Массивная дверь камеры на южной стороне – единственный вход и выход. Еда подается через прямоугольное окошко на уровне талии. Иногда в него же просовывают книги.

Первые книги прибыли раньше моих посетителей – ровно на три похода в туалет. Одна книга была о синих китах, другая о космосе, а третья представляла собой неумелый перевод неумело написанного западного любовного романа. До прихода посетителей я успела прочесть всё и начала перечитывать книгу о китах. Какие необыкновенные существа. Настоящие нежные гиганты, полные тайн и романтики, как сам океан.

Однажды вооруженная охранница с бесстрастным лицом привела в Куб посетителей – женщину лет двадцати пяти и мужчину вдвое старше нее. Он говорил по-арабски. Она по-арабски не говорила, но, по ее словам, училась. Они задавали короткие простые вопросы. Что я ела? Как часто? Как часто выхожу на улицу? Общалась ли я с семьей? Давали ли мне книги для чтения? Ручку и бумагу?

Мне трудно смотреть в глаза посетителям. На этот раз мой взгляд упал на загорелое волосатое предплечье мужчины, выглядывающее из закатанного белого рукава рубашки.

Я могла думать только о том, как прикоснусь к этому загорелому волосатому предплечью.

– Интересуетесь синими китами? – спросила женщина, кивнув в сторону книг. – И открытым космосом? – Она улыбнулась, как будто мы вели обычный разговор.

Я понимала ее английский, но ждала, пока мужчина переведет. Информация из книг вихрем пронеслась у меня в голове. Синие киты – самые крупные существа, когда-либо обитавшие на нашей планете, их длина достигает тридцати метров, а вес – ста семидесяти тысяч килограммов. У них сложная социальная жизнь и развитый язык. Их почти полностью истребили. Осталось не более нескольких тысяч особей, прежде чем ввели ограничения на вылов китов, но китобои продолжают обслуживать черный рынок до сих пор, и эти величественные создания могут исчезнуть с лица земли. Синие киты питаются крилем. Криль – норвежское слово. Интересно, каково это – быть норвежцем. Каково это – быть китом? Жить в воде. Быть самым крупным существом на земле и все равно быть беззащитным перед жадностью ничтожного человека.

Загорелое волосатое предплечье. Закатанные белые рукава.

– Да, – произношу я едва слышно. – Я интересуюсь китами. – Ее пристальный взгляд заставил меня вспомнить о своей тюремной одежде. Я сделала все возможное, чтобы привести в порядок волосы. Хотя мужчина был одет небрежно, на женщине был строгий темный костюм, черные туфли на низком каблуке и серая блузка. Сапфировые сережки, украшавшие ее уши, подчеркивали голубизну ее глаз, и, когда я сосредоточилась на них, мне показалось, что у нее четыре голубых глаза. Жаль, что она не в очках. Я бы хотела увидеть свое отражение.

– Вы выглядите здоровой и ухоженной. Насколько я понимаю, ваш душ включается автоматически. Вы можете принимать душ ежедневно?

Мужчина не переводил и не подозревал, что я понимаю, что она говорит со мной как с ребенком. Но я хотела, чтобы он перевел, чтобы я в ответ смогла и ее расспросить о ее гигиенических привычках.

– Якут, есть ли что-нибудь, о чем вы хотели бы поговорить или к чему хотели бы привлечь наше внимание? У нас осталось десять минут, – сказал мужчина.

– Вы говорили с моей семьей? – Если бы говорили, то это было бы первое, с чего бы они начали. Если, конечно, у них была хоть капля порядочности.

Мужчина опустил глаза. Девушка посмотрела на него, потом на меня.

– Нет. Мы не говорили, – сказал он. – Но мы обязательно с ними свяжемся, и я передам вашей маме, что с вами все в порядке.

В порядке?

Я закинула ноги на кровать и повернулась к ним спиной.

Вскоре после того, как они ушли, та же охранница с суровым лицом пришла забрать книги. На этот раз я застегнула наручники, повернувшись лицом от стены, потому что хотела в последний раз увидеть синих китов, звезды, планеты и дешевую романтику, прежде чем все это будет отнято у меня навсегда.

– Отвали, мудак, твою мать! – закричала я ей, прикованная к стене наручниками.

Мы обе были шокированы; я – тем, что она поняла.

Она повернулась ко мне, и суровое выражение ее лица сменилось улыбкой. Я тоже улыбнулась и повторила это. Отвали, мудак, твою мать!

Она рассмеялась, и я тоже. Она прижала руку к груди и, сказав: «Клара», кивнула и вышла, металлическая дверь закрылась с лязгом автоматического замка.

На следующий день в дверное отверстие просунули мою книгу о китах.

Вот так Клара стала моей подругой или кем-то, кто мог бы сойти за подругу в условиях Куба. Иногда она разговаривает со мной через динамик, поскольку камера не записывает звук, хотя я не совсем понимаю, что она говорит. Ей бы сделали выговор, если бы узнали. Она сказала мне это. Я держу рот на замке, потому что она мне нравится. Иногда я вспоминаю, что она не должна мне нравиться. Но всегда радуюсь, когда выпадает ее очередь дежурить. Она не считает себя израильтянкой. Она русская. Ее семья вынудила ее уехать с ними, и она отчаянно хочет вернуться в свою деревню. Она даже не еврейка. Она сказала, что ее отец все это выдумал, чтобы получить государственные субсидии для евреев, желающих эмигрировать в Израиль. Это были легкие деньги, к тому же ее отца чуть не упекли за растрату. Она ненавидела своего отца. И скучала по своему парню. Она извинилась за то, что не принесла больше книг. Я должна добавить, что то, что она мне рассказывает, – это мои интерпретации ломаного английского, арабского и иврита, которые мы используем для общения. Я спросила, может ли она достать мне книги о коммунизме.

Она ответила по-русски:

– Да, наверное.

Я заснула, думая о загорелом волосатом предплечье под закатанным белым рукавом.