Ритуал не оборвался. Он не закончился в одно мгновение, как заканчивается обычное телесное удовольствие, оставляя после себя только дрожь, усталость и сбившееся дыхание. Наоборот, именно после той предельной точки, когда три проклятых души наконец вновь ощутили друг друга живыми, пирамида будто глубоко вдохнула вместе с нами, и древняя магия, все это время державшаяся на грани, начала раскрываться во всю силу.

Сначала я почувствовала, как из самой пирамиды пошла вибрация. Она шла не снизу и не сверху, а словно изнутри всего пространства сразу, будто сама пирамида, веками державшая в себе чужую боль, кровь, проклятие и ожидание, наконец узнала нужный миг и теперь медленно, торжественно отпускала то, что так долго удерживала в своих стенах. Иероглифы на полу вспыхнули ярче, но теперь их свет уже не давил, не душил и не сжимал нас в кольцо. Он тек между линиями мягко, густо, как живая золотисто-красная река, в которой больше не было угрозы, только сила, исполнявшая древний договор до конца.

Я лежала, все еще не до конца отделяя свое дыхание от чужого, свое сердце от двух других сердец, свое тело от той любви, которая только что прошла через меня и оставила внутри не пустоту, а странное, почти священное тепло. Во мне все еще была Бастет. Я чувствовала ее уже совсем иначе. Не как яростное вторжение, не как чужую боль, не как злобную тень, захватившую мое тело, а как женщину, которая после слишком долгого пребывания в несмерти снова вспомнила, что значит жить, любить, желать, плакать — не от ненависти, а от переполненного любовью сердца. Через меня она все еще держалась за двух своих мужчин, и именно поэтому я первой поняла, что произошло дальше.

Они уходили постепенно.

Не исчезли, не вылетели из тел Сергея и Ингвара рывком, не распались как-то особенно жутко или страшно, а поднялись изнутри, как поднимается к свету душа, которая наполнилась любовью и прощением. Сергей первый судорожно вдохнул и, резко закрыв глаза, откинул голову назад, будто через него прошла волна энергии и магии, слишком сильная для живого тела. Ингвар почти сразу дернулся следом, но у него это выглядело иначе: ярче, с тем внутренним огнем, который всегда был ему ближе, и на миг мне показалось, что через его кожу проступил слабый золотой свет, словно древняя кровь дома Гора ненадолго вспомнила, кем была когда-то.

Я села с трудом. Тело дрожало, ноги казались чужими, горло все еще жгло от слез и от напряжения, которое не отпускало даже теперь, когда самое страшное вроде бы уже осталось позади. Сергей и Ингвар тоже поднимались — медленно, тяжело, оба будто приходили в себя после удара, одновременно физического и магического, но я видела по их лицам, что они понимали: это была уже не их боль. Не совсем их.

Бастет поднялась вместе со мной. Она просто смотрела моими глазами на мужчин перед собой так, как, наверное, не смотрела веками. И я вдруг поняла, что больше не чувствовала в ней ненависти. Только такую невыносимую нежность, что у меня самой защипало сердце.

Пирамида ответила на это первой.

Факелы вспыхнули ярче, пламя вытянулось вверх длинными золотыми языками, а над саркофагом, точнее над тем местом, где он еще недавно стоял, начал собираться свет. Не белый и не слепящий. Он был теплым, янтарным, с прожилками алого и черного, будто сама магия решила не стереть их проклятие как ошибку, а переплавить в нечто иное. Надписи на стенах загорались одна за другой, и теперь я уже не чувствовала от них страха. Они звучали как древняя речь, которую не нужно было понимать умом, потому что тело и так знало: сейчас здесь свершалась не кара, не приговор, и не устраивалась новая ловушка. Сейчас здесь совершалось прощение.

Сергей поднял взгляд первым, и в этот миг я увидела, как сквозь него проступил облик одного из братьев — более яркий, чем раньше. Не полностью, не так, чтобы лицо его стало чужим, а как свет, проступавший под водой. Взгляд сделался глубже, старше, печальнее, но при этом в нем впервые не было безысходности. Ингвар, стоявший рядом, выпрямился тоже, и во на его лице отразилось совсем другое — не печаль, а горькая, яркая, почти мальчишеская нежность, которая выжила даже после всего.

И тогда они оба посмотрели на меня.

Нет, не на меня.

На нее…

Я почувствовала это сразу, потому что Бастет внутри меня откликнулась так сильно, что у меня перехватило дыхание.

— Любимая, — тихо сказал тот, кто говорил через Сергея.

Голос был уже не его, но и не совсем чужой. В нем сплелись сразу два времени — современное живое тело и древняя, слишком долго ждавшая душа.

— Мы прошли через многое и смогли сделать то, на что не могли и надеяться, — сказал второй через Ингвара. — И теперь наконец можем уйти без капли ненависти.

Я не знала, как это выглядело со стороны. Не знала, видели ли мои собственные глаза в этот миг перемену лица, проступившую в чертах Бастет, но внутри я почувствовала, как она потянулась через меня к ним — не как мстительница, а как женщина, которой только что подарили невозможное: последний живой миг рядом с теми, кого она уже давно считала потерянными навсегда.

И тогда она заговорила.

— Я люблю вас, — прошептала она.

У меня по щекам сразу потекли слезы. Не мои. Или уже мои тоже.

Сергей шагнул ближе. Ингвар тоже. Они больше не были просто проводниками. Они были двумя мужчинами, в которых на короткое время открылись древние души, чтобы не спорить, не уговаривать и не требовать, а просто быть рядом в последний раз.

— Мы не смогли спасти тебя тогда, — сказал первый.

— И не смогли умереть одновременно с тобой, — сказал второй.

— Но сейчас можем уйти вместе.

— Чтобы, если мир окажет милость, однажды снова встретиться, уже без всего этого.

Я чувствовала, как Бастет слушала их, и как в ней поднималось нечто, что она глушила веками. Не жажда крови. Не обида. Надежда… Хрупкая, почти невозможная, и оттого страшная, сильнее любой ненависти. Потому что принять надежду значило признать, что месть можно отпустить. А значит, все страдания, весь путь через боль, всю эту страшную силу придется оставить позади.

— А если мы не встретимся? — спросила она так тихо.

Сергей медленно улыбнулся — не своей обычной улыбкой, а той, в которой было слишком много прожитой печали:

— Тогда у нас хотя бы останется этот миг.

Ингвар, стоявший рядом, ответил по-своему:

— И память о том, что мы все-таки были вместе. Не проклятые. Не в море крови. А в любви.

На этих словах пирамида дрогнула, словно от глубокого внутреннего выдоха. Свет над саркофагом раскрылся шире, превращаясь в медленно вращающуюся воронку, но теперь она не пугала. В ней было что-то удивительно красивое. Будто ночь, золото, потусторонняя темная магия смешались в одно. Я увидела, как внутри нее двигались линии письма, древние знаки, лунные символы и тонкие нити света, похожие на дороги, уходящие туда, куда человеческий взгляд уже не может дотянуться. Магия моего тела вышла на свободу. И магия жизни и магия смерти — вся магия потянулась в это воронку, будто помогая ей открыться.

Бастет внутри меня дрогнула еще раз. И в этот миг я почувствовала самое страшное и самое прекрасное одновременно ее решение.

Она согласилась!

Не потому, что ее сломали. Не потому, что ее убедили красивыми словами. А потому, что, снова став живой, хотя бы на этот короткий, последний отрезок, она сама поняла, что хочет не продолжать гнить в ненависти, а сохранить в себе вот это чувство. Любовь, а не месть. Желание новой встречи, а не новой крови.

— Помоги мне, — тихо попросила она уже не мужчин, а меня.

И от этого я задохнулась сильнее, чем от любого кольца проклятия.

— Да, я помогу, — прошептала я.

Не знаю, сказала ли это вслух. Не знаю, было ли это мое слово или наши с ней общие.

В ту же секунду из моего тела как будто вынули раскаленную, слишком долго державшуюся внутри нить. Не больно.

Передо мной, над каменным полом, начала проступать Бастет.

Уже не в иссохшей, мертвой оболочке. И не в полной земной плоти. Она собиралась из света и тени, из тонких золотых нитей, из темной магии, которую ритуал успел переплавить, и в этом облике она снова была прекрасной. Не юной девочкой и не чудовищем. Женщиной. Сильной. Гибкой. Живой ровно настолько, насколько это позволял последний миг перед уходом. Волосы ее колыхались, будто под водой, глаза светились темным золотом, и, когда она посмотрела на мужчин, я увидела на ее лице не ненависть, а то выражение, ради которого, наверное, и стоило пройти через столько боли. Любовь, дошедшую до той точки, где она уже ничего не просила. Она просто была.

И ее влюбленные тоже начали выходить.

Не из тел моих мужчин полностью, не так, чтобы Сергей и Ингвар рухнули пустыми, а как будто свет внутри них отделился от плоти и обрел отдельные формы. Два мужских силуэта проступили рядом — один чуть темнее, с глубокой сдержанной силой дома Анубиса, второй ярче, горячее, с золотистой, почти солнечной магией дома Гора. Братья. Разные. Разделенные. Такие, какими и должны были быть всегда.

Сергей покачнулся и сразу же опустился на одно колено, тяжело дыша, Ингвар тоже дернулся, прижал ладонь к груди и зажмурился, будто в последний момент их тела все же ощутили цену того, что только что прошло через них. Но оба были живы. Живы и оставались собой.

А перед ними, в свете древней воронки, стояли те, кого мир однажды решил связать проклятием.

Бастет шагнула к своим любимым первой.

Не торопясь. Она подняла руки, коснулась сначала одного лица, потом второго, и оба мужчины закрыли глаза от этого прикосновения так, будто только теперь окончательно поверили: да, это — правда. Да, она была здесь. Да, они снова были вместе, хотя бы на этот один, нечеловечески краткий миг.

— Я люблю вас. И буду помнить вечно во всех своих жизнях. Я не перестану вас ждать, не смотря на то, сколько жизней мне потребуется, чтобы дождаться. Но я дождусь новой встречи. — сказала она.

— Мы тоже, — ответили они почти одновременно.

И тогда свет вокруг них поднялся выше.

Он обнял их медленно, торжественно, почти нежно, как обнимает то, что приходит не уничтожить, а забрать домой. Надписи на стенах вспыхнули все разом. Факелы взметнулись вверх. Пол подо мной завибрировал силой, и я увидела, как три силуэта начали растворяться в этой воронке — не по отдельности, а вместе, сохраняя касание рук, взгляд, последнюю близость.

Бастет не плакала. И ее мужчины тоже. Но я плакала за всех троих, потому что знала: это очень редкий дар — спустя века проклятий получить такой шанс вновь увидеть любимых. Я уже не представляла жизнь без своих мужчин, которых теперь точно стало на двоих больше. Потому что никто из уходивших не знал, будет ли новая встреча. Потому что перерождение — не обещание, а шанс. Потому что они уходили не к гарантированному счастью, а в неизвестность, в которую решились шагнуть только потому, что их любовь все-таки оказалась сильнее мести.

— Мы обязательно встретимся, — тихо сказала Бастет.

— Всегда, — ответил один из братьев.

— В любой жизни, — подхватил второй.

А потом их не стало.

Не так, будто кто-то погасил свет. Наоборот… Будто сам свет наконец вобрал их в себя целиком и унес туда, где больше не было пирамиды, тронов, гнили, саркофагов, древних печатей и вековой боли. Воронка сжалась, стала тоньше, выше, ярче, а потом ушла вверх тонкой золотой линией, оставив после себя только тишину и дрожащие огни факелов.

Ритуал закончился.

Я это поняла сразу. Не по словам. По телу. По тому, как исчезло внутреннее давление. Как ушла чужая тяжесть. Как магия в пирамиде перестала держать всех в напряжении и впервые за долгое время просто улеглась спокойно, как будто сама древняя усыпальница тоже наконец выдохнула.

Сергей сидел на камне, тяжело дыша, Ингвар все еще стоял, но по его лицу было видно, что держался он на одном только упрямстве. Я сама не поняла, как опустилась на колени и прижала ладони к лицу. Во мне осталась… не пустота. Нет. Во мне осталось странное, почти светлое чувство, будто через меня только что прошли чужая жизнь, чужая любовь и чужое прощание, и теперь я уже никогда не смогу быть совсем прежней.

И именно в этой тишине, уже после их ухода, пирамида содрогнулась от нового страшного удара снаружи.

Вбежали остальные мужчины. Гор и Анубис бросились к Ингвару и Сергею, Саша и Дик — ко мне.

— Нам надо срочно уходить! Пирамида рушится! — крикнул Анубис.

Саша подхватил меня на руки и побежал с огромной скоростью, будто боялся, что проклятые могло вновь вернуться.