентов собирается в Амман. Видел ли это Биляль? Что я ей ответила? Знал ли Биляль, о чем речь? Конечно, он знал. Мое лицо вспыхнуло от стыда и ужаса. Он просмотрел все мои сообщения. Вся моя жизнь была как на ладони.

– Как ты мог? – я набросилась на него. – Ты с друзьями, должно быть, здорово посмеялся! Говнюк! Мразь!

Он подошел ближе, пытаясь обнять меня.

– Все было не так. Никто не говорил о тебе. Я бы никому не позволил плохо о тебе отзываться.

– Да пошел ты! – Я оттолкнула его. – К черту твоего брата. К черту развод. Я уезжаю. – Я обогнала его на узкой тропинке к дому, но резко остановилась и обернулась.

– А хаджа Умм Мухаммад? Она знает?

– Нет. Она ни о чем не догадывается, и я очень прошу тебя не говорить об этом дома. Это ее уничтожит. У нее слабое здоровье. Пожалуйста, Нахр. Давай мы договорим здесь? Ты имеешь полное право злиться. Но прошу, выслушай.

Из долины донесся громкий стук. Я вздрогнула от неожиданности, и меня затрясло. Предательство лишило меня сил, но я испытывала облегчение, зная, что по крайней мере любовь, что зародилась между мной и свекровью, была истинной.

– Я знаю, что причинил тебе боль. И знаю, что извинений недостаточно, но я искренне сожалею, Нахр.

Он снова попытался обнять меня, но я оттолкнула его, стараясь взять себя в руки. Я вытерла лицо дрожащими руками и провела ими по волосам, откидывая их назад.

– Ты льстишь себе, думая, что причинил мне боль. Для этого мне должно быть не наплевать на тебя, – сказала я, и мое сердце превратилось в лед.

Я окинула взглядом долину. Он думал, что я в сговоре с этими монстрами. Все проведенное вместе время было ложью. Эта мысль обрушилась на меня непосильной тяжестью, и я опустилась на валун. Он сел рядом со мной.

– Вот, надень. – Он накинул мне на плечи свою куртку. – Я заслуживаю всего, что ты хочешь в меня бросить, Нахр. Твой приезд сюда – лучшее, что случилось в моей жизни за последние годы. И в жизни матери тоже. Но я должен был убедиться, ведь на карту поставлены жизни, мы не можем позволить себе неосмотрительность.

Какое-то время мы сидели молча, глядя на мерцающие в долине огни. Несмотря на эмоциональную рану, нанесенную его откровением, я поняла, почему он это сделал. И я поверила словам о том, что ему не доставляло удовольствия шпионить за мной.

– Все, что я узнавал, заставляло меня восхищаться тобой еще больше, – сказал он, – особенно когда мне рассказали о том, что ты сделала с той женщиной, которая жила в доме твоей семьи, и о том, как ты «случайно» запустила бутылкой газировки в лицо солдату на контрольно-пропускном пункте.

В конце концов мы добрались до дома, и от полного изнеможения я моментально уснула. Только на следующее утро, когда я лежала в постели и прокручивала в мыслях вчерашний разговор, я вспомнила слово, которое он произнес. Ханис.

В то утро Биляль приготовил плотный завтрак из шакшуки, мухаммары, лябне, огурцов и других мезе.

– Да благословит Господь тебя и все твои дни, сынок, и да пошлет Он тебе добрую и красивую невесту, – сказала хаджа Умм Мухаммад. В ее присутствии мне пришлось притворяться, что все нормально, но с Билялем я почти не разговаривала.

Я собрала вещи. Затем распаковала их. Снова собрала и оставила кое-какие вещи в чемодане. Несмотря ни на что, я осталась и продолжила заниматься повседневными делами. Ходила в магазин, работала, готовила, убирала, водила машину, гуляла на природе. По вечерам я перечитывала свои сообщения. На самом деле там не было почти ничего интересного. Той девушке я ответила, что не в Аммане, и больше ничего. Если Биляль и знал о моем прошлом, то не подал виду. Напротив, он был особенно внимателен и всеми силами показывал раскаяние.

Наступила среда, день, который Биляль обычно проводил с Джандалем за выпасом овец.

– Какие у тебя планы на сегодня? – спросил он, когда мы выходили из дома.

– Я собираюсь уложить волосы в парикмахерской, а потом вернусь, чтобы приготовить давали с твоей мамой и кузинами. А еще в суде у меня назначена эта нелепая встреча с консультантом по семейным отношениям. – Не глядя на него, я сердито пожаловалась: – Я не видела своего мужа много лет. Я не знаю, где он. Я хочу развестись с этим говнюком. Он согласен и выдал своему брату доверенность. Но я все равно должна пройти консультацию у психолога, чтобы спасти свой брак! В одиночку!

– Это правда смешно. И все же я рад, что это занимает так много времени, ведь так ты пробудешь с нами подольше, – сказал Биляль.

Биляль-само-очарование.

– Кстати, Мухаммад интересовался, как идут дела с разводом. Это было несколько дней назад. Вчера он звонил снова. Я забыл тебе сказать.

– Он звонил тебе?

– Нет. Как тебе известно, мы не общаемся. Нашему общему знакомому.

– Брату? – спросила я.

Он медленно повернулся ко мне, посмотрел мне в глаза, затем отвел взгляд.

– Да, – сказал он. – Что мне ему сказать?

– Ну, что я приехала, чтобы развестись, – сказала я.

Он поколебался и с некоторым трудом выговорил:

– Прошу, потяни еще немного… Я бы хотел, чтобы ты осталась.

Мне хотелось уехать, но и остаться тоже хотелось.

– Мы можем поговорить позже. Я опаздываю к парикмахеру, – сказала я, уходя.

Биляль описал женщину, которая следила за мной, и она была в парикмахерской, когда я пришла. Она подошла ко мне, и я тут же развернулась к выходу.

– Подождите! Пожалуйста. Мы можем поговорить? Простите меня.

Ее звали Джумана. Я вспомнила ее. Она показалась мне умной: говорила об арабских феминистках и на другие темы, в которых я ничего не смыслила, поэтому, естественно, испытывала к ней неприязнь. Я подумала, что это еще одна клиентка, но оказалось, что она владелица салона. И, по ее словам, она была «с Билялем».

Я ничего на это не ответила, но она, должно быть, что-то уловила в выражении моего лица, что заставило ее добавить:

– Нет, то есть… я не с ним. Не в этом смысле.

Кроме меня, в салоне была только одна клиентка, которая читала журнал, пока ее волосы мариновались в фольге. Джумана повернулась к ней.

– Нужно подождать еще двадцать минут. Пока я помою голову этой девушке.

Она положила руку на мою, мягко пытаясь подтолкнуть меня в дальний конец салона, но я не двинулась с места.

– Послушай. Биляль доверяет тебе, а я доверяю Билялю. Он попросил меня кое-что тебе показать, – сказала она.

Джумана была стройной и угловатой, с выразительными чертами лица, лучистыми глазами, полными темными губами и ярко выраженным семитским носом. Когда я впервые увидела ее несколько недель назад, она показалась мне хорошенькой. Ее семья принадлежала к числу богатых палестинцев в округе, но и ее могущество было сломлено оккупацией, однако аура богатства и благополучия все еще витала вокруг Джуманы.

– Мне на самом деле наплевать, что сейчас думает Биляль, – сказала я, преувеличенно медленно закатив глаза и уставившись на руку. – И убери от меня свои руки.

– Прости. – Она отпустила меня. – Но, пожалуйста, могу я кое-что показать?

Меня охватило любопытство, и я последовала за ней в уборную. Она закрыла за нами дверь, достала ключ и отодвинула стеллаж у унитаза – за ним в полу зияла дыра. – Джумана качнула подбородком в сторону пустоты. Я вытянула шею и увидела узловатый канат, который свисал с пола в темноту под нами. Поняв, в чем дело, я собралась уходить.

– Подожди!

Она снова коснулась моей руки.

– Что я говорила насчет прикосновений? – Мои глаза вспыхнули злостью, а кулаки напряглись.

Она отступила назад, извиняясь, и добавила:

– Биляль хотел, чтобы ты присоединилась к нам в субботу.

– К нам?

– У нас небольшая группа, – уточнила она и, помолчав, добавила: – Там, внизу.

Я изучала ее лицо, напоминая себе, что эта женщина шпионила за мной, что она была намного умнее меня. В конце концов я развернулась и ушла.

В тот вечер между мной и Билялем завязалась ссора.

– А сам ты меня попросить не можешь? – Я все еще упивалась моральным превосходством объекта слежки.

– Достаточно, Нахр! Это не игра. – Биляль посмотрел на меня стальным взглядом. В нем будто уживалось несколько личностей. Одной из них был Биляль-с-холмов, который мог часами сидеть в одиночестве или лежать на траве с книгой, Богом, деревьями, тишиной. Биляль-пекарь трудился у раскаленной каменной печи. Биляль-кондитер. Биляль-химик и Биляль-интеллектуал-тихоня. Биляль-заключенный и национальный герой, сын своей матери и своей страны. Биляль-само-очарование. Сейчас передо мной сидел Биляль-свирепый-боец. Командир, который говорил с глубокой, непоколебимой решимостью.

В его присутствии я чувствовала себя жалкой и маленькой. И, как всегда случалось в минуты обиды и неуверенности, я отступила в привычную крепость – в холодность, враждебность и сарказм. Я приблизилась к лицу Биляля и вложила в голос столько возмущения, сколько смогла сымитировать в тот момент:

– Не смей больше повышать на меня голос или указывать, что чувствовать.

Я выпрямилась и, все еще удерживая его взгляд, попятилась к выходу.

– Но в субботу я приду в эту нору к твоим друзьям, если Джумана правда таковой является.